addicted

Едва утро начинает окрашивать небо сумерками, лодочник снова отправляется в путь. Усталые ночные пассажиры Бисерного парома кутаются в теплые одежды, укрываясь от холодного ветра. В разношерстной толпе слышатся немногочисленные неспешные беседы. По большей части все молчаливыми группами перебираются на берег, лишь прощаясь до следующей встречи. Тарталья нетерпеливо первым спрыгнул с качающейся лодки на берег и тут же устремился в сторону города, бесцеремонно расталкивая остальных. Ветер мешал закурить, и Тарталье пришлось лишь на миг остановиться, чтобы тут же продолжить свой путь. Его не отпускало. Как свои пять пальцев он знал маршрут до нужной двери. Спотыкаясь о ступеньки и чертыхаясь, он взлетел по лестнице. На землю полетел со злостью выплюнутый недокуренный бычок. Тарталья громко постучал. Он не мог ждать. Не мог стоять на месте. Постоянно двигаясь и описывая круги, он то хватался за голову, то что-то бормотал. Его знобило. Когда ответа не последовало в течение пятнадцати секунд, он постучал еще раз, громче и сильнее, выругавшись вслух и оглядываясь по сторонам. Все вокруг виделось до боли четким, а свет еле показавшегося рассветного солнца резал глаза. И снова пришлось постучать в третий раз. Дверь приоткрылась, и за ней показался Чжун Ли. Растрепанный и заспанный, в свете тусклой лампы он непонимающе взглянул на раннего гостя. Не успел он ничего сказать, как Тарталья вошел в дом. Не говоря ни слова, он с силой захлопнул за собой дверь. - Чайльд, - хмуро пробасил Чжун Ли, запахивая шелковый халат. - Сейчас полшестого утра. Тарталья никак не отреагировал на его слова. Коронный толчок в стену- и одни губы дико впиваются в другие. Чжун Ли распахнул глаза, мгновенно понимая - Чайльд был под действием дозы. - Чайльд, - повторил он, отталкивая от себя предвестника, но ненадолго - тот перехватил руку, причиняя ощутимую боль. - Чайльд, - вновь прохрипел Чжун Ли, не то приказывая, не то умоляя. Сознание еще не оправилось от сна. - Отпусти. Ты под кайфом. Уходи. - Заткнись, - Тарталья же определенно отдавал приказы, одним движением развязывая пояс халата и вцепляясь ногтями в крепкую грудь и поясницу, оставляя красные следы. Чжун Ли ничего не оставалось, кроме как издать глухой стон в знак смирения, когда зубы предвестника впились в его шею. - В спальню, - продолжал командовать Тарталья, переходя на рык. Чжун Ли остановился на мгновение, когда их взгляды встретились. Зрачки Тартальи были такой величины, что глаза уже не были голубыми - они были черными в красной кайме лопнувших сосудов. Его руки заметно тряслись, а движения выдавали его с потрохами. - Чайльд, - Чжун Ли в который раз попытался воззвать к его разуму, испытывая жалость при виде этого зрелища. - Я сказал в спальню! - крикнул Тарталья, нанося мужчине пощечину. Тот застыл, делая вдох и затем выдох. Он пытался успокоить подступающую к горлу злость. Чайльд уже нарушил условия их договора, хоть он и был негласным. Возможно, условия не были ему до конца ясны. - Еще раз ты… - Я сказал!.. - фразу оборвала ладонь, зажавшая рот. Тарталья от удивления распахнул пугающие глаза. Чжун Ли был невозмутим. Обхватив руками голову, он держал его, как хрупкий предмет, который он мог бы разбить с небольшим усилием, почти удерживая на весу. Хоть сейчас ему и не подчинялись каменные копья и стихии, тело его все еще было крепким и нечеловечески сильным. И Тарталья, кажется, слишком часто об этом забывал. - Еще раз ты позволишь себе перейти черту, и ты поплатишься. Чайльд что-то неразборчиво, но с большой злостью промычал в ладонь и тут же попытался укусить, не переставая дергаться. Чжун Ли будто успокаивал гиперактивного ребенка. Но Чайльд не был ребенком. Лишь взрослым человеком, который выбрал детские способы справляться с проблемами. Все еще удерживая себя в руках, Чжун Ли угрожающе сжал голову предвестника. Тот снова замычал и попытался вырваться, но захват не позволял голове шевельнуться. - Ты думаешь, тебе можно все, я знаю. - Чжун Ли понял, что сейчас самое время начать вправлять мозги более жесткими методами. - Но ты забываешь, с кем имеешь дело. Власть и сила для тебя такой же наркотик, как и то, чем балуются на Бисерном пароме. Я тоже таким был. Я тоже видел в вещах и людях лишь трофеи. Постепенно Чжун Ли начинал опускать Тарталью на колени, не ослабляя хватки. Испуганный болью, он обмякал. - Когда держишь всю власть в своих руках тысячелетиями, начинаешь ценить моменты слабости. Конечно, тебе не понять этого, ведь по сути никакой власти у тебя и нет. Только комплекс бога, кучка подчиненных и жестокие игрушки. Ты не знаешь, что такое настоящая власть. Великодушная и разрушительная власть. И поэтому ты не знаешь, что такое чувствовать себя по-настоящему слабым, ведь твоя сила лишь условна. Я покажу тебе, каково это. Ты почувствуешь то, что чувствую я, лишь на мгновения, и ты потеряешь иллюзию собственного всесилия. И ты узнаешь, с кем на самом деле имеешь дело. От боли к Тарталье стало возвращаться сознание. Он все еще не понимал, что происходило и происходит, не осознавал собственных действий, но стоял на коленях, смотря в глаза с покорностью и страхом. Он был повержен без боя. Никто и никогда так его не побеждал. И он узнал. Узнал, как ощущается отдать весь контроль над ситуацией в чужие руки. Чувство беспомощности ему было знакомо, но существовало настолько давно, что он забыл, как оно ощущается. Как на самом деле приятно бывает доверять человеку настолько, что ты готов выполнить что угодно, что тот скажет и захочет. Потому что знаешь, что он не причинит вреда. И к нему приходил стыд. Стыд за содеянное в минуты помутнения. Стыд за этот бесконечный цикл, который Чжун Ли столько раз пытался разорвать, но вновь и вновь Тарталья сам приходил к нему. И Чжун Ли был жесток и в то же время великодушен, преподавая этот урок. В отличие от Чайльда, он хорошо понимал границы дозволенного. И когда Аякс ловил проблески нежности на суровом лице, он раз за разом понимал, что на самом деле полюбил. Понимал, насколько глубоко он увяз в этом болоте. Насколько он был зависим не только от веществ, но и от конкретного человека и от чувств, которые этот человек дарит. Даже если в этом теле кровь на деле совсем не человеческая. Чжун Ли исправно выполнял их контракт - доставлять самое великое удовольствие самыми жестокими методами. Чайльд был смущен и испытывал лишь благоговение, даже если мозг подавал сигналы сопротивляться. И когда его, раскрасневшегося, растрепанного, запыхавшегося напоследок поцеловали в висок, прошептав его имя, он готов был отдать все свои деньги, статус, дом и себя самого, лишь бы этот человек не уходил, лишь бы он оставался рядом и делал это вновь и вновь.