addicted

До странного жаркий сентябрьский день подошел к концу, сменяемый лиловой от покрасневшей листвы ночью. Блики черного моря отражались на лицах скучающих, ожидающих переправы на паром. Публика обменивалась взглядами и будничными фразами, закутанная в капюшоны и накидки разных мастей. Тарталья был необычайно бодр, то и дело завязывая разговор то с одним, то с другим попутчиком, чем одних отпугивал, а других веселил. На середине очередного рассказа о своих боевых подвигах он вдруг заметил, что один из пассажиров подозрительно отмалчивается, отвернувшись и смотря куда-то в сторону, укрытый накидкой почти целиком. В ответ на его короткий вопрос о том, кем являлся неизвестный, ему лишь пожали плечами. Таковы были местные обычаи: если человек не хотел раскрывать свою личность, он имел право этого не делать до тех пор, пока соблюдает все правила и платит. Потому Тарталья не стал продолжать расспросы, лишь делая некоторые выводы в уме. Обстановка на пароме не сильно менялась раз от раза. В этом было его особое очарование: что бы ни происходило в этот момент на суше, оно оставалось там. Здесь было место забытия, где можно было ненадолго во всех смыслах уплыть от проблем. Держа за самое горлышко и чуть не роняя бутылку с чем-то крепким, Чайльд другой рукой удерживал чуть не падающую девушку, то ли смеющуюся, то ли что-то рассказывающую. В общем гуле голосов нельзя было разобрать ни того, ни другого, а потому Тарталья лишь из вежливости пьяно улыбался, делая вид, что внемлет речи спутницы, хотя раз за разом ловил себя на том, что снова бегает глазами по бесформенной массе размазанных лиц в тусклом свете, что-то выискивая. Не успел он сделать новый глоток, как девушка, резко изогнувшись, подалась вперед, бесцеремонно припадая губами к его шее, но Чайльд и не думал реагировать. - Ты… такой.., - что-то бормочет девушка, неприятно утыкаясь носом в самое ухо, заставляя поморщиться. - Пойдем, может… Пойдем… - Вернемся за стол? - предлагает предвестник, зная, что имеет в виду девушка, но не в силах отпустить то, что его здесь удерживает. - Пойдем вниз, - чуть захныкала она, уже бегая рукой по его торсу и оттягивая одежду. - Не сейчас, крошка, - незаинтересованно отвечает Чайльд, отрывая спину от стены и намереваясь покинуть спутницу. Та, продолжая хныкать, устремляется за ним, уцепившись за рукав, как капризный ребенок. Нелепая пара протискивалась меж чужих спин, то и дело кого-то отталкивая. Тарталья искал. Он плохо видел из-за опьянения и мрака, но не терял надежды. Ему нужен был конкретный стол. Неужели он вышел на палубу? Девушка то и дело отставала и тут же нагоняла предвестника, истерично выкрикивая его имя, что являлось моветоном, но заполночь уже было обычным делом, когда на борту не оставалось ни одного трезвого пассажира. Резко Чайльд остановился, заставляя спутницу вновь что-то прокричать от неожиданности. Он тут же втиснулся на мягкий диван, бесцеремонно сдвигая сидящих. Девушке не осталось места, и она, недолго думая, плюхнулась на его колено, довольно заерзав. Чайльду было плевать. Он знал, что завтра ни он, ни она не вспомнят о происходящем. На стеклянном, обрамленном золотым декором столе рассыпалось вещество. Никто, скорее всего, не знал, как и из чего его изготавливают. Все приняли на слово легенду, что еще до их рождения какой-то алхимик то ли совершил ошибку, то ли целенаправленно смешал все, что нужно было для побега от жестокой реальности, тонкую и зловещую организацию которой знали не все. Ранее употребляемая только жрецами для связи с божественным, смесь стала неизменным атрибутом лишенных стыда закрытых вечеров в чайных домиках, дворцах и на таких паромах, как этот. Переливающийся перламутром с кровавыми вкраплениями порошок перемещал кого в обманчивую Селестию, а кого в пучину Бездны, служа лишь одной цели - оказаться не здесь на ближайшие несколько эйфоричных минут. За столами то и дело появлялись новые лица. На самом деле, на пароме становилось с каждым разом все теснее, ведь все больше людей отчаивались до такой степени, что становились способны перешагнуть через закон и совесть. И сейчас напротив Тартальи сидел тот, кого раньше здесь никто не наблюдал. Пытливые глаза предвестника смотрели, как пальцы, редко показывающиеся без перчаток, неумело обращались с замысловатыми приспособлениями, как золоченое подобие флейты подносится к точеному носу, и как из-под капюшона выглядывают янтарные глаза, впиваясь взглядом в ответ. Чайльд расплылся в кривой улыбке, действуя на инстинктах, тут же притягивая потерявшую равновесие девушку и настойчиво целуя. Та сначала испуганно воскликнула, а затем издала протяжный довольный стон, тут же отвечая и наваливаясь на предвестника всем телом. Он не сводил открытых глаз с Чжун Ли. Чжун Ли не отводил глаз от Чайльда, вдыхая дурман. Это была самая жестокая из их зрительных перепалок. Чжун Ли пытался понять. Раз он тоже человек, раз его сердце теперь болит и ноет, как человеческое, раз теперь он испытывает боль и старение, как человек, если ему придется жить, как человек, возможно, его место здесь? Возможно, ему стоит испытать то, что испытывают люди, которых мучает усталость и чувство вины? Может, в этом и нет ничего преступного? Ему нужно было облегчить гораздо больше боли, чем всем на судне вместе взятым, и она зудела все сильнее, заставляя искать все новые способы ее унять. Чайльд знает, как давить. Знает, как заставлять страдать. Как получать то, чего он хочет, любыми методами и не задумываясь о цене. Скрытность и хитрость не входили в список его приемов. Его метод - открытое насилие. И он целовал незнакомку в переполненном людьми темном павильоне, с каждой минутой все жаднее, холодным насмешливым взглядом прожигая насквозь человека напротив. Он чуть не смеялся в пьяный поцелуй, торжествуя. Пыль обожгла носоглотку, заставляя Чжун Ли резко откинуться назад и хватать ртом воздух. Он ненавидел чувствовать что-либо. Неужели людям так нравится страдать? Неужели этому телу нужна боль, чтобы чувствовать себя живым? Неужели игры со смертью и делают человека живым? Приглушенный розовый свет с каждой секундой казался все ярче, и Чжун Ли зажмурился, чувствуя, как сердцебиение набирает обороты. Гул вокруг, до этой минуты бывший чем-то мутным и неразборчивым, вдруг стал обретать формы и интонации. Он услышал голоса, которые больше никогда не хотел бы слышать. Все громче звучали крики о помощи, мольбы о пощаде и предсмертные слова тех, кого нет уже тысячи лет, смех и возгласы друзей, погибших от его руки, песни народов, уничтоженных и стертых в пыль. Он сжал свою голову, пытаясь выгнать все это из головы. Сердце стучало в висках, и каждый удар отдавался болью. Руки затряслись. Голоса не умолкали. Они становились все ближе, сменяя друг друга, пытаясь докричаться до того, кто был виноват в их смерти. Пытаясь прийти в себя, Чжун Ли согнулся и распахнул налитые кровью глаза, и первое, что он увидел - виновник его собственной смерти, в открытую расстегнутой рубашкой шею которого впивалась первая встречная незнакомка. Абсолютно спокойный, вхлам пьяный и до истерики довольный собой. И его сердце пронзило новое, доселе незнакомое, но безумно человеческое чувство - ревность.