возможно, в следующей жизни?

Италия, 1327 год       Тэхен мнётся слегка перед покоями художника. Нет, он бывал здесь, и не раз, просто сейчас все будто по-другому. Что-то невесомо, почти незаметно изменилось. За окном только светает и Тэхен нервничает вдвойне, вдруг Гук даже слушать его не станет, выставит за дверь?       У Тэхена мелко дрожат коленки и изящные пальцы, губы искусаны от волнения, а воздуха не хватает. Время рассвета стремительно приближается, дольше тянуть уже нельзя. Он вдыхает глубоко, жмурится и толкает тяжёлую дверь. Тут же дыхание снова перехватывает.       Чонгук лежит по пояс обнаженный на мятых простынях. Грудь его мерно вздымается, он умиротворён сейчас. Тэхен закусывает губу, подходя ближе. Глядит восторженно на волосы, разметавшиеся по подушкам, на бледные губы, очаровательную родинку под ними. Кончики пальцев покалывает от желания прикоснуться к нему, такому чарующему и прекрасному. Тэхен готов поклясться, что в прошлой жизни художник был каким-то принцем, есть в нем нечто аристократичное и величественное. Он подносит было руку, чтобы коснуться непременно, как ему кажется, мягкой кожи щеки, как одергивает ее, стыдливо отводя глаза.       Ресницы Чонгука едва заметно трепещут и приподнимаются, заставляя Тэхена встретиться взглядом с сонными антрацитовыми омутами. Он с секунду жмурится и резко распахивает глаза полностью, одновременно садясь в постели. Парни едва не сталкиваются лбами, но Тэхен быстро шагает назад, мгновенно заливаясь краской.       — Тэхен? — хриплый ото сна голос неожиданно пускает стайку мурашек по смугловатой коже. — Что ты здесь делаешь?       — Я.. — мешкается, коря себя за глупые затеи. — Я хотел позвать тебя взглянуть на рассвет. Он здесь чудо как прекрасен! И я подумал, почему бы и нет, ведь ты же любишь все красивое, но теперь я понимаю, что сглупил и не стоило будить тебя, потому что ты так сладко спал, а я.. Но я уже ухожу, я понимаю, что ты считаешь меня глупым, но..       — Стой, погоди, — Чонгук прикрывает глаза, зачёсывая волосы назад. — Ты хочешь посмотреть рассвет со мной?       — В общем, да, но я пойму, если ты не хочешь, это странно наверное и я должен был предложить заранее, но получилось как-то спонтанно, оно просто пришло ко мне в голову и вот, я здесь и..       — Пожалуйста, Тэхен, — Гук смотрит спокойно, уверенно и Тэхен прикусывает язык. — Я сейчас оденусь.       — Правда? — глаза уже вовсю блестят. — Спасибо! Черт, это было очень неловко.       Чонгук вздыхает тихо, трёт глаза и плетётся к сундуку, где небрежно брошены скудные пожитки. Стягивает панталоны и Тэхен с негромким «ой» отворачивается, закрыв глаза и повторно краснея.       — Ты чего? — художник натягивает рубаху и штаны, недоуменно глядя на парня.       — Я ничего, — мямлит, сглатывая, но все так же жмурит глаза.       Удивительно встречать парней, что так реагируют на обнаженное мужское тело, Чонгук вскидывает брови удивленно, но пожимает плечами и продолжает одеваться. Справляется быстро и подходит к Тэхену почти невесомо касаясь его плеча, мол, пошли уже, чего стоять. Тот отмирает, но взгляд поднять не может, так и бредёт по имению, потупившись в пол и слушая размеренные шаги спутника.       Они спускаются вниз, когда первые лучи солнца разрезают ночную темень. По тропинке спешно доходят до знакомого пруда. Все делают молча, но это больше не причиняет дискомфорт, наоборот – вселяет спокойствие. В утренней тишине слышно шорох листьев, которые нежно треплет ветер и пронзительное пение жаворонка. Утро завораживает, особенно в таком месте.       Роса быстро впитывается в лёгкую одежду, ноги немного мерзнут, но ради такого можно и потерпеть. Рассвет брызжет каплями оранжевого, нежно-розового, лилового и всех оттенков желтого и красного на светлый холст неба. Оно переливается, создаёт магическую и абсолютно невыразимо прекрасную картину. Меняется, мешает в себе краски, прячет зловещий силуэт луны и проглатывает тусклые сейчас звёзды. Чонгук абсолютно точно завороженно любуется этим шедевром дикой природы, Тэхен, абсолютно точно – Чонгуком.       Впитывает в себя, как живительную влагу, запоминает лёгкую улыбку и непослушные ото сна кудри. Родинку под губой и глаза, в которых отражается такая неописуемая красота. Старается смотреть незаметно, а глаз отвести не может. Тэхен абсолютно точно свихнулся в этот момент и, если быть честным, ни капельки не жалеет.       Гук поворачивается и вязнет в жидком золоте, не в силах отвернуться. Здравый рассудок кричит о неправильности этих взглядов, но Чонгуку почему-то совсем плевать. Он мимо воли скользит вниз, режется о ключицы и зависает на алых искусанных губах, выдыхает хрипло:       — Черт..       По инерции Чонгук подаётся вперед, накрывая губы Тэхена своими. А у того звёзды под кожей взрываются, лава несётся по венам. Гук целует умело, а Тэхен пытается отвечать, теряясь сначала от напора. Ему кажется, что это лучшее, что можно испытать, губы художника на вкус – лучшее лакомство, нектар богов с Олимпа. Тэхен зарывается пальцами в смоляные волосы, приоткрывая губы, позволяя Чонгуку зайти дальше. Тэхену кажется, что все это сон, ведь не может быть так от обычных поцелуев. Не может быть так с ним.       Гук мягко отстраняется, когда с алых губ слетает тихий стон. Тэхен распахивает удивленно глаза, сам смущаясь этого звука. Он тупит взгляд, но Чонгук аккуратно пальцами приподнимает его подбородок, заставляя взглянуть на себя. Гук выглядит тепло и надежно, выглядит уверенно и чертовски сногсшибательно и Тэхену враз становится спокойнее. Он проводит пальцами по губам, не может сдержать тихого смешка, ловит вопрос в антрацитовых омутах напротив.       — Синьор художник, — Тэхен розовеет щеками, но озорной взгляд не отводит. — Вы что же это, бессовестно украли у меня первый поцелуй?       Тот замирает на миг, удивленно распахивает глаза и хочет-было что-то сказать, но Тэхен снова смеётся, несильно пихая его плечом.       — Нет-нет, не волнуйтесь, мне все понравилось, — понижает голос до заговорческого шепота. — И Его Светлости я не скажу.

***

      Тэхен обиженно дует губы, глядя в своё отражение. Он уже месяц как приказал поставить зеркало в покоях. Месяц с момента, как Чонгук нарисовал его портрет. Месяц с того первого и единственного их поцелуя. Тэхен до глубины души задет равнодушием художника. После того, как все случилось, Чонгук извинился и ушёл к себе.       Месяц как они играют в непонятные Тэхену игры. Ловят на себе взгляды друг друга и прячутся. Гук прячется и не желает быть найденым. Герцог не выпускает своего названого сына в город без особого повода и взвода охраны, а Чонгук этим умело пользуется, сбегая «за вдохновлением». Пару их коротких встреч прошли холодно и сухо. Гук бросил «Я сейчас занят» и убежал в неизвестном направлении. Тэхен даже пробовал пробраться в его покои, чтобы поговорить, но дверь оказалась заперта.       Это больно и обидно – быть вот так вот брошенным. Тэхен чувствует себя преданным и грязным. А ещё бесконечно одиноким, даже сильнее, чем раньше. До художника у него не было никого, кроме слуг, а с его появлением жизнь стала действительно жизнью, а не существованием. Сейчас Тэхен чувствует себя бессмысленным и скучным. Он не выходит из комнаты, когда Чонгук в городе, плохо ест. А сегодня герцог высказал своё недовольство таким состоянием сына и приказал наказывать прислугу за неугодную еду и неумение развлечь его. На все возражения названый отец не отреагировал и приказал ему не перечить.       Поэтому сейчас Тэхен стоит и глядит в тусклое золото в отражении. Он принял ванну и поел, улыбнулся щуплому пожилому повару, похвалив его стряпню, даже прогулялся в саду. Только толку с этого. Глаза стекленеют от подступивших слез и он часто моргает, лишь бы не расплакаться, уж опухшее лицо точно все заметят. К горлу внезапно подкатывает злость. Почему Тэхен должен мучаться пока виновник его страданий занят развлечениями в городе?       Время близится к ужину, как раз в это время Чонгук обычно возвращался в имение. Тэхен смотрит зло на своё отражение, собирает уверенность в кулак и выходит из покоев. Он доходит до нужной двери, вдыхает глубоко, прислушивается: тишина. Значит хозяина ещё нет. Тэхен прикрывает глаза, чтобы собраться, но отступать он уже не намерен. Раз Гук ещё не пришел, он подождёт, это не сложно. Все равно заняться нечем. Только время идёт, а Чонгука все нет. От скуки Тэхен рассматривает резьбу на двери, обводит ее пальцем и, как-то незаметно для себя, впадает в полудрему.       От звука шагов Тэхен подскакивает, не понимая сначала, что произошло. Пытается пригладить пушистые волосы и часто моргает, удивляясь поведению своего организма и не сразу замечая тяжелые сапоги прямо рядом с собой. Он поднимает неуверенно глаза и затаивает дыхание: Чонгук чудо-как хорош, даже когда хмурит недовольно густые брови.       — Вы что тут делаете? — от этих слов Тэхен отмирает.       — Ах, теперь мы на «Вы», — знакомая злость вспыхивает с новой силой. — Тогда пригласите меня, синьор живописец, в свои покои и извольте наконец поговорить.       — Довольно шуток, — говорит тихо, но все так же холодно. — Я устал и хочу отдохнуть.       — О нет, синьор, — выплевывает грубо, всё-таки вставая напротив, но все так же смотрит снизу-вверх. — Вы от меня сегодня точно не отвяжетесь. Так что извольте пустить меня в свои покои или выяснять наши отношения и тот инцидент будем здесь.       — Я думаю, нам не о чем говорить, — говорит Гук, но все же открывает двери. — Но раз уж вам так не ймется, проходите.       Тэхену все так же больно, даже чуточку больше, но он держится, гордо вздергивает подбородок, проходя в покои. Терпеливо ждёт, пока Чонгук зажжет свечи и присаживается на краешек кровати, пытаясь хоть немного подготовиться.       — Ну, — Гук становится напротив, деланно равнодушно скрестив руки на груди. — Я вас слушаю.       — Почему ты избегаешь меня?       — С чего вы это взяли?       — Прекрати, ты постоянно сбегаешь и прячешься, отказываешься говорить. Ты ведёшь себя так, будто ничего не было!       — А что-то разве было? — Чонгук приподнимает бровь и у Тэхена прорывается долго выстраиваемая защита.       — Так нельзя, Чонгук! — он не сдерживает уже слёзы обиды и они ручьями текут по щекам. — Ты поешь оды моей якобы красоте, рисуешь портреты, да, я видел все те наброски, не смотри так удивленно! Потом ты не прогоняешь меня и крадешь мой первый поцелуй. Ты становишься для меня глотком воздуха, а потом бросаешь задыхаться! — он набирает воздуха, вытирая мокрое лицо, но слёзы снова наворачиваются на глаза. — Если ты искал разнообразия и тебе надоело, то скажи хотя бы! Ты так меня унижаешь после того, как я доверился тебе, это очень больно, правда. Просто скажи мне все, не избегай меня, я приму твой отказ, но не безразличие!       Воздух заканчивается, иссякают слова. Тэхен тяжело дышит, разглядывая такие, он не побоится этого слова, любимые черты, ловит каждую эмоцию, каждое движение. Руки Чонгука вздрагивают, а тонкий шар равнодушия лопается, являя удивление и.. сожаление? Тэхен закрывает лицо руками, не в силах больше пытаться что-то прочитать по лицу напротив, и громко всхлипывает.       — Тэхен.. — Гук делает шаг вперёд, нерешительно касается чужих запястий, отводя их в стороны. — Прости, я.. Я не думал, что это будет так важно для тебя. Но пойми, это неправильно. То, что чувствуешь ты, и то, что я испытываю к тебе. Это противоестественно и аморально, церковь не примет подобную связь, народ не примет.. Даже герцог.. Это неправильно – влюбляться друг в друга, понимаешь? Я все это время пытаюсь отвадить тебя от себя, вызвать злость и отвращение, а ты… Ты говоришь об этом так открыто и плачешь, это разбивает мне сердце. Пожалуйста, оставь, это..       — Я не смогу, Чонгук, — слёзы высыхают, а Тэхен аккуратно перехватывает запястья художника, подносит их к лицу. — Я уже не смог, это те чувства, которым я не хочу и не могу противостоять, — целует каждый палец и Гук вздрагивает. — Я влюблен в тебя и мне плевать, что скажут, но я готов прятаться от всего мира, если тебе не плевать. Я готов сдаться, так попробуй и ты. Пожалуйста.       — Ты пожалеешь об этом, прошу, Тэхен, подумай..       — Плевать, — он касается рукой щеки Чонгука, а тот прикрывает глаза, не уходя от ласки. — Никто не узнает об этом. А я готов разбить сердце сотни раз, если это потребуется, чтобы побыть с тобой хотя бы недолго.       — Тэхен..       — Доверься мне, прошу тебя, — притягивает ближе, чтобы упиреться лбами. — Попробуй, Чонгук. Ты можешь обмануть меня, весь народ Италии, но лгать себе – это непростительная трусость.       Чонгук выдыхает, не открывая глаз. Находит в воздухе тэхеновы руки, сплетает пальцы. Дрожит слегка, ломая себя изнутри, но все же принимает. Не полностью и не сразу, но он сможет в будущем. А сейчас он прижимает такого тёплого и родного Тэхена к груди, сжимая его пальцы в своих и пока что этого достаточно. Пока что они смогли переступить через себя, вместе.

***

      Художник идёт по коридору, перебирая в руках букет белых хризантем. Думает о чём-то своём и улыбается неосознанно и так глупо. Он немного волнуется конечно, но идёт в покои Тэхена уверенно, не боясь передумать. Принятие – штука сложная, но какая жизнь без рисков?       — Эй, живописец!       Он оборачивается спешно, натыкаясь на дерзкий взгляд карих глаз. Берта, здешняя служанка глядит на него с легким интересом, легко убирая каштановые локоны за ухо, чтобы обнажить шею. Девушка, вроде как, старше Чонгука на год или два и очень хороша собой.       — Ты себе уже даму сердца присмотрел? — она легко ведёт плечиком, придерживая корзину со свежим постельным бельем о бедро. — А ты красавчик, жаль. Многие из здешних девиц мечтают разделить с тобой ложе.       — Не замечал подобного, — уши предательски розовеют от бесстыдства служанки. — И тебе стоило бы о таких вещах не трепаться, Берта.       — Брось, у тебя же точно были женщины, чего стыдиться. Мы – люди простые, не пристало прислуге строить из себя недотрог голубых кровей, — девушка якобы случайно роняет корзину и нагибается за ней, демонстрируя глубокий вырез платья. — Так что за девка, что ты к ней с такими ухаживаниями, а, Гук?       — Не болтай глупостей, — художник равнодушно окидывает взглядом служанку. — Молодой синьор пожелал свежих цветов себе в покои.       — Вон оно как, — щурится слегка недовольно, но тут же улыбается. — Тогда поспеши.       Чонгук удаляется быстрыми шагами, хмурясь недовольно такой наглости. Он никогда не набивал себе цену, но подобные вещи ничего, кроме недоумения и отвращения не вызывают. Замерев перед нужной дверью, Гук неосознанно возвращает на лицо волнительную улыбку и слегка дрогнувшими пальцами стучится.       В покоях тихо и Чонгук собирается-было войти, чтобы оставить букет и отправиться искать синьора, как слышит тихое «войдите». Все же ждёт пару секунд, набирает в легкие побольше воздуха, чтобы унять трепещущее сердце.       Тэхен сидит спиной за столом, изучая какие-то фолианты. Его осанка идеально ровная, кудри подобраны лентой, чтобы не мешались. Он выглядит, как искусство, и Чонгук не может справиться с нахлынувшими чувствами, выдыхая судорожно. Нет, Тэхен и есть искусство. Его бы поставить так, со столом и фолиантами в центральном дворце, и смотреть, смотреть, впитывая каждую черту. И Гук впитывает, отпечатывает фигурку под веками, клянётся запомнить.       — Я скоро спущусь к обеду, передай Его Светлости, что задержался за чтением, — говорит глубоко, не отвлекаясь от писаний, но все-таки оборачивается, не заслышав ответа. — О..       Он поднимается, не скрывая смущенной улыбки. Перебирает длинными тонкими пальцами края одежд, Чонгук давно заметил, что перстней юный синьор не любит. Тэхен шагает робко навстречу, и художник тут же принимает его в неловкие, но самые тёплые объятия.       — Ты же любишь цветы, — говорит куда-то в макушку и вдыхает, вдыхает легкий аромат свежести и книг. — Я решил, что ты обрадуешься им.       — Конечно, — выдыхает тихо и отстраняется, чтобы поставить букет в вазу. — Спасибо.       — Сегодня вечером празднество, День святого Джузеппе, — Чонгук присаживается на край кровати. — Народ устраивает гуляния. Хочешь пойти?       — В город? — он останавливается на секунду, замирая с вазой в руках. — Меня не пустят туда. Его Светлость до сих пор слишком печётся о моей сохранности.       — Мы можем уйти ночью и ничего ему не говорить, — заговорщически щурит один глаз. — Оденем тебя в балахон прислуги. Ну же, если не хочешь, не пойдём, но уверен, тебе понравится.       — Ты наставляешь меня на кривую дорожку? — улыбается хитро, становясь у художника между ног. — Даже не знаю..       — Думаю, я могу развеять твои сомнения.       — И как же?       Чонгук задумчиво отводит глаза и неожиданно дергает растерявшегося Тэхена прямо на себя. За секунду переворачивается и нависает сверху. Янтарные глаза распахиваются в удивлении, но тут же довольно щурятся, когда на кончике носа остаётся мимолетный поцелуй художника.       — Наверное, ты меня убедил, — Тэхен прикрывает глаза, откидываясь на подушки. — У вас точно дар убеждения, синьор художник, вы не пробовали себя в роли оратора?       — Ох, боюсь синьор, мой дар работает только на легкомысленных герцогских сыновьях, — ловит недовольный взгляд и смеется легко. — Должен заметить: на абсолютно точно очаровательных и прекрасных герцогских сыновьях.