Одно слово за раз. AU «Трилистник»

— Август 1974 —

      Лорд Волан-де-Морт ненавидел похороны.       Ах нет, неподходящее слово. Он презирал всех тех, кто не в состоянии был обыграть смерть, оттого находил похороны бесполезной тратой времени на неудачников. А уж похороны младенцев… зачем их вообще хоронить? Одного Эванеско достаточно.       Но люди любили свои глупые ритуалы, и лорд Волан-де-Морт позволял им искать утешения в их лживом покое. Позволял — пока. После того, как он возьмёт власть в свои руки, подобному места не будет.       До тех же пор ему следовало притворяться, что он понимает. За годы лорд Волан-де-Морт стал мастером этой игры, а посему в его скорби и участии невозможно было заподозрить фальшь.       Именно он был тем, кто оставался рядом с Рудольфусом.       Именно он был тем, кто сидел у постели Беллы и держал разбитую девушку за руку.       Именно он был тем, кто пил ночи напролёт с Келвином и слушал его бессвязные стенания.       Именно он был тем, кто встретил немногочисленных прибывших на похороны родственников. Среди них внимания заслуживал только Эван Розье; забавный человечек — маленький клыкастый демон, ждущий своего часа. Лорд Волан-де-Морт играл с ним, как со щенком, и малыш пока его не разочаровывал. Остальные были скучными. Старый Поллукс и его тупая сука, пьяница Альфард и тряпка Сигнус, даже некогда восхитительная Вальбурга — все они были даже не пешками, а сором на доске лорда Волан-де-Морта. Однако он идеально исполнил все приличия, для каждого гостя нашёл слова, которых не имелось у Лестрейнджей. Все остались ему признательны. Лорда Волан-де-Морта это устраивало.       После похорон и отбытия гостей Келвин затянул его в свой кабинет и поставил выпивку. Лорд Волан-де-Морт позволил ему напиться. Сейчас он, наконец, хотя бы делал это молча.       Благословенная тишина долго не продлилась.       — Том! — требовательный окрик, прокатившись по коридору, проник и в кабинет.       Уголок губ дёрнулся — лорд Волан-де-Морт поспешил задавить реакцию, вернуть лицу выражение скорби.       Промаршировав к двери, Лестрейндж распахнул её и выглянул в коридор.       — Как ты смеешь повышать голос, когда в моём доме траур?!       — О, у вас траур? Не заметил! — Нотт возник на пороге, растрёпанный и злой. — Где Том?       — Здесь, — отозвался лорд Волан-де-Морт, не поднимаясь из кресла. — Здравствуй, Себастьян. Ты тоже пришёл поддержать Келвина и семью в этот нелёгкий час?       — А ты этим занят? Не лицемерно ли убийце носить траур по жертве?!       — Заткнись, Нотт! — Лестрейндж захлопнул дверь и наложил плотный слой заглушающих чар. — Ты понятия не имеешь, что произошло!       — Разве? Думаешь, Руквуд не рассказал мне в подробностях?..       Лорд Волан-де-Морт с интересом натуралиста наблюдал за их перепалкой, как наблюдал на протяжении десятилетий. Нетерпимость горделивого Лестрейнджа и уязвимость склонного принимать всё на свой счёт Нотта плохо уживались, что было на руку их некогда соседу по слизеринской спальне. И пусть с годами Нотт зачерствел, а Лестрейндж научился признавать над собой авторитет (по крайней мере один: самый важный) — лорд Волан-де-Морт с прежней лёгкостью добивался от своих «друзей» того, что ему хотелось.       — В чём заключаются твои претензии? — спросил он, прерывая свару. Нотт повернулся к нему.       — В том, что ты мне соврал! Ты говорил, что переведёшь проклятие на какого-то магла — а вдруг оказывается, что на жену Мальсибера. Ты в своём уме, Том?! Она же беременна… Она же чистокровная и магистр защитной магии! Неудивительно, что она смогла отвести от себя проклятие! И как ты мог, когда оно срикошетило в Беллатрису, запереть его в ребёнке?!       Лорд Волан-де-Морт молча выслушал, стараясь не морщиться. Ему были противны эмоциональные всплески, тем более направленные на него самого.       — Присядь, Себастьян, и поговорим… Келвин, оставь нас.       Лестрейндж удивлённо вскинул брови, но, получив в ответ твёрдый взгляд, убрался прочь. Только покорность всё ещё оправдывала его существование.       Когда они остались одни, Нотт приблизился и остановился перед креслом лорда Волан-де-Морта, сложив руки на груди.       — Говори.       Лорд Волан-де-Морт посмотрел ему в глаза, не опасаясь, что Нотт увидит в его очах правду.       — Я не врал тебе. Моим планом было перевести проклятье вашего мальчишки на магла, чья жизнь, согласимся, мало стоит. Герберт Бёрк пришёл ко мне в последний момент. Мы с ним были приятелями в годы, когда я работал в лавке его прадеда, и я задолжал ему за кое-какую помощь. Он напомнил мне об этом; он как-то прослышал о том, что мальчишка Гринграсс проклял меня, и предложил перевести проклятие на его сестру. Я пробовал воззвать к его разуму, приводил те же аргументы, что и ты, но Бёрк остался непреклонен. Воззвав к долгу, он не оставил мне выбора, — лорд Волан-де-Морт наклонился вперёд, сам веря в то, что говорит. — Скажи, что сам бы сделал, приди к тебе старый товарищ с напоминанием о долге?       Судя по тому, как передёрнул плечами, у Нотта не было ответа. Лорд Волан-де-Морт нажал на это:       — Вот видишь. Легко обвинять, пока не примеришь на себя шкуру обвиняемого.       Смежив веки, Нотт осел, практически рухнул в кресло за собой.       — Я понимаю, — сказал он после паузы. — Не могу принять, но понимаю.       — Я не прошу тебя принять, — сказал лорд Волан-де-Морт, вновь отклоняясь на спинку собственного кресла. — Мне самому вся эта ситуация принесла много горя.       — О, прошу тебя, не надо!..       — Чего не надо? Притворства? Это я тебя прошу, — лорд Волан-де-Морт понизил голос: — Ты ведь знаешь, что я являюсь опекуном Рудольфуса. Этот мальчик практически вырос у меня на руках, и даже в странствиях своих я не забывал о нём — и был так рад по возвращении в Британию обнаружить, что он вырос достойным мужчиной, и его спутницей стала выдающаяся женщина, — лорд Волан-де-Морт допустил в тон выверенную дозу печали. — У меня нет своих детей и вряд ли когда-нибудь будут. Рудольфус и Беллатриса мне их заменяют. Я уверен, именно поэтому проклятие отразилось именно в Беллу: чтобы наказать меня за попытку сбросить печать неудач, наложенную Гринграссом.       — Вполне возможно, — тихо сказал Нотт, и это была почти капитуляция. Лорд Волан-де-Морт закрепил победу словами:       — Ты знаешь моё отношение к смерти, Себастьян. Если бы мог, я бы её остановил.       Безвольно повесив голову, Нотт зарылся пальцами в кудри.       — Я должен был находиться в Круге той ночью, — сказал он сам себе, и лорд Волан-де-Морт милостиво встал на его защиту:       — Ты не мог по хорошо известной нам обоим причине.       Глухой и глупый в своём самобичевании, Нотт улыбнулся ему с благодарностью.       — Причина, к слову, так ни о чём и не узнала, — заметил он, вольно или нет меняя тему на ту, что была подлинно интересна лорду Волан-де-Морту. Впрочем, он отыграл вежливое безразличие, словно бы для проформы спросив:       — Его здоровье не улучшилось?       — Нет, — Нотт стянул свои чёрные кожаные перчатки и принялся растирать руки. Теперь они всегда были ледяными; забавно, ведь в юности ему вечно было жарко, и он зимой ходил по улице без шарфа.       Лорд Волан-де-Морт был не склонен к ностальгии, и напоминания о неумолимом течении времени всё чаще заставляли его морщиться. Как не кривиться, когда каждое зеркало напоминает: его тело стареет. Да, крестражи уберегут от смерти, но жизнь всё ещё имеет на Лорда Судеб отвратительно много влияния.       Нотт был другим. Рядом с седеющим Лестрейнджем, даже с самим лордом Волан-де-Мортом, на лице которого, несмотря на все колдовские усилия, нет-нет да проклёвывались морщинки, Нотт казался мальчишкой. Последние двадцать лет внешне никак не отразились на нём: не может жизнь наложить свой разрушительный отпечаток на того, кто принадлежит смерти.       — Не смотри с такой завистью, — вдруг сказал Нотт, и лорд Волан-де-Морт ощутил досаду: видимо, оттенок мыслей отразился на лице. — Здесь завидовать нечему. Даже ты, пусть и разорвал свою душу, всё равно по-настоящему живёшь — я же всегда одной ногой за Гранью. И это чувство… знаешь, прямо как у Вордсворта:       Когда-то все ручьи, луга, леса       Великим дивом представлялись мне;       Вода, земля и небеса       Сияли, как в прекрасном сне,       И всюду мне являлись чудеса.       Теперь не то — куда ни погляжу,       Ни в ясный полдень, ни в полночной мгле,       Ни на воде, ни на земле       Чудес, что видел встарь, не нахожу.       — Никогда не понимал, зачем некромагу поэзия, — лорд Волан-де-Морт сумел сохранить приятную улыбку. На деле же ему хотелось грубейшей легилименцией вломиться в голову Нотта и выжечь все стихи, что туда насовала его мамаша.       Нотт ответил собственной улыбкой.       — Все печальные души любят поэзию. Но я рад видеть, что ты по-прежнему счастлив, дорогой мой друг.       — Счастье, несчастье… какая сентиментальная чушь, друг мой.       Раздражение блеснуло в тёмных глазах.       — Осторожно, Том. Именно моя сентиментальность защищает тебя от отдела.       — О, в таком случае я ей покоряюсь, — в саркастической капитуляции приподнял ладони лорд Волан-де-Морт, — и буду дальше выслушивать от тебя стихи. Могу я хотя бы выбрать? Знаешь какие-нибудь о могуществе и величии?       — Ich will’s durch alle Kräfte vollbringen, Die Welt mir untertan zu machen. Прочитай уже «Фауста», ты, ребёнок лондонских улиц!       — Меня привлекает литература иного жанра, — отшутился лорд Волан-де-Морт, за этой ширмой скрывая настоящий душевный порыв.       Палочка просилась в руку, а на уста — нежный звук Непростительного. Всё же Нотта возможно убить… а он относился к сему факту с таким вопиющим безразличием, что лорд Волан-де-Морт не знал: не то смеяться над малоумным, не то возненавидеть за растрату потенциала.       Если бы от Нотта не имелось пользы, лорд Волан-де-Морт бы сам его убил: просто чтобы не раздражал.        Однако лорд Волан-де-Морт не был животным, чьими порывами управляют низменные страсти. Каждым его решением руководил холодный разум, и этот разум твердил, что Нотт ему нужен для контроля Отдела тайн и старшего Гринграсса, — а посему лорд Волан-де-Морт называл его своим другом, терпел фамильярность и обращение «Том». Это ничего… Лорд Волан-де-Морт терпелив, у него впереди вечность. Ещё наступит момент, когда и Нотт вместе с прочими будет ползать перед ним на коленях.