addicted

Утро было всегда тяжелее любого самого сумасбродного вечера или безбашенной ночи. Сумеречный холодный воздух неумолимо протрезвлял, готовя сонных пассажиров к расплате за то, что совершалось под покровом ночи. Шатаясь, Чайльд шагнул с лодки на пристань. Слабость в ногах заставляла шататься, и за каждым шагом скрывался риск тут же упасть. Его штормило. Его не отпускало. Любой дурман рано или поздно требует увеличивать дозу до тех пор, пока не убьет потребителя. Не обращая внимания на косые взгляды, предвестник упал на колени и опустошил желудок прямо в безразличное море, давясь чувством унижения. Слюна, капавшая с губ и носа, пробуждала в нем злость. Навязчивое желание тут же вспыхнуло в воспаленном сознании. Что-то произошло этой ночью. Воспоминания выныривали из мрака. Он с кем-то разговаривал.. Что-то заставило его с удвоенной силой подавлять разум. Холодный предрассветный ветер бил в лицо подобно пощечинам, море билось волнами о пристань, разбиваясь на сверкающие капли, пол под ногами ходил ходуном. Ему было весело. Ему было все равно. Он кого-то целовал этой ночью. Он чувствовал жар незнакомого тела этой ночью. Он сделал что-то необратимое этой ночью. Истерический смех, больше походивший на стон, сорвался с его губ, а взгляд устремился в небо. Рассвет брал свое, окрашивая дымчатые облака розовыми мазками. Ни одна ночь не длилась вечно, как бы этого ни хотелось. Если бы он был всесилен, он погрузил бы мир в бесконечную тьму. Несколько глубоких вдохов - и Чайльд поднялся на ватные ноги. Желание крепло. Он поспешил, насколько позволяло состояние, прочь с пристани. Меж других, следующих по привычному маршруту домой, он выглядел припадочным, то и дело прилипающим к прохладным стенам домов. Голову сверлила боль. Ему нужно было вспомнить в той же степени, что и забыть. Ему срочно нужно было туда, куда ноги сами несли его. Ему нужно было просто вернуться домой и поспать, но вместо этого он подобно порывистому ветру стремился в противоположную сторону. Он несся по лестницам и мостам, не стесняясь прохожих и расталкивая тех, кто встречался на пути. Мысли то и дело нападали, заставляя чувствовать себя жалким, зависимым и слабым, но он с озлобленным рыком отгонял их, то ли про себя, то ли вслух. Ему нужна была исповедь. Ему нужна была разрядка. Одним летящим порывом он свернул на лестницу и преодолел несколько пролетов, падая на колени перед знакомой дверью, и тут же новый ворох воспоминаний обрушился на ослабевший разум. У него не было сил открыть ее. Оперевшись на дверь одной рукой, он трижды постучал. Сначала глухо и тихо, но с каждым разом все громче и настойчивей. Ответа не последовало. Руки упали на колени. Он сидел неподвижно и сбивчиво глотал ртом воздух, подавляя слезы. Он узнал, куда пришел, и эта мысль душила. Это был его голос. Повторял, что он жалкий. Бессильный. Отвратительный. Зависимый. Слабый. Чайльд ухватился за голову и завыл. Плевать на свидетелей, никому не пришло бы в голову осуждать или что-то говорить об одном из предвестников. Его боялись. Им стоило бояться. И он сам себя боялся. Он нанес еще несколько ударов по двери. Дерево отозвалось глухим звуком. За ней не было слышно никакого движения. - Пожалуйста, - проскулил Чайльд, и ему захотелось блевать от осознания того, насколько жалко это выглядело. - Открой, пожалуйста. Он слышал. Он сидел за столом, за ночь так и не сомкнув глаз. Смотрел на рассвет. Пил прозрачный чай. Думал. Стук в дверь не заставил Чжун Ли пошевелиться. Он знал, кто это. Знал, в каком состоянии. Эта ситуация не была первой и, увы, не была последней. Это вошло в привычку. Раз за разом он приходил в поисках искупления, давал слово больше не повторять ошибок, и раз за разом срывался. Чжун Ли был бессилен перед желанием помочь и защитить, как бы ему ни хотелось разорвать закольцованный сценарий. Он видел в нем искру. Он чувствовал искру между ними. Живительную искру, как огонек от последней спички. Он знал, что в этом хрупком и неспокойном теле заключен шанс все изменить. Но шансу не повезло быть заточенным в выросшем ребенке, движущемся по инерции и не чурающемся низостей. Этот шанс раз за разом бесконечно рисковал быть упущенным. Его роль требовала пренебрежения и отрицания основополагающих законов мира. Требовало ненависти к богам, ко всем и одному конкретному. И у него получалось. Почти. Его угораздило возненавидеть в нем бога, но полюбить человека, хоть он никогда и не говорил об этом. Они в принципе редко разговаривали вне работы. Нестабильные элементы в них обоих стремились друг к другу, а стабильные становились слишком слабыми, чтобы их остановить. Богам чуждо человеческое, а таким людям, как он, было чуждо все божественное. Безбожник, которому для общения с богом не нужна вера. Стук в дверь усилился, и за ним послышался вой. Чжун Ли вздохнул. Если что и надо было разорвать, так это тонкую нить, связывающую ночь и день. Он прикрыл глаза и вдохнул аромат чая. Неспешно отпил, пытаясь сосредоточиться на вкусе и текстуре. Может, сегодня тот самый день? День, когда он не поддастся. Когда позволит ему уйти, а он отчается и уйдет сам. Когда исполнит то, что говорит в состоянии эйфории. Когда сдержит хоть одно свое слово. Чжун Ли ждал. Он знал, что за дверью был другой человек. Не тот, кого он приводил в чувство заполночь. Тот, который слаб и потерян, а не тот, кто силен и бесстрашен. Они были заключены в одном теле и всей душой друг друга ненавидели, борясь за власть. Один исправлял ошибки другого, но оба они безнадежно совершали ошибки снова и снова. - Пожалуйста, я не могу… не могу… - скулил голос за дверью. Он срывался на крик, срывался на плач, прерывался молчанием и снова звучал. Чжун Ли отсчитывал секунды, отмеряемые часами. Еще минута. Еще две, три, десять. И он уйдет. И они станут друг другу чужими. Они пройдут мимо друг друга и не увидят никого, кроме деловых коллег. Но вместе с человеческим телом Моракс заключил себя в человеческое сердце. Каждому всесильному однажды захочется быть слабым. Он поддался велению человеческого сердца. Медленно преодолел несколько метров до двери и остановился, занеся руку над замком. Рука дрожала. Моракс пытался себя обездвижить. - Я слышу, что ты здесь. Я слышу, я чувствую. Пожалуйста, открой. Пожалуйста… Спаси меня. В последний раз. Аякс ударился головой о дверь и застыл. - Уходи, - медленно и властно ответил Чжун Ли, все еще не двигаясь. Приказывая не то ему, не то себе. - Я прошу тебя, я… умоляю тебя, - прохрипел Аякс. Слабость всегда тянется к власти, а власти не бывает без слабости. Но сейчас они оба были слабы. Были рабами собственных инстинктов. Рабами собственных сердец. Чжун Ли молчал. Мысль о том, что совсем близко, за этой дверью тот, кто причиняет ему боль вперемешку с удовольствием, заставляла кровь стучать в висках. Тот, кто делает его счастливым и самым несчастным. Самым сильным и бесконечно слабым. Его ошибка. Его просчет. Его ахиллесова пята. Рука легла на дверной замок и мягко его повернула, открывая дверь внутрь. Они встретились глазами. Чжун Ли, бесконечно уставший, мелко дрожащий, но все еще статный и грозный. И Чайльд, ничтожный, стоящий на коленях и невольно видящий в мужчине отцовскую фигуру, фигуру ментора, фигуру иерофанта. - Пожалуйста, дай мне еще один шанс. Чжун Ли не шевелился, пока Чайльд поднимался на ноги. Он смотрел исподлобья, как провинившийся пес на хозяина. Чжун Ли не двигался, трезвый, но с каждой секундой пьянеющий от взгляда синих глаз с бесконечно широкими зрачками. А вместе с ними сдавался каждой крупинке губящего серебра. Чайльд сделал осторожный шаг вперед в попытке сократить расстояние между ними, и Чжун Ли сделал шаг назад, все еще пытаясь сопротивляться. Еще шаг - и дверь за спиной предвестника захлопнулась. Еще секунда, две, три десять. Затылок Чайльда уперся в дубовую дверь, поддаваясь толчку. Чжун Ли приблизился к его щеке, будто оценивая, стоит ли предвестник того, чтобы в очередной раз разрушить его жизнь. Ужасно пахло дымом и хвоей. До ужаса приятно. Чайльд вдохнул запах Чжун Ли. Его человеческой оболочки. Опьяняющий аромат дерева и вина. Мужчина невесомо и мягко коснулся губами его щеки. Давая разрешение. Объявляя капитуляцию. Произошел щелчок. Зажглась последняя спичка. Вышли из строя предохранительные механизмы. Чайльд положил руку на шею Чжун Ли и провел рукой по линии роста волос. Мягко сжимая, Аякс повернул голову мужчины к себе и впился в его губы своими. Они не говорили ни слова. Слова не были нужны. Их сердца, бесконечно слабые друг перед другом, бешено бились, притягиваясь друг к другу. Человек целовал человека. Бог целовал смертного. Поднялись белые флаги. Ведь так любят люди? Они не дарят друг другу города, головы врагов и обители. Они дарят друг другу поцелуи и нарастающее тепло. Кожа к коже, бессилие к бессилию, манифест безволия, манифест поражения. Безнадежный союз. Бедра терлись друг о друга, руки скользили, пьяные и одичавшие. Тела двигались в отчаянном танце, толкая друг друга, пожирая друг друга, не в силах друг от друга оторваться. Падение в подушки, падение в пропасть, падение в бездну. К Чайльду возвращалось сознание. По кускам он собирал реальность, ощущал тяжесть чужого веса на себе, осознавал источник тепла и владельца царапающих кожу пальцев. Чжун Ли сознание терял. Он забывал все секунды, минуты, часы, дни, годы и тысячелетия, прожитые без него, в поисках того, что происходило прямо сейчас. Он не хотел их помнить, не понимая, как жил без этого. Здесь и в эту минуту он отдал бы многое за то, чтобы остаться человеком и никогда не терять его, никогда не видеть его смерть. Тело теряло стойкость и силу, он растворялся, отдавался целиком и полностью. Чайльд чувствовал это, и что-то внутри него заводилось. Заставляло вцепляться зубами в кожу с удвоенной силой. Заставляло трезветь. Брать верх над тем, кто неподвластен даже времени. Он получил то, что хотел, в очередной раз. Он оказался сверху, он настоял на этом, применяя грубость, зная, что Чжун Ли это нравится. Он хочет потерять контроль, и Чайльд улыбался в поцелуй, осознавая собственное превосходство над тем, к кому он еще несколько минут назад приходил за искуплением. Прикусывал, тянул за волосы, оставлял метки. - Видел бы ты себя, - отрываясь и хищно ухмыляясь, сказал Чайльд, придавливая чужое тело своим весом к постели. Чжун Ли смотрел снизу вверх, раскрасневшийся, как подросток, сбивчиво дышащий и беспомощный. Он не хотел просыпаться и выныривать из сна. Он был в чьей-то власти, и это было то, в чем он нуждался. Это было его зависимостью, не меньшей, чем зависимость Тартальи от минутной эйфории, доставляемой химическими реакциями. - Пожалуйста… - прошептал он, потянувшись руками к лицу Чайльда в мольбе. Тот быстрым движением перехватил запястья и прижал к шелковым подушкам по обе стороны от лица. - Пожалуйста что? Лицо Чайльда выдавало натуру хищника, настигшего жертву. Его голос требовал, как всегда требовал Чжун Ли, не давая возможности возражать. Он отдалился максимально далеко, так, что Чжун Ли стало физически тяжело от расстояния между ними, которое он был не в силах сократить. - Пожалуйста, подчини меня. Ему было стыдно, бесконечно противно от самого себя, непобедимого разрушителя, сдающегося смертному. Осознание этого было сладко, как годами выдержанное вино. - Громче. - Пожалуйста, подчини меня, - бархатным баритоном повторил Чжун Ли, смущаясь еще больше. Чайльду больше ничего не было нужно. Он часами мог слышать голос, заставляющий других беспрекословно подчиняться, но не его. Он мог делать, что хотел, и не расплачиваться. Ему ничего не оставалось, кроме как дико и страстно вновь припасть к горячим губам. Кто кого подчинял? Они наслаждались друг другом, забыв обо всем. О том, что они заклятые враги, о том, сколько кровавых ран нанесли друг другу и еще нанесут, о том, что случится, если кто-то узнает об их связи. Тягучие, как патока, минуты забытия, когда ничего не нужно было решать. Алый рассвет бросал свои лучи в окно, и лишь ему, безмолвному, было обо всем известно.