Одно слово за раз. AU «Трилистник»

— Май 1974 —

      Лишь к позднему вечеру Лувр прекращал жужжать, как растревоженный улей. Стихали голоса экскурсоводов, переговоры туристов, дробь шагов по галереям и лестницам. Стихали обсуждения и в скрытых от посетителей кабинетах и лабораториях, где учёные проводили часы, кропотливо и бережно подготавливая предметы седой древности для демонстрации широкой общественности, а для публики другого сорта — красочные статьи и объёмные монографии о восхитительных находках. Лишь к позднему вечеру великолепный дворец погружался в темноту, в ней обретая покой.       Почти в каждом поколении магловского королевского дома Франции рождались волшебники, и именно для особенных принцев и принцесс был возведён целый скрытый флигель с видом на Сену. Теперь его занимало магическое подразделение Лувра, где Септима Вектор уже шестой год давала волю своему увлечению: изучению старой магии. Разбирая древние трактаты о чарах французских и арабских мастеров, по крупицам воссоздавая забытые приёмы колдовства, Септима часто засиживалась допоздна.       Вот и в тот вечер она так увлеклась реконструкцией утраченных частей расчёта заклятия, полторы тысячи лет назад использовавшегося для концентрации влаги в пустыне, что очнулась, только когда кто-то резко погасил свечи на её столе.       — О-ля-ля! — воскликнула Септима, спешно отнимая от пергамента кончик пера: в разом поглотившей кабинет темноте не хотелось испортить кляксой расчёты. — Я опять забыла о времени, верно? Простите великодушно, — её слова на древнеегипетском были обращены к фигуре в хламиде, застывшей на пороге. В густом сумраке были видны лишь её очертания: свет уличных ламп едва-едва заглядывал в кабинет и не доставал до двери, — однако Септиме и не нужно было видеть, чтобы знать, кто пришёл. — Уже ухожу!       Страж ничего не ответил ей. Постояв на пороге ещё немного, он развернулся и уплыл дальше по коридору — хламида мягко шелестела по паркету, а двери кабинетов по очереди распахивались, чтобы ночной смотритель мог убедиться: все живые разошлись по домам. Ночь в Лувре — время мёртвых: мумий и призраков, каждую полночь собиравшихся для проведения посмертного досуга. Все они были безобидны (не-безобидных в Лувре не привечали), однако, если Септима задержится, её утащат в подвал: среди местных мумий много жрецов разных эпох, и они любят спорить, как правильно проводить тот или иной обряд. Попавшегося живого они порывались использовать в качестве подопытного; и пусть чары Лувра не давали им этого сделать, страху можно было натерпеться того ещё. В свой первый месяц работы Септима, глухая к предостережениям старших коллег, так попалась — больше не хотелось. Поэтому она вняла немому призыву ночного стража и поспешила, смахнув вещи в сумку, покинуть здание.       Из их флигеля имелся прямой выход на набережную, укрытый маглоотталкивающими чарами. Впрочем, сейчас отталкивать было некого: по этому отрезку неярко освещённой электрическими фонарями улицы мало кто гулял в такое время, даже автомобили не проносились мимо. Септиму это устраивало; затянув пояс на мантии, напоминавшей причудливого кроя весенний плащ, она без прежней спешки пересекла пустую проезжую часть и спустилась к променаду у самой воды.       На набережной было приятно: с реки дул свежий ветерок, шумели листьями деревья, а Сена сонно несла свои воды. Вечер был прекрасен, а спешить было решительно некуда, поэтому Септима присела на скамейку, чтобы перевести дыхание после долгого дня. Её голова всё ещё была занята расчётами, и Септима потратила несколько минут, чтобы отбиться от назойливого желания достать из сумки пергамент и продолжить работу. Мерно текущая Сена ей в этом помогала. Постепенно сознание очистилось, и на смену рабочим моментам пришла мысль: а ведь водам, что сейчас проплывают мимо, суждено влиться в Ла-Манш, становясь частью моря, омывающего берега Британии, — и этим Париж словно бы передаёт привет северному острову, которому так не хватает лёгкости и шарма французской столицы. Да-да, определённо не хватает!       И всё же Британия оказалась не столь плоха, как Септима годами рисовала в своём воображении. Да, тамошние обитатели были чопорнее французов, но, в большинстве своём, ничуть не плохими людьми. Некоторые из них и вовсе оказались — кто бы мог предположить! — приятными личностями. Особенное впечатление на неё, конечно, произвёл профессор Альбус Дамблдор. Поистине великий чародей, Альбус оказался не только страстным учёным, но и очень приятным собеседником: дарование, которого многие люди его достоинства напрочь лишены. После личного знакомства Септима завела с ним переписку столь оживлённую, что ещё немного — и ради новой встречи с профессором будет готова вновь поступиться принципами и почтить британскую землю своим присутствием! Первым человеком, ради которого Септима пошла на подобную уступку, стал Рафаэль Гринграсс.       Как же всё-таки забавно вышло. Поначалу у Септимы не было ни малейшего желания давать лекцию в драгоценном Хогвартсе её отца. Однако проклятие, присланное Рафаэлем в отвечающем на отказ письме, было настолько восхитительно-сложным, тонко-изящным, что Септима не смогла устоять. Она любила загадки, и человек, в столь юном возрасте способный на такие чары, представлялся ей одной. Друзья, конечно, говорили, что это жажда риска и мстительное сердце ей покоя не дают…       — Я могу присесть?       Ужасный акцент какого-то туриста вырвал Септиму из мыслей. Намеренная вежливо отправить мужчину восвояси, она подняла взгляд от реки — и замерла.       В десятке шагов от неё стоял Рафаэль Гринграсс. Луна, успевшая уже высоко подняться над крышами города, освещала его бледное лицо и белесые волосы, серебрила мантию и зелёные очки, — и Гринграсс казался призраком, сбежавшим из Лувра. Септима проморгалась, но он не исчез.       — Так я могу присесть? — повторил Рафаэль по-французски медленно, с тем ужасным акцентом, что дают языковые чары, наложенные за немалые деньги ленивым клерком в туристическом офисе. Министерство магии, зная о популярности Парижа у иностранцев и яром нежелании местных жителей использовать языки помимо родного, охотно зарабатывало на подобных услугах.       — Прошу, — чуть замешкавшись, Септима подвинула сумку, освобождая место на скамейке. Гринграсс сел на самый край и, поправив очки, уставился на воду. — Так неожиданно встретить вас здесь, Рафаэль. Могу полюбопытствовать, что привело вас в Париж?       Он помолчал, формулируя ответ. С их встречи не прошло и трёх недель, но молодой профессор за этот короткий срок словно бы постарел на несколько лет. Его лицо осунулось, а из запавших глаз исчезла искра, так заворожившая Септиму в ту ночь на хогвартском озере. Украдкой наблюдая, Септима не могла не гадать, что же произошло.       — На моей планете всё заросло баобабами.       — Ох, — уголки губ сами собой приподнялись: он всё же потратил время и освоил её подарок! Однако смысл его слов был грустный, и Септима, поспешив придать лицу подобающее выражение, тактично полюбопытствовала: — И что же, у вас нет барашка, который помог бы справиться с ними?       — Раньше были — больше нет.       — Как так вышло?       — Одного у меня украли. А другого я сам… — Рафаэль замолчал и понурил голову, выбившиеся из хвоста пряди завесили лицо. Его боль, казалось, было можно пощупать, и Септиме сделалось от этого неуютно — как и от внезапно кристаллизировавшегося осознания, что Рафаэль, по всей видимости, караулил её у выхода с работы.       По спине пробежали мурашки. От Рафаэля это не укрылось.       — Вы боитесь меня.       — Немножко, — призналась Септима. — Вы ведь караулили меня, не так ли? Зачем, если могли прислать сову и договориться о встрече в уютном кафе?       — Сомневался, что вы согласитесь.       — Я согласилась пойти с вами в темноту, пить бренди и готовить заговор. Что мне свидание в кафе?       Рафаэль бросил на Септиму странный взгляд. Кулон на её шее, мамин хризолит в золотой оправе, налился теплом: предупреждал о сильной магии в непосредственной близости. Септима постучала по нему ноготком, заверяя: всё в порядке, я знаю.       Они долго молчали, глядя на Сену. По ней проплыл маленький катер, освещённый гирляндами; с него раздавались песня скрипки и кокетливый женский смех. Словно чтобы заглушить его, громче заворчал ветер, теряя очарование лёгкого бриза, — от принесённого им порыва холода Септима поёжилась. Тут же ожил колокол на церкви Сен-Жермен-л’Осеруа; с Сите ему вторил Нотр-Дам.       Отвернувшись от реки, Септима села полубоком, чтобы лучше видеть Рафаэля. Он так и глядел на танец бликов на тёмном шёлке воды, словно в них мог найти решимость объяснить, зачем пришёл.       — Уже полночь, — заметила Септима с лёгким намёком. Рафаэль неуютно повёл плечами, а когда заговорил, его голос был хриплым карканьем:       — Ваш отец попал в инцидент.       — В какой?       — Он был проклят.       — Надо же! И как именно?       — Лишился голоса. Я был тем, кто лишил, — Рафаэль втянул голову в плечи и зыркнул на неё исподлобья, словно ожидал укора. Однако Септима мстительно рассмеялась.       — Ну и поделом ему! — улыбка растягивала губы, и Септима даже не думала приложить усилия к тому, чтобы её спрятать. От кого прятать-то, перед кем играть сокрушённую несчастьем родителя дочь? Не перед Рафаэлем точно, ведь он так же, как она, желает заставить собственного папеньку страдать — Септима поняла это по тому, как он откликнулся на её предложения той томной ночью почти три недели назад.       Однако почему-то на её улыбку Рафаэль не спешил отвечать собственной. Он вновь изучал её странным взглядом — пожалуй, такой мог быть у вконец запутавшегося человека.       — Вы не сердитесь?       — Ни в коем случае! — горячо заверила Септима. — Я от всей души приветствую ваше действие! Сегодня вы — мой герой!       — Не говорите так! — внезапно ощерился Рафаэль, и хризолит на шее Септимы окатил её волной жара, сконцентрировавшейся в области горла. — Проклинать людей — неправильно.       — О, мой друг, кто вам такое сказал?!       — Мой моральный компас.       — Позвольте уличить вас в лукавстве, — пожурила Септима с прежней улыбкой. — Во время нашего прошлого разговора вы весьма искренне, пусть и немногословно, поддерживали мои слова о том, что тиранов в наших жизнях должна настигать расплата.       — Той ночью с вами говорил я. Мой компас — другой человек.       Ах вот оно что! Ситуация сразу стала намного понятнее: и про украденного барашка, и про внезапное появление Гринграсса в Париже. Довольная ясностью, Септима сказала:       — Ваш компас — человек, вне всяких сомнений, правильный и хороший. К сожалению, я сама не могу похвастаться подобными качествами. Поэтому, если вы хотели осуждения и наказания за то, что сделали, вам придётся искать их в другом месте, Рафаэль. Я могу предложить вам лишь мою искреннюю признательность и благодарственный ужин.       Он поморщился и мрачно признался:       — Я проклял не только вашего отца, — Рафаэль стиснул кулаки; кожа его перчаток неприятно скрипнула. — Я проклял Рабастана.       Нервный вздох вырвался против воли Септимы. Злорадное удовольствие испарилось, будто его и не было.       — Но почему?! Мальчик казался так предан вам…       — Сорвался, — коротко и как-то механически ответил Рафаэль. Наклонившись вперёд, локтями опираясь на колени, он уставился на свои руки. Те мелко дрожали.       — Как сейчас Рабастан? — тихо спросила Септима.       — Жив. Стараниями других.       Септима прикусила губу: его тон, полный разрывающей сердце боли, вины и трепетного облегчения, был поистине страшным.       Не в силах усидеть, Септима поднялась, прошлась туда-сюда у воды. Становившийся всё сильнее ветер спасительно холодил пылавшее лицо; руку Септима прижала к груди, уговаривая сердце замедлить стук. Заставляя себя не чувствовать, а думать.       Что она имела на руках? Малознакомого иностранного мага, только что сознавшегося в нападении на двух людей, один из которых — её, Септимы, кровный родственник. Мужчину, выследившего её, поджидавшего на тёмной набережной. Человека, обуреваемого сильными эмоциями, который, как сам говорит о себе, на срыве способен проклясть. А слухи о том, как проклинают Гринграссы, ходят и на континенте.       И что ей с этим делать? Немедленно трансгрессировать было самым рациональным решением. Однако казалось оно… негуманным. Ведь если Рафаэль пришёл к ней, почти незнакомке, больше пойти ему попросту некуда. Это соображение пробудило в Септиме жгучее сострадание. Какой бы она ни была, не в её правилах проходить мимо человека, оставшегося наедине со своими демонами. Поэтому Септима спросила:       — Где вы остановились?       Удивлённо вскинув бровь, он бросил:       — Найду.       — В такое время?! В такое время в Париже можно найти только приключения, — остановившись перед ним, Септима посмотрела на Рафаэля без тени лукавства. — А между тем в моей квартире есть замечательная софа. Я бы хотела предложить вам её вместо благодарственного ужина.       Несколько долгих секунд Рафаэль глядел на неё в неверии, пока наконец не выдохнул:       — Почему?       — Потому что я правда рада, что вы прокляли моего отца, — ответила Септима не дрогнувшим голосом. — А ещё потому, что хочу услышать историю целиком. Но сейчас уже поздно, а мне с утра на работу; да и вы явно не в состоянии повествовать, — подхватив свою сумку, Септима протянула Рафаэлю руку. Он отпрянул, замотав головой.       — Я могу навредить… — забормотал он, но Септима его перебила:       — Только не на моей территории, — и, подавшись вперёд, сама сжала его ладонь, потянула на себя. Заставленный подняться, Рафаэль беспокойно, загнанно посмотрел на неё — Септима ответила уверенной улыбкой. — Вы ничего не знаете обо мне, Рафаэль, совсем ничего. Но я хочу как можно больше узнать о вас.