«Худшее Рождество Барти Крауча». Барти Крауч-младший, Барти Крауч-старший/Верона Гринграсс. Джен, PG-13
12 марта 2023 г., 18:49
— Декабрь 1973 —
С самого детства больше всех праздников Барти Крауч-младший любил Рождество. Это было его время: время, когда можно есть сладости вместо овсянки на завтрак, играть допоздна, командовать домовой эльфе Винки, как именно украсить дом. А ещё у отца, очень-очень занятого главы Отдела правопорядка Министерства магии, в Сочельник был выходной, и отец неизменно отводил Барти и его мать в театр. Именно этого мальчик ждал больше, чем всех остальных подарков, вместе взятых. Барти завораживала эта магия: магия театра, когда человек на сцене перестаёт быть собой и по желанию становится кем-то другим. Как по волшебству всё в нём меняется: походка, голос, мимика… И сколько же выдержки нужно, чтобы, блестяще исполнив партию, стоять после неё перед рукоплещущей тебе толпой и сохранять лицо, сохранять себя в образе, не позволяя себе не то что гордости — даже радости от признания другими твоего гения. По крайней мере, не давать этим чувствам поглотить тебя; удалить их вглубь существа для наслаждения позже и продолжить играть свою роль… Невероятно! В детстве Барти даже придумал теорию: перед спектаклем актёры сбрасывают собственные воспоминания в Омут памяти и на их место заливают воспоминания и мысли, личность персонажа — так и способны воплотить другого человека в жизнь столь достоверно! Теория была хороша, и Барти, гордый тем, что раскусил трюк, поделился ею с родителями. Однако вместо обещанных воображением восторгов отец поджал губы, его идеально ровные усы на секунду встопорщились. Мать же легко рассмеялась и заверила, что все актёры — маглы, а потому Омутом памяти пользоваться не могут; что их талант — не магия, но наблюдательность и усердный труд. Это огорошило и расстроило семилетнего Барти, но лишь ненадолго: он видел, как плакала над спектаклями мать, как отец хлопал актёрам — и решил, что усердный труд и наблюдательность могут быть не менее ценны, чем магический талант.***
После первого триместра в Хогвартсе возвращаясь домой на каникулы, именно путешествия в страну фантазий, раскинувшуюся на подмостках Национального театра, и Королевской оперы, и Старого Вика Барти предвкушал больше всего. В Театре королевы давали «Волка» Мольнара, новинку этого года на лондонских сценах. Барти прочёл про него в буклетах, исправно пересылаемых матерью в Хогвартс, и захотел увидеть. Мать, конечно, в ответном письме выразила сомнения, что «такую взрослую пьесу» отец одобрит для семейного просмотра, но Барти был в настроении настаивать: постановка обещала нырок в тему любви и ревности, ярких метаний и страстей. Барти обожал яркость и страсть. Мать обожала его и готова была перенести несколько недель сражений с отцом ради того, чтобы сводить любимого сына на желанный спектакль. Ах, мама, мама… С раннего детства Барти отличался наблюдательностью и феноменальной памятью. Он словно был проклят ничего не забывать. Он помнил свой первый день рождения. Отец принимал поздравления; бабушка Чарис и дедушка Каспар не стеснялись выражать неудовольствие тем, что их внук такой мелкий, болезненный — гринграссова дрянная порода! Мать в бархатном зелёном платье бледнела и плакала, а бабушка Патриция прокляла обоих грубиянов — ох и крику-то было!.. Он помнил свой первый магический выброс. Ему было два, и на похоронах бабушки Пэт он впервые ощутил концентрат ядовитой мощи: своего жуткого кузена по имени Рафаэль. Тот был старше лет на десять и осознавал смерть глубже — страдал так яростно, что Барти в ужасе переместил себя подальше от него: в нишу склепа, куда должны были спрятать гроб… Он помнил, как мать угодила в Мунго и они с отцом её навещали. Как мать рыдала, стоя на коленях, и молила отца простить её за то, что она не способна выносить ещё одного его сына… «Добрая» бабушка Чарис не стеснялась повторять: Верона Гринграсс лишила её сына шести детей; винила наследственность, дрянную гринграссову кровь, инцест… Выливала всё это на мелкого Барти и явно не думала, что он запомнит. А он помнил. Знал, что он — пятый; единственный, не погибший в утробе. До него мать потеряла четырёх детей, после лишилась ещё двух. В какой-то момент родители сдались и прекратили спать вместе. Барти помнил, как Винки переносила вещи матери в отдельную спальню, а по ночам перестала быть слышна возня. Барти всё слышал и знал, что дети получаются, когда родители спят вместе, а мать по ночам плачет. И втайне радовался, что так и остался единственным родительским сокровищем. — Пятёрка — Меркурий, — шептала над его колыбелью бабушка Пэт, когда была жива. — Пятёрка — свобода. Пятёрка — изменение. Барти был свободен. Барти был изменчив. Барти был единственным, беззаветно любимым сыном своих родителей — и безумно гордился этим.***
После первого триместра в Хогвартсе он вернулся домой на каникулы, переполненный новыми впечатленьями: от школы, от факультета Слизерин, от людей. В детстве мать его опекала и не разрешала подолгу бывать на улице, создавать приключения, встревать в передряги — в Хогвартсе все запреты оказались сняты, и Барти с упоением влился в жизнь, которую прежде лишь наблюдал на сценах. Жизнь определённо стоила того, чтобы в неё вливаться. Вместе с приятелями, Четом Бёрком и Крисом Паркинсоном, Барти играл на улице в прятки, плюй-камни, догонялки со взрыв-кусачкой; бродил ночью по школе, исследуя каждый закуток; встревал в драки; заколдовывал тех, кто не нравился; получал наказания; нарывался на подзатыльники от старост и хохотал до слёз за слизеринским столом… Одним словом: жил. А ещё замечал, что наблюдательность, усердный труд и крепкая память и вправду приносили успех: на своём курсе Барти был одним из лучших, не напрягаясь, и отставал только от совсем уж зубрил. Он попросту присутствовал на лекциях и запоминал всё, что там говорили; на практиках — повторял, пока не получалось. Профессор Слизнорт, декан Слизерина, непрестанно хвалил его, а староста факультета и школы Гектор Паркинсон то и дело ворчал, что, если бы Барти перестал проказничать, цены б ему не было. Идиот он, этот Паркинсон: Барти и так цены нет! Он и так самый лучший и замечательный: потому что он жив. Он вернулся на первые зимние каникулы с лишь увеличившимся чувством собственной крутости. Триместровые оценки по контрольным были более чем хороши. Жизнь кипела вокруг него. Мир играл яркими красками. Настолько образцового сына обязаны сводить именно на ту пьесу, на которую он хочет!.. — Профессор Слизнорт переслал мне твой табель. Барти выпятил грудь и ухмыльнулся, гордясь собой. Он стоял перед отцом и матерью в гостиной, уже начавшей прибираться к Рождеству: ёлка была на месте в алькове окна-фонарика, камин и карнизы обрамили гирлянды из остролиста — но большего сделать без руководства Барти Винки не позволили; наверняка это мать отдала приказ дождаться его. Ох, как он украсит дом в этот раз, как украсит!.. Мысль с болью разбилась о наблюдение: мать, застывшая в кресле, легко дрожала и отводила глаза. На её худом остром лице не было ни кровинки, тонкие губы — искусаны, дрожащие пальцы — стиснуты на отделанном кружевами платке. — Что это такое? — отец поднял пергамент и ткнул коротко остриженным ногтем в одну из строчек. — Что это такое?! — Защита, — Барти презрительно поморщился. Не видел причины скрывать. — Бесполезная ерунда! Он заставил нас учить сигналки, ты представляешь?.. — Как ты посмел так опозорить меня?! — завизжал отец. Его лицо побагровело, идеальные усы пришли в движение. — Да чем я тебя опозорил?! — Барти, милый!.. — вскричала мать, и непонятно было, к кому из них она обращалась. — Вот этим! — отец вновь ткнул остриженным под корень ногтем в затерявшуюся в череде «Превосходно» одинокую «Удовлетворительно». — Мой сын обязан учиться только на высшие баллы. Что это такое?! — Это была всего лишь контрольная, не годовой экзамен!.. — Ах ты ленивая дрянь! — щёку вдруг опалило нечто, чего Барти никогда не ощущал. Свист — хлопок — боль и шум в ушах — жар и обида… Барти гневно взглянул на отца, схватившись за щёку. — За что?!.. И вторую щёку ошпарил удар, и Барти отшатнулся, сердитый, не понимающий. — Отец?!.. — Ты не в состоянии даже у собственного кузена получить «Превосходно»?! — Но по всем остальным предметам… — Заткнись! — магия отбросила Барти, больно прижала к лакированному полу. — Бездарная тварь!.. — Барти! — мать вскочила из кресла, бросилась к нему, попыталась встать поперёк направления отцовской волшебной палочки. — Пошла прочь! — отец магией отшвырнул её, и мать с хрустом ударилась спиною о подоконник. Застонав, она осела на пол. — Бездарь! — опять рявкнул отец на Барти. — Как мне смотреть в глаза Блэкам?! Почему Регулус способен учиться на отлично, а ты — нет?! — Может быть, потому что у меня есть жизнь помимо зубрёжки?! — огрызнулся Барти, за что тут же получил удар магическим хлыстом. Но больно почти не было; куда больше — обидно. Как тогда, когда Барти поделился с отцом своей теорией насчёт причин успеха актёров. Тогда и сейчас отец смотрел на него с презрением и разочарованием. Барти сплюнул кровь на пол. Перед глазами мутнело, дышать было тяжело, но обида не давала рухнуть без сил. Да, обида… На дрянного Регулуса Блэка, посмевшего превзойти Барти и тем самым довести до припадка ярости отца. Если бы не идеальность зубрилы Блэка, отец бы его обязательно похвалил: своего любимого, замечательного, живого сына!***
Стоит ли говорить, что в то Рождество Барти не увидел спектакль. Все каникулы его развлекали лишь учебники, за которые отец его усадил. Мать плакала и чахла на глазах. Барти злился. И уж точно не собирался спускать такую подставу Регулусу Блэку с рук.
