Welcome to Paradise!

      Стоял жаркий солнечный день, воздух был переполненный пылью и всякой вонью. Он это помнит, ведь именно в этот день произошло его первое убийство, быстрое и легкое, будто ногой раздавил букашку. Впрочем, последний факт актуален, ведь это был низкого роста человечек в ярко-розовом костюме. Из-за жары у него были темные пятна под подмышками, и он потел настолько сильно, что пот пропитал и рубашку, и пиджак. Кислый запах заполнил всю и так достаточно маленькую комнату, которую он называл кабинетом — и никто не спешил открывать маленькое окно, хотя такие мысли проскакивали в голове. Они просто молчали: маленький человечек сидел в своем кресле за рабочим столом, а он стоял напротив, опершись руками об стол и хмурясь. Он зашел в здание спокойно, не выделяясь из общества, но спешно и нетерпеливо ворвался в этот кабинет, тем самым ввел человечка в испуг и волнение. Он не знает его, даже приблизительно не смыслит в личной информации. У него есть задание ― и он должен его выполнить. И он знал, что не ошибся, будто чья-то рука ему указывала, будто сам сэр Великобритания наблюдал за ним из Небес и указывал своей изящной и светлой рукой путь, хаха!       — Билл Кейси планирует в одиночку дать отпор коммунистической империи, — сказал он и хрипло рассмеялся. ― Ты знаешь, он служил в Управлении стратегических служб. Еще он был председателем Комиссии по ценным бумагам и биржам. Тертый калач, стреляный воробей. Мой отец раньше играл с ним в гольф. Он говорил, что никогда не встречал большего простака, ― вот что сказал меленький человечек в розовом костюме.       И после он сидел в коридорчике ― небольшого размера, скудно обустроенном, с несколькими стульями у стены. Америка нетерпеливо стучал пальцами об колено, обтянутое черными брюками. Нога на ноге, и одна из них покачивается под ритм какой-то мелодии, которая звучала лишь в его голове. Он откинулся спиной назад, взгляд забегал по нежно-зеленым стенам, затем по дешевым картинам в деревянных рамках. Послышался скрип двери, из кабинета вышел человечек в розовом костюме и, даже не осмотревшись, пошел по коридору. Это его момент, его акт на этой старой и бедной сцене. Действие. И Харрис встал, снял пистолет с предохранителя и ловко выстрелил в маленькую бритую голову, продырявливая ее пулей. Противоположная часть лица разорвалась и забрызгала ближайшую стену, ― и нежно-зеленая стена стало ярко-алой. Большие капли крови спешно стекали вниз и прятались между досками пола, чуть меньше капли никуда не торопились, медленно изгибались по неровной стене.       И зацарствовала тишина. Очень громкая тишина, которая давила на перепонки ушей, особенно после такого оглушающего пострела. Такая внезапность немного удивила Америку, однако ни его дыхание, ни пульс нисколько не участились. Сердце спокойно перекачивало кровь, а легкие принимали воздух так же, как и десять минут назад.       ― Он стоит на пути Альянса. Это все, что мне сказали, и это все, что я могу рассказать тебе. Большего нам знать не надо, ― так говорил ему Великобритания, соблазнительно шептал на ухо, как змей, будто подталкивая на грех. И Эндрю не задавал вопросы, ведь в этом не было надобности: ответов не получил бы, да и не хотелось падать в глазах Вильяма. ― Просто невестись к нему и разнеси башку, ладно? И не провали задание, хорошо?       И он не провалил. Любой ценой бы его выполнил. От этого зависит не только его жизнь, Вильяма или Кристиана, а всех ― абсолютно всех граждан США, ведь так?       Харрис был уверен в своей правоте. И продолжил жить одним днем, порой просто существуя. Постоянно перемещался из одного гостиничного номера в другой, в брошенную квартиру где-то в захолустье, в полуразрушенную усадьбу на окраине города. Ел в ресторанах, наблюдал за тем, как приходят и уходят люди ― люди из компании. И достаточно было лишь одного взгляда, чтобы он понял, кто ветеран или новичок, кто старожил или пушечное мясо…

***

      Серое небо навевало не лучшие мысли, оно выглядело готичным и несколько депрессивным из-за больших туч, которые с тяжестью несли воду и скапливались на одном месте. И как бы солнце не пыталось пробраться сквозь них ― попытки были тщетными. Из последних сил, теряясь и растворяясь, к облакам пытались прикоснуться пучки дыма, которые выпускал Харрис после каждой глубокой затяжки кубинской сигаретой. Что он здесь делает? Почему снова сюда вернулся, если мог после задания прийти в роскошную и уютную комнату в отеле, принять охлаждающий душ, выпить виски и лечь отдыхать, наконец-то забывши о боли в ногах? Но нет, проехал десятки километров, и еще километров три прошел пешком, прежде чем добрался к разрушенной каменной церкви, спину которой охраняли громадные и темные ели леса. И вот сейчас он сидит на входных ступенях, морозит задницу и содрогается при каждом прикосновении капель дождя, а сзади на ухо шепчет деревянная дверь, которая при каждом дуновении ветра издает жалобный скрип. Он поднял свои разноцветные глаза к небу, издал хрип и откинулся спиной на стену. Холодно. Пусто. Где-то внутри его груди распространяются дендриты. Красиво и больно. И невыносимо холодно. Рука спустилась вниз, безжалостно сжала клочок бумаги, исписанный грубым и странным почерком. Америка поднял его и устремил взгляд на строфы, очередной раз перечитывая содержимое.

Никарагуа Манагуа

      Здравствуй, Франция.       Письма идут слишком долго, не хватает терпения ждать, чтобы нырнуть в твои слова с головой и растаять, как снег при приходе столь прекрасной и чарующей весны. А почерк ― он подобен на глоток чего-то сладостного, но и горячего, опаляющего горло. И я жду этого, чтобы почувствовать весь спектр, всю палитру этих чувств, а после снова голодать и ждать.       Что-то потянуло на лирику, да?       Впрочем, ты же любитель этого, да? Вся твоя сущность излучает что-то такое лирическое, красивое и подобное на барокко.       Я несу бред? Ха-ха! Бутылка хорошего виски всегда делает свое дело, за это и не жалко вытянуть деньги.       Впрочем, я уже и расслабился. Расслабился говорить в письмах к тебе все, что на душе, говорить все, чего стыжусь и… и быть таким сентиментальным.       Не смейся!       Это нисколько не смешно!       И нет, это не Никарагуа сделала меня таким. Хотя, может, и сделала, и я это узнаю после того, как вернусь домой, после того, как прочту все эти письма.       Я бы хотел тебе показать здешние места. В них нет чего-то красивого, им не приписываются какие-то стили. Они просто существуют, просто строились и стоят, как крыша для людей. Не больше. Их никто не рисует, не фотографирует, не любуется. Но есть в них что-то особенное. Вероятно, мне стоит об этом еще подумать и чуть позже, может, дам логичное продолжение для этого факта.       Вероятно, нам было бы хорошо здесь быть. Хотя, как я упоминал выше, ты слишком красивый для этих мест, они тебе не подойдут.       Если перейти к делу, то все у меня в порядке.       Вероятно, это же ты и слышишь от Великобритании.       Но в меньших подробностях.       И я понимаю его. Понимаю его желание отгородить тебя от этого ужаса, грязи и насилия. Ты ведь… Агх! Да ты понял, все понял. Зачем мне говорить одно и то же в каждом абзаце?       Впрочем, все не настолько и плохо.       Устранять людей не настолько страшно, лишь немного грязно. Но это имеет свой смысл, свою политическую и финансовую пользу. Однако недавно я заметил, что это имеет свои несколько неполезные последствия ― ширятся наркотики, а именно ― курительный кокаин. Пока что я не знаю, с какими факторами это связано, но оно и не мешает моей работе.       Также отвечу на твой вопрос: «Я убил двадцать пять человек».       И это только начало. Однако это статистика. Если бы это был один человек, то, может, меня мучила совесть, но не сейчас. Явно не сейчас.       И трупов так много, Франц. Когда я приезжаю на место, вонь стоит метров на триста. Мексика говорит, что это нормально, ведь хоронить негде, жара, но он придумал как его хоть чуть-чуть скрыть. Лилии. Он достал туалетную воду с запахом лилии и всегда обрызгивает ими тела, отчего трупный запах хорошо прячется и в воздухе витают нотки цветочного запаха. Ха-ха прости, но это намного лучше и даже несколько приятнее.       Ох, кстати, не сказал. Мексика ― он в том же полигоне, что и я, только хирург.       Я удивлен, что столько времени его не замечал, но, оказывается, он все это время щеголял возле меня, везде был и принимал участие. Как призрак, честное слово! Сам по себе он человек не плохой, но нам явно не по пути и не крестить детей.       Впрочем, пока что вот так.       Как поживаешь ты? Чем занимаешься?       После прочтения моего письма ты можешь подумать, что я хочу сразу же получить ответ. Да. Это так. Но я не настаиваю. Ты можешь написать его в любое время, столько, сколько желаешь.       Америка фыркнул, отложил письмо и сделал затяжку, прежде чем выбросить сигарету и придавить ее носком обуви. Он с тяжестью поднялся, осмотрелся и зашел в церковь. Здесь пахло плесенью, ветер своевольно бегал по комнате, из одного окна в другое. Ничто ему не мешало, ведь стекло давно было разбито и лишь шторы едва колыхались. Темно, однако ничто не мешает рассмотреть пыль, витающую в воздухе. Он осмотрелся, неуверенно ступил вперед. Послышался скрип половиц, но это нисколько его не остановило. Америка лишь содрогнулся, когда слух уловил крик дикой птицы, однако он все же подошел к алтарю, провел кончиками пальцев по нему, собирая пыль. На ровной деревянной поверхности остались следы пальцев.       ― Что же со мной происходит?.. ― пробормотал он и зажмурился. Хотелось кричать ― настолько его переполняли чувства, которые раздирали его на частички. Так невыносимо и… хорошо, ведь что-то лелеяло душу и расслабляло его тело. Но вот что?       На этот вопрос ему еще следовало найти ответ, потому он рушил с места, вышел из церкви, подхватил письмо и пошел вдаль, к своей машине, которую припарковал далеко, возле трассы.

***

Соединенные штаты Америки Вашингтон

      Я несказуемо рад получить от тебя письмо!       Твоя правда, письма слишком долго идут, и я уже успеваю соскучиться по тебе. Но ничего не поделаешь. В такой ситуации Великобритания сказал бы: «Или так, или никак». Впрочем, прав.       Будет глупо, если я буду отвечать реакциями на каждое твое предложение (или нет?), потому быстро пробежимся по твоему письму и перейдем ко мне.       Ох, Америка!       Знал бы ты, насколько мне понравилась твоя лиричная сторона, хаха! И попробуй теперь писать мне иначе! Ради этого я готов складывать деньги в конверт и отправлять их тебе, чтобы ты баловал себя хорошим виски! А как поласкал меня словами… Я аж засмущался и весь покраснел, ха-ха.       И да, не забудь написать о местах, которые тебе так понравились. Может, даже открытку отправишь, но только что-то красивее и увлекательнее, чем Париж?       Будь осторожен, Америка. Там слишком опасно и то, что ты о всем рассказываешь с неким позитивом и энтузиазмом… меня пугает, заставляет ежиться и кожу покрываться мурашками.       Если говорить обо мне…       То особо ничего не изменилось.       А что ты хотел услышать?       Что Великобритания наконец-то закончил работу и решил со мной отправиться… куда-то? Может, в Турцию или Гавайи? Ха-ха, это смешно, ведь его работе и конца не видно, он лишь о ней и торочит, однако… однако не важно. Забудь.       Я поживаю так же, как и вчера, и позавчера, и неделю назад. Меняется лишь погода и отцветают деревья. Это не особо меня волнует и вводит в печаль. Если бы я чем-то занимался увлекательным, то жизнь вовсе казалась бы водой, которая мгновенно протекает сквозь пальцы. А так… так я все замечаю, потому все не настолько плохо.       Впрочем, больше мне нечего тебе сказать, потому, вероятно, до следующего письма, Америка.

С уважением Франция Жду и целую в щечку

***

      Сколько времени он здесь пробыл? Господи, дайте кто-нибудь ответ на этот вопрос! Невыносимые слова, которые заставляют голову болеть, будто тянут за волосы, медленно растягивают кожу, ― и мучают, мучают, мучают!       Как же он заебался.       Просто за-е-бал-ся!       Ха-ха-ха, умора.       Тело Америки содрогнулось, кожа покрылась мурашками, и он нехотя открыл глаза. Темно. Вроде бы ночь, за окном тоже темно, но воздух жаркий, слишком паркий, что его рубашка даже прилипла к спине. Он снова содрогнулся, зашипел и схватился за предплечье. Руку что-то укололо, однако быстро исчезло и он лишь слышать недовольное бурчание над ухом.       ― Хей, осторожнее, сам же насадился на иголку, ― голос знакомый, хриплый, однако будто так далеко, где-то в прошлом. Харрис постарался сфокусировать взгляд, сосредоточиться на человеке и на своих чувствах, которые внезапно быстро менялись, как кадры, что он и не успевал хоть один словить взглядом. ― Ну ты погляди, уже поймался в сети, ― голос перешел на шепот, такой ласковый, соблазнительный и теплый, что казалось, будто он принадлежал совсем другому человеку, отчего Америка прислушался, ― и насторожился, как только почувствовал необычайно теплую руку на своей груди, которая плавно и медленно начала спускаться все ниже и ниже. ― Таешь у меня на глазах, Аме.       ― Кто… ты? ― едва выдавил он из себя, как с губ сорвалось оханье, когда рука сжала его бедро. Перед глазами начали мелькать мушки, которые он хотел послать подальше к черту, однако среди всего этого хауса он смог различить серьги: совсем небольшие, самые обычные, подобные на перышка птички, красные, но среди всего, что его окружало, именно они так сильно выделялись.       ― Мм… Ты обижаешь меня, Аме. Столько дней, даже год прошел, а ты меня вот так забываешь, ― голос показался ему с нотками обиды, однако серьезного внимания Эндрю этому не придал. ― Ладно, я тебя прощу. Как-никак, ты сейчас под хорошим кайфом.       Америка зажмурился. Сколько, черт возьми, прошло времени? Он явно не пару минут под кайфом. А часы. Если не дольше. Однако, когда это началось? Наверное, полгода назад. Именно тогда, когда его начали разрывать изнутри чувства. Очень много чувств, целая палитра, которой он не может найти место на холсте, потому они пожирали его изнутри. Медленно. Мучительно. Заставляли его все бросить и вернуться обратно, в Вашингтон. Но ради чего? Разве кто-то там его ждет? Там пустой и холодный дом. Ни друзей, ни родственников. Однако разве разум может понять сердце? Явно, нет. И все же было еще что-то. Усталость. Усталость от ежедневных заданий, команд и… убийств. Его тошнит от видов трупов, крови, органов и прочего. Он чувствует невыносимую усталость, и лишь ждет того момента, когда голова прикоснется к подушке и он сможет уйти в забытие, чтобы потом проснуться и снова ждать ночи, окончания дня. И так по кругу, будто шлюху. Вот так и он. И ему это надоело. Конкретно. Именно тогда он и взялся за эту дрянь. Конечно, не сам. Ему помогли с невероятной охотой.       Мексика.       Этот гаденыш сразу нашел с ним общий язык, не жалел сил, чтобы достать что-то интересное и разделить с ним.       Как же быстро он на это подсел. Всегда критиковал наркоманов, а теперь сам ничем не лучше.       Однако, он все еще уставший.       Он закрыл глаза, поерзал на полу и постарался расслабить тело. Слишком напряжен. А больше всего ему хотелось уснуть. Хоть на пару минут. Снова забыться.       ― Отъебись от меня наконец-то! ― его терпение лопнуло. Руки, которые быстро и любопытно скользили по его телу, начинали раздражать, потому он их оттолкнул. Но по звуку понял, что перестарался, ведь послышался грохот и шипение. Он чертыхнулся, тихо извинился и отвернулся, обняв себя руками, стараясь унять злость.       ― Тише-тише, успокойся, ― руки Мексики взяли его за плечи, выровняли и посадили устойчивее.       Он не мог успокоиться. Каждая клеточка его тела была возбуждена, требовала где-то реализоваться, что-то сделать, и от этого противоречивого чувства он заныл.       ― Мысли возвращаются к нему, да? Я же говорил, что- ― не успел он договорить, как почувствовал на своем лице кулак. Из носа рванула кровь, и Мексика схватился за него руками, зашипел, как змея, чертыхаясь. ― Свихнулся! Ты свихнулся! Что бы я еще тебе помогал! ― голос не щадя бил по ушных перепонках Америки, от чего он попытался закрыть их руками. «Заткнись, просто заткнись наконец-то!» ― кричали его мысли. ― Сам разбирайся со своими проблемами и ищи травку у кого-то другого!       «Славно… Да мне только в радость!» ― думалось ему, но мысли застыли, разбежались, как будто испугались громкого хлопка дверью.       Застыла тишина.       Харрис неуверенно попытался убрать руки от ушей, прислушиваясь. Определенно, Мексика ушел. Он остался один, и это немного успокоило. Наконец-то он смог сесть удобно, прикрыл глаза и решил все-таки вздремнуть, ведь сон мягко обволакивал его сознание, утягивал куда-то вниз, во что-то вязкое и неприятно-теплое. Здесь все было черное: и стены, и пол, и потолок. В такой вот коробке, если так можно сказать, не было ни окон, ни мебели, абсолютно ничего. Стоит сказать, ему часто снится это черное помещение. Наверное, с того момента, когда он прилетел в Никарагуа. Только… сегодня что-то было не то. Может, это наркотики сыграли с ним плохую шутку и теперь просто игрались с ним, как с куклой? От этого чувства становилось тошно, он поежился, обнял себя руками, как будто температура внезапно упала градусов на десять. Эндрю постарался осмотреться ― вроде бы ничего не изменилось. Он открыл рот, попытался выдавить хоть звук, но слова застряли на кончике языка, никак не могли перевоплотиться на звуки, которые ему так требовались, так нужны были.       ― Аме, когда же ты вернешься домой? ― голос раздался сзади спины, от чего Америка вздрогнул, быстро развернулся, но… никого не увидел. Пусто. Но он точно уверен, что звук был именно там, за его спиной. И волосы на затылке вставали дыбом, когда он понимал, что это может быть человек не с лучшими планами на него.       ― Кто… здесь? ― Харрис осторожно повертелся вокруг себя, взгляд пытался найти хоть что-то. Почему он так волнуется? Это же сон. Просто сон. Проклятый сон под действием наркотиков! ― Покажись мне!       Как будто по велению его голоса буквально перед носом появилась тень. Ее контуры плыли, но она была ниже Аме, и, на чудо, не черная, а едва серая, отливаясь небесно-белым. Что-то в ней было знакомое, и это жутко пугало Эндрю. Тяжело узнать в тени хоть что-то, даже если сощурив глаза, пытаясь сгладить ее контуры.       ― Ты меня не узнаешь? ― голос показался ему с ноткой обиды, но… таким наигранным. Кто же он? Чья эта манера речи? ― Я же жду тебя. Жду ежедневно, каждый час, минуту, секунду. Засыпаю с мыслями о тебе, с желанием поскорее тебя увидеть. И даже если наша встреча будет обречена на горе… Ты ведь знаешь это, да? Между нами ничего не может быть, никогда, ни ранее, ни сейчас, ни потом, мой дорогой.       ― Ты… Ты… ― язык заплетался, слова терялись, бушевали внутри его головы, разбежались, как испуганные куры. Тонкие брови задрожали, нахмурились, глаза быстро и со страхом забегали. Нет. Только не он. Сколько раз он пытался его забыть? И все настолько безуспешно.       ― Да, я, Франция, ― очертания тени начали сглаживаться, вот появился аккуратный носик, его такие любимые и нежные кудри, которые были подобны на игривые лучики солнца, и эти восхитительные, завораживающие черты лица и тела. Наверное, видя его перед собой даже темнота вокруг больше не пугала. От Франции веяло теплом и весной, хотелось прижаться, однако все мысли отговаривали, пытались отстранить. ― Снова отталкиваешь меня, Аме? Почему? Если у нас есть минуты быть такими, какими мы есть, с теми чувствами, которые нас разрывают, то почему бы ими не использоваться, хоть даже после нас настигнет наказание? Или лучше жить молча, страдая от боли в груди, но жить, дышать, пить и есть?.. Но разве это будет жизней? Нет, Аме… Может, ты и будешь жить, но я буду существовать. Так же, как сейчас, и месяц назад, и год… Сколько времени я существую? Наверное, никто не сможет дать ответ на этот вопрос. Хотя с каждым днем я прихожу к нему. Он рядом, но я боюсь посмотреть ему в глаза, ведь если так произойдет… смогу ли я и дальше существовать? ― его руки прикоснулись к холодным щекам Эндрю, нежно погладили, спустились ниже, провели подушечками пальцев по шее, прежде чем обхватить запястья. ― Пойдем. Пойдем со мной, Аме. И все будет хорошо.       Харрис попытался сглотнуть вязкую слюну, которая была барьером, не позволяя и слову вырваться из горла. Ноги с превеликим усилием сделали шаг, тело ему казалось чем-то большим, тяжелым и таким несуразным. Его глаза заслезились, когда внезапно среди тьмы появился проблеск. И внезапно его тело охватила дрожь, он постарался освободить свои руки, но все было тщетно: чужие руки сжимали его запястья, затем скользили по рукам и прикасались к щекам. Холодные. Жутко холодные. Ему показалось, именно такие руки у смерти.       И в мгновение все пропало, будто фильм закончился и ему следовало лишь встать и выйти из кинотеатра. «Представление закончено, дорогие зрители. Не забывайте свои вещи и детей». Да, этот эпизод явно закончен для него, и следовало лишь выйти из помещения, почувствовать прохладу улицы и не спеша пойти домой, довольствуясь вечерним городом и шумом машин.       Глаза, казалось, будто были залиты чугуном, но с большим усилием он все-таки смог их открыть. Белый потолок. Прохлада. Запах медикаментов. Ох, черт… Как он накидался.       ― Дорогуша, добро пожаловать обратно к жизни!       Америка скривил губы.       ― Обратно к жизни… ― прошептал он и прикрыл глаза.       Конечно, это Мексика. А кто же еще достанет его из того мира и вернет обратно к жизни?