Затерянные в тумане

Городская тюрьма

Опрятная и довольно ухоженная комната; новое, пахнущее свежестью постельное бельё на простой металлической кровати с ровным матрасом. Скромный на вид стол — идеально чистый с ровной стопкой белой бумаги и несколькими дорогими перьевыми ручками рядом. Можно было бы принять это место за нарочито аскетичную квартиру богатого писателя: чистота, дорогие письменные принадлежности — красивая кремовая бумага оттенка слоновьей кости будто ждала касания острия пера, вензелей и идеального почерка. Если бы только не зарешеченное маленькое окошко под самым потолком над рабочим столом и не огромная решётка с "дверцей" для еды вместо двери, это место казалось бы выдержанным и до поразительной свежести свободным. Какая ирония. Для человека в этой комнате это место сейчас именно таким и казалось. Мужчина, сидевший на кровати расслаблено и уверенно, однако с довольно прямой осанкой, читал свежий выпуск газеты. Запах от страниц и нелепая череда букв заполняли всё его внимание в тот момент, когда из коридора послышалась какая-то возня. — Приказ перевести его сюда... — послышался негромкий обрывок фразы. Мужчина медленно, неспеша несколько раз сложил газету ровным квадратиком и, отложив её в сторону, плавно поднялся, с ленивым отрешённым интересом взглянув в коридор. Ещё одно "окошко" для новостей, помимо наивных статей в ежедневной газете. Интересно, кого привели на этот... Двое неизвестных в форме — явно из другого крыла тюрьмы — под руки буквально тащили полубессознательного парня на грани болевого обморока. Однако это не особенно волновало бы самоуверенного мужчину, если бы этот парень не был... — Т... ты? — Приказано поместить его... о, вроде, сюда? — третий из молодых мужчин при исполнении обошёл делегацию, сопровождавшую обмякшего в руках служителей закона парнишку, и сверяясь с документом, внимательно посмотрел на невидимую изнутри комнаты табличку над дверью-решёткой перед камерой мужчины. А тот, в свою очередь, будто забыл слова. Такое он испытывал лишь раз в жизни — когда, вернувшись в свой особняк, нашёл Уилла на чердаке. На спокойном лице мелькнула странная тень, а после — удивление. Надзиратели отпирали его камеру. К нему никого никогда не должны были подселять — такой ведь был уговор... — Что ж, мужик, теперь это — твой новый сокамерник. Хотя, судя по пацану, ненадолго, ха? В голосах людей в форме не слышалось ни надменного сарказма, ни сожаления. Это не было "остроумной" шуткой. Просто невпопад брошенный комментарий. Парни явно порядком задолбались на этой работе. Трое мужчин при исполнении исчезли так же быстро, как и появились, надёжно заперев камеру за её новым "жильцом". Изувеченный парнишка в рваной одежде на полу его камеры слабо шевельнулся: — Р...эй... то есть, Джарэд. Это ведь... твоё имя? — голос... хм, его не было. Парень хрипел, с большим трудом выдавливая звуки сквозь сорванные связки. — Гляди-ка... ха?.. я вспомнил... — Кто. Кто это с тобой сделал? — голос патокой затекал в сознание и в то же время ритмично и настойчиво выстукивал каждое слово. — Наконец я попал сюда. — на одном выдохе шепнул парень и обмяк, прекратив вялые попытки шевельнуться. Из его пальцев выпал смятый цветок орхидеи. Брюнет лежал на животе, левой щекой на холодном полу. Прикрытые чёрные ресницы остро контрастировали с бледной кожей и чёрными кровоподтёками на шее в форме чужих рук. Коротко остриженные — как у большинства заключённых — волосы, порезы на руках и теле, разбитая бровь, губа, скула — парня явно умыли перед тем, как тащить сюда: казалось, кровь остановили совсем недавно. Если бы его не помыли, за кровью вряд ли виднелась бы светлая кожа. Вся одежда в беспорядке, покрыта уже потемневшими, подсохшими багровыми пятнами. — Кто. Это. С тобой?.. — Н... не важ... — парень из последних сил попытался шевельнуться, и окончательно притих. — Дэй? — прежде единоличный обитатель данного места помолчал пару мгновений, но брюнет на полу так и не шевельнулся. — Дэй! — мужчина, сдержано стоявший неподалёку от "вброшенного" в его камеру парня, по-прежнему практически не меняя ни позы, ни выражения лица, до побелевших костяшек сжал руки, слегка ухмыльнувшись на одну сторону. Он в два резких шага оказался возле бледного неподвижного парня, присев рядом. Чётким движением одной руки сжав его тонкое светлое в чёрных следах от чужих рук запястье, а вторую — поднёс к тонким серым губам — под нос, проверяя наличие дыхания. Мужчина едва заметно утвердительно кивнул каким-то своим умозаключениям, и направился ко входной решётке-"двери", просто переступив неподвижное тело. — Эй, вы. Выпустите меня. Время "прогулки". ... — Меня слышно? ... Мужчина со всей силы навалился на решётку, толкнув стальные прутья двумя руками, и она загрохотала на весь коридор — один раз. Второй. Третий... спустя примерно четыре удара в другом конце коридора послышались шаги. — Ну что там?! Не поделили свои хоромы? — Почему мой сокамерник в полумёртвом состоянии? В какой камере он сидел? С кем? Отвечай. И открывай дверь, пока я сам её не открыл. — Вы поглядите, какой смелый! Ты чего о себе возом... — Заткнись. — к человеку в форме быстрым шагом почти подбежал его коллега. — Ты совсем кретин? Не знаешь, с кем говоришь?! — С кем?! Он — за решёткой! — Заткнись-заткнись-заткнись!.. ты ничего не понимаешь. Вали в каптёрку. Я тут сам. — Что?! — Под трибунал хочешь? — негромко сказал кто-то третий из невидимой части коридора низким уверенным голосом. — Бля, хрен с вами. Экая цаца. — и первый надзиратель удалился в сторону невидимого комментатора, махнув рукой — туда же, откуда пришёл. — Простите, он новенький. Позже я сам решу этот вопрос. Что Вы хотели? Мужчина, едва повернув голову, оглянулся на парня, лежавшего на полу его камеры, указывая взглядом на предмет обсуждения. — Что это? Кто в этом виноват? В какой камере он сидел? За что? — Это, похоже, какая-то ошибка. Мы сейчас же уберём его. — Не смей даже прикасаться к нему. — обволакивающий голос был размеренным, он не ускорялся, хотя и слышалось, что каждое слово произносится с нажимом. — Открывай. Где тут у вас госпиталь? Позови лучшего доктора, кто есть. Пока я сделаю звонок, он присмотрит за парнем. До тех пор, пока не приедет мой специалист. И... расскажи-ка мне по-подробнее, как так вышло, что мою Орхидею так изувечили?

***

Изящная галерея освещалась с обоих сторон высокими окнами. Рядом с оконными рамами на полу стояли вазоны с живыми цветами удивительной красоты. Вдоль ряда цветущих растений прогуливался аккуратный уверенный мужчина рядом с очень опрятным и изысканно одетым мальчиком. Выражения лиц у обоих были спокойно-нейтральные, движения — очень чёткие, выверенные, без намёка на спешку. На ребёнке такое спокойствие и взвешенность смотрелись очень неестественно. Будто разум взрослого каким-то загадочным образом поместили в крошечное тело маленького мальчика. Оба они были поглощены разговором, казалось, во многом проходившим в тишине — в паузах между фразами, вдохами, взглядами. — Как ты себя чувствуешь после недавнего концерта? Ты поговорил с кем-то из фанатов? — В этот раз... было спокойнее, чем раньше. Я поговорил с тремя фанатками. Неприятные на вид, от них пахло очень сладкими духами — меня до сих пор тошнит от этого запаха; слишком настырные, в дорогой одежде. Но мой агент был доволен. Вроде бы. — И что ты думаешь на этот счёт? — Я рад, что это закончилось. — Что поделать, это работа. Иногда приходится делать что-то не совсем приятное. Думаю, тебе может помочь задерживать на несколько секунд дыхание перед такими встречами. И сама встреча будет на это похожа — как задержать дыхание, чуть-чуть потерпеть, и вновь начать дышать — делать то, что тебе нравится. — У тебя с работой так же? — сразу же спросил мальчик. — Бывает и такое. — мгновение подумав, ответил мужчина. — А со мной? Тебе трудно со мной? Так же приходится "задерживать дыхание"? Тебе со мной... неприятно? — Нет, что ты. Ты очень приятный клиент. — Ты ведь всё равно сказал бы это, даже если всё совсем не так? Профессиональная этика. Я слышал об этом. — Ты очень умный мальчик. Но именно из-за этого с тобой мне очень интересно. При всей "профессиональной этике" я тоже могу выбирать клиентов — а не только они — меня, как специалиста. И я отказываюсь от встреч, если мне клиент не слишком интересен. Исключением могут быть только особенно влиятельные люди — просто потому, что сотрудничество с ними мне выгодно ещё по какой-то причине. С тобой мне действительно интересно. Людей с моей особенностью не очень много. — То есть, тебе со мной интересно потому, что мы похожи? — Не только. Ты такой юный, но уже настолько умён. Ты уже работаешь — а это непростой опыт. К тому же — твои таланты, твоя игра на скрипке. Ты очаровательный и очень интересный мальчик. Меня привлекает то, что я могу дать тебе. А так же твой уникальный взгляд на вещи и жизнь в целом. — Ясно. — Может, хочешь спросить о чём-нибудь? — Если ты не против. — Я всегда не против, Дэй, милый мальчик. — Тогда... что это за цветы? — О, это? Это — орхидеи. Интересный факт: некоторые из них растут на коре других деревьев. Красивые, не находишь? — Очень красивые. Жаль, я не такой. — Не такой, как орхидея? — Да. Не такой красивый. — С чего ты это взял? Ты красив. Но всё-таки, я не совсем понимаю. И зачем же тебе — человеку — быть похожему на цветок? Мальчик поджал губы и, немного помолчав, с усилием сказал, отвернувшись: — Будь я одним из этих цветов, ты бы смотрел на меня каждый день. — Если бы маленький маэстро всё-таки посмотрел на своего психотерапевта в этот момент, он бы заметил замешательство, мелькнувшее на лице мужчины всего на одно мгновение. — До чего очарователен. Такая непосредственность. Ты ещё слишком юн для таких комплиментов. Признаться, я даже не ожидал. — Прости. — Разве у нас с тобой не было такого правила: "никаких извинений"? Наши встречи — искренние, это главное. В первую очередь для тебя самого. — Как скажешь. — Ты... не хочешь повернуться ко мне лицом? Так и будешь всё время смотреть в другую сторону? — Я не могу. Не могу повернуться. — Ладно, главное, чтобы тебе было удобно. Знаешь, я тут вот что заметил. Я называю тебя Дэй, верно? — мальчик съежился и молча кивнул, поджав губы в подобии улыбки. — Это созвучно со второй половиной названия этого цветка. ОрхиДея. Как тебе такое имя, мой очаровательный маленький цветочек?

***

Молодой черноволосый парень неполных двадцати лет медленно сполз по стенке собственной гримёрки на пол. Гладкий шёлк волос распадался из недостаточно тугого хвоста нефтяными прядями. Веки, обрамлённые длинными чёрными ресницами, полуприкрыты. В руках — шприц, в глазах — густой туман, и сладковатый привкус на корне языка. Так спокойно, мягко. Немного кружится голова. Ещё совсем немного. Сегодняшний концерт будет длиться всего полтора часа. Главное не уронить скрипку, как в позапрошлый раз. Хотя он вколол меньше, чем тогда. Всё должно обойтись. — Рендэй! Вы... Вы опять за старое?! Что это?! Откуда Вы это достали?.. — Не ругайся, Рож, я всё сделал правильно. В этот раз проблем не будет. Просто помоги мне одеться... прошу, сам я не справлюсь. — Одеться Вы не сможете, а полтора часа на скрипке отыграть — сможете?! — Смогу. Полуторачасовой концерт — ерунда. — После концерта будет афтерпати. Не забудьте раздать автографы! Вы меня слышите?! — Слышу. Я тебя слышу. Не нужно так кричать... Странный круговорот вещей, шагов и людей закончился на яркой вспышке софитов и громких аплодисментах. Что он должен был играть первым?.. Потрясающе красивый чуть бледный черноволосый парень огляделся. Яростный свет жёг его глаза, но он не щурился. Он вспомнит и начнёт играть. Пройдет полтора часа и снова будет тихо и спокойно... Внезапно сердце остановилось, прекратив стучать. Рендэй Руолан — гениальный скрипач — замер на сцене, как каменное изваяние. Между яростными полосками света от концертных прожекторов он увидел одно единственное лицо — так ярко, как никогда. Это лицо часто снилось ему. По меньшей мере десять лет он не видел этого человека. Хотя во снах тот являлся юноше почти каждую ночь. Редкой формы губы беззвучно что-то повторяли. Сосредоточившись, Рендэй смог прочесть по этим губам лишь "Сен-Санс..." и "Рондо". Верно. Он ведь должен играть К. Сен-Санса, Интродукцию и рондо-каприччиозо. Пальцы сами встали на струны, смычок ходил в нужный такт. Как хорошо, что сегодня он играет соло — даже без концертмейстера. Неслыханно, но это — прихоть организаторов. Хорошо что хоть поставили микрофон и скрипку не отобрали. А то эти тенденции с "естественной", "чистой" и "настоящей" музыкой скоро вынудят музыкантов обходиться и вовсе без инструментов. Не важно. Пальцы как безумные прыгали по струнам, смычок плакал, топорщась в разные стороны перетёртым конским волосом. А глаза искали в толпе между сияющих лучей лицо этого мужчины. Этот человек почти не изменился. Тонкие губы раз за разом "подсказывали" парню, которая композиция на очереди. Рендэй менял смычки, привычно отбрасывая в сторону пришедшие в негодность и принимая новый из рук подошедшего работника кулис. Смена смычка происходит не слишком часто, что зависит во многом ещё и от того, что именно он играет. Но сегодня — что он только ни играл. Мендельсон. Крейслер. Вивальди. Паганини. Шуберт... Рендэй не заметил, когда знакомое лицо, хитро улыбнувшись, сменило тактику. Называемые композиции уже не присутствовали в программках слушателей, испуганно притихших и взрывавшихся восторженными аплодисментами после каждой новой неожиданной пьесы. За кулисами творился сущий бедлам. Организаторы и его агенты не знали, что им делать. Они пытались крикнуть исполнителю, что он играет не то, махали руками. Была даже мысль опустить занавес, но это испортило бы финал концерта. Суфлёр, долженствующий напоминать музыканту программу вечера, беспомощно рылся в записях, не находя исполняемых мелодий ни в одном из списков. Ноты перед музыкантом на стационарном пюпитре не переворачивались за этот вечер ни разу. Концерт длился более двух с половиной часов. Публика была в восторге. Организаторы и менеджер с агентами — в ужасе. Но высказать всё это музыканту лично они не смогли: Рендэй покинул сцену, спустившись прямо в зал, приглашая всех зрителей на афтерпати лично. Никто не ожидал от скрипача такого открытого социального поведения. Милые улыбки, посылаемые безликим людям куда-то в туман вокруг него. Несколько подписей на подставляемых предметах и бумагах — не глядя. Он искал его. Исключительно его. — Дорогой маэстро, а мне вы дадите свой автограф? Сегодняшняя программа... соответствовала всем моим самым смелым мечтам — и даже немного превзошла их. — Мягкий спокойный голос вскружил голову. — Я не дам Вам автограф. Не сейчас. — парень схватил руку, протянувшую аккуратный блокнот с перьевой ручкой, за запястье, сминая в тонких чуть измазанных канифолью пальцах изысканный манжет. Рендэй потащил мужчину, увлекая сегодняшнего самого особенного гостя за собой. — Куда мы направляемся? — А Вам не хочется покинуть это душное столпотворение? Тяжёлый запах духов, настырные люди. А Вы... Вы всё так же красивы, каким я Вас помню. Мужчина жестко перехватил тонкие запястья скрипача, приблизившись почти вплотную лицом к лицу. Маэстро коротко вздрогнул, испуганно облизал губы, но после короткого дрожащего вздоха с готовностью закрыл глаза и замер. — Странно. Алкоголем не пахнет. Что ты принял, Дэй? — Простите, Джаред. Нет, я не пил. Это другое. — И что же? — Я покажу Вам если пройдёте за мной. — Зачем мне идти за тобой? — Я ведь сделал всё, что Вы просили, не так ли? Я сыграл каждую пьесу, что Вы называли сегодня. — Дэй так же, на манер своего собеседника, приблизился к его лицу вплотную, коснувшись кончиком своего носа чужой щеки. — Я прошу тебя, Джаред. Идём со мной. Я устал задерживать дыхание все эти десять лет. Позволь мне вздохнуть. Идём со мной... — чувственно выдыхал парень в ухо замершего перед ним мужчины. Они стояли так близко. Так близко! Хорошо, что никто не видел этого и не смог помешать. Рендэй скомкал в пальцах аккуратный воротник чужого фрака, в надежде больше не выпускать жёсткую ткань из рук. — Хорошо, маэстро. Как скажешь. Так куда мы пойдем? — мягкий обволакивающий голос сводил с ума. Они уже покинули здание, где проходил концерт и Рендэй юркнул в какой-то безлюдный переулок с разбитым фонарём — во мрак. По грязной пыльной кладке тротуара — в начищенных до зеркального блеска концертных туфлях. Скрипачу, задыхавшемуся все эти долгие годы, теперь будто некуда было дышать — лёгкие были переполнены, хотелось кричать, смеяться, плакать от счастья и... — Что ты творишь? Дэй, что ты принял? — Тебе не понравилось? — Напротив. Твой чувственный поцелуй — невероятно приятный подарок в этот чудесный вечер. Но что это на тебя нашло? Почему ты?.. — Если тебе нравится, то просто позволь мне продолжить. Послушай... я... знаешь, я так устал от всего этого. Устал отказывать себе. Сдерживать себя. Душить в себе даже тень надежды хоть на что-то. Ведь я мечтал об этом с самой нашей с тобой первой встречи. — Я позволю тебе продолжить, если ты объяснишься, Орхидея. При упоминании его прозвища, парень вздрогнул всем телом. Бросив украдкой опасливый взгляд на чуть затёртые темнотой переулка черты лица напротив, скрипач быстро закатал рукав на левой руке, протягивая её перед собой, демонстрируя мужчине открытое предплечье, отвернувшись от собеседника. Жесткие аккуратные пальцы сжали тонкое запястье, покрытое шрамами, вторая рука проследила дорожку из увечий к исколотым венам. Потом — резко перехватила парня за подбородок, разворачивая скрипача лицом к его слушателю. — Твои зрачки. Под чем ты сегодня, Рендэй? — Ты... сможешь исполнить одну мою просьбу? — И чего же может желать гениальный Рендэй Руолан? — Прошу, сделай меня одним из своих цветов.

***

Светлое помещение. Белые стены, много солнечного света. С позднего вечера мужчина в костюме в невероятно стильном полосатом прикиде заключенного просидел рядом — то глядя в окно, то читая Хэмингуэя (вызванный им "специалист" — один из лучших докторов страны — захватил для него с собой книжонку). После глуповатых статей в газетах, хорошая проза действительно скрашивала затянувшееся время ожидания. Мужчина даже не вздрогнул, услышав рядом слабый голос: — У... илл. Всегда... ему завидовал... и почему... я — не он?.. — Ты... никогда не произноси это имя. — мужчина стоял над парнем с почти отсутствующим, чуть напряжённым выражением лица. Голос был обычный, сдержанный — разве что без его обыденного налёта доброжелательности — просто спокойный, но слова давались ему будто с трудом, требовали серьёзных усилий. Внезапно дёрнувшись, мужчина швырнул через всю палату прикроватную тумбу. Та, врезавшись в стену, разлетелась на составляющие. — Будто я хоть раз давал тебе для этой зависти повод! Тебе не нужно быть кем-то другим. Не понимаю, зачем ты всё это время пыжился что-то кому-то доказать, менял манеру себя вести, как актёр — роли. Ты ценен сам по себе — такой, какой есть. Если бы я хотел заменить его — я бы нашёл кого-то похожего. Больше не смей мне напоминать об... об этом человеке. И о том времени. — Н.. но ведь... я... я. Ну, не такой. Ты... наверняка это понял. С самого начала знал. — Что ты такой же как я? Я ведь видел твои медицинские заключения, лично проводил каждый сеанс. Я — тот специалист, к которому обратились за помощью с конкретными отклонениями в твоём поведении. Ясное дело, знал. И что? — В смысле?.. ты... о чём ты? Я чего-то не понимаю? Это ведь значит, что я не могу... не способен дать тебе то, чего ты больше всего хочешь? — Ты так считаешь? Знаешь, по долгу своей профессии я повидал массу людей и человеческих чувств. Они интересны лишь на первый взгляд. Многие из них — фальшивы, а при нашей с тобой особенности и моём образовании, это становится ещё заметнее. — Хочешь сказать, это их обесценивает? Но ты ведь искал их, разве нет? Ты... тех парней... — О, это. Я и сам не до конца могу объяснить свои мотивы. Сперва мне хотелось продолжить то, что я почувствовал, когда... — Когда встретился с обидчиками Уильяма? Я понял о чём ты. Ты поквитался с насильниками и тебе понравилось ломать человеческие принципы. Это и есть — твоя причина? — Не знаю. Первое мгновение после — я действительно был захвачен этим чувством. Но потом появился ты. Мой старый клиент, отчего-то преследовавший меня. Молодой миловидный юноша с длинными чёрными волосами, потрясающе играющий на скрипке. Интересно, чего же ты на самом деле добивался, затащив меня в ту подворотню? Впрочем, ты вряд ли ответишь мне честно. Потом — Цисс с его ненавистью к геям. На самом деле, не скажи он тех пары опрометчивых фраз, думаю, я бы даже не взглянул на него. Но такая нетерпимость. Это не могло оставить меня равнодушным. Хотелось ломать его, пока он сладко не будет стонать противоречащие этим фразы. Если бы не психопат Меррет, возможно, Цисс сейчас больше походил бы на тебя или Фила. — А что насчёт них? Зачем ты взял их? — Это... было спонтанное решение. В какой-то момент взгляд будущей Незабудки напомнил мне его глаза. И... постой... ты, что же, ревнуешь? В твоём спокойном тоне это не читается, но... — Ревную? Да я помешан. Я помешан на тебе, Рэй. Знаешь? Я ведь был почти счастлив, когда эти отбитые на голову твари всей толпой избивали и насиловали меня. Я был почти счастлив! Ведь оба исхода меня устраивали: либо я не выживу и эта навязчивая мания наконец закончится, либо я смогу ещё раз увидеть тебя. — За случившееся не волнуйся. Я уже обо всём позаботился. — Ты... о чём ты? — И они, и даже директор тюрьмы, заключивший с тобой это пари "выживи сутки в общей камере, как гей, и я переведу тебя в любую камеру, какую только захочешь" — да, я видел запись. Так вот, все они... скажем, больше не смогут тебе навредить. Никогда. А как только ты поправишься — мы свалим туда, куда захочешь. Приговоры о досрочном уже подписаны Главным Судьёй. Так что просто скажи, чего бы тебе хотелось? Хочешь — в Австралию кататься на кенгуру, в Африку с моим хорошим другом — смотреть больших кошачьих. В Британию, фотографироваться на фоне огромных часов. Хоть в Норвегию — на троллей охотиться. — Хочу в особняк. В твой особняк. Хочу, чтобы больше ты никогда и никому кроме меня не разрешал жить там. Прикасаться к тебе. Хочу... провести с тобой ночь. — С последним придётся повременить. Видишь ли, у тебя на почве недавних событий серьёзные проблемы со здоровьем намечаются. Сейчас по плану ты... а, погоди. Ты не о сексе? — Я не только о сексе. Ты... ни разу при нас даже рубашку не снимал. И... поцелуй был лишь один. В тот раз. В ванной. — А как же тот — в том переулке, после столь успешного концерта? — хмыкнул мужчина, слегка улыбнувшись. — Прости, что перебил. Продолжай. — Значит, поцелуя было два. Не смотря на то, что ты частенько имел меня во все щели. Я, если что, не жалуюсь — секс с тобой — это особое наслаждение. И я не жду особых подвижек в наших с тобой отношениях. Но, знаешь? Посмотрев записи с твоей карты памяти, я... испытал такую зависть и ревность. Я даже не сразу понял, что это именно те самые чувства. Просто ничего другого на ум не приходит. Ты как никто знаешь, что я почти никогда ничего не чувствовал, и если реальные чувства нормальных людей похожи на то, что было со мной после просмотра тех видео, я рад что родился тем, кем я есть — в чём-то неполноценным. Не хочу чувствовать ничего такого больше. — Хм... и чего бы тебе хотелось, Дэй? Из всего, что ты увидел на тех видео? Можешь не отвечать сейчас. Но если что-то придёт на ум — обязательно скажи. Слушай. Я, конечно, сомневаюсь, что я в праве что-то требовать или даже просить у тебя после всех последних событий, однако я хочу, чтобы ты отпустил волосы. Тебе, безусловно, идёт и так, однако... — Я не хотел их обрезать. Просто пришлось пойти на ряд уступок. Не планирую всегда ходить так, поэтому не беспокойся. — Я не умею беспокоиться, ты же знаешь. Но я рад. Парень на больничной койке улыбнулся, не глядя на человека рядом: — Это самое главное. — Ты не понял. Я рад тому, что ты жив. И, вот ещё что. Спасибо, что ты пришёл.