возможно, в следующей жизни?

1307 год, Италия       — Ваша Светлость, вы поглядите! — пухлая краснощёкая женщина быстро кланяется, пытаясь перевести дыхание. — Вы поглядите, что мы нашли!       — Ну что там, Фабиана? — герцог отрывается от чтения, поднимая усталые тёмные глаза.       Только сейчас он замечает свёрток в руках кормилицы. Подозрительно сопящий свёрток.       — Заморыш какой-то, Ваша Светлость! — радостно вещает Фабиана. — Вы меня звеняйте, дуру старую, но провалиться мне сквозь землю и не встать, если это не знак!       — Ребенок? — тянет равнодушно. — А меня-то ты зачем тревожишь?       — Ой, ну что вы так, — женщина ласково обнимает сверток. — Я ж то вас знаю, Ваша Светлость. Ещё вот такусеньким то карапузом передо мной бегали! Знаю, какое у вас доброе сердце. Он ещё и не нашенский, видимо, точно знак!       — Как это, «не нашенский»? — герцогу уже начинают порядком поднадоедать и ситуация, и кормилица.       — Заморский ребенок, глазёнки вон какие, как щелочки! — Фабиана подносит свёрток ближе. — Возьмите его, а. Своих деток у вас нет, это ничего не стоит, а народ уважать станет, что вы знаки господни принимаете. Этот младенец – послание небес.       Герцог жмурится недовольно на фразы, думает секунду. И с громким вздохом все-таки берет ребёнка на руки. Разглядывает красивое, словно кукольное личико, улыбается мимо воли. А и действительно, младенец прелестный, а своих детей заиметь так и не посчастливилось.       — Черт с тобой, Фабиана, оставлю на тебя его пока что, — ребенок приоткрывает глаза и герцог задерживает дыхание. — А глаза какие, чистое золото.. Может и правда знак?       — А я вам о чем! — женщина от эмоций раскраснелась вся. — Избранное дитя!       — Ты утомила меня, ступай, — герцог отдаёт свёрток обратно. — Найди девку какую, чтоб выкормила его, и сама глаз не спускай.       — Да, Ваша Светлость, — Фабиана кланяется и, резко спохватившись, шарит рукой по переднику, доставая медальон. — Совсем забыла, это на шейке его висело, мы ж то, слуги, тёмные, читать не умеем.       Герцог жестом отправляет женщину и подносит медальон к свету свечи. Золото переливается, являя гравировку: «Тэхен».

***

1327 год, Италия       В герцогстве шум и гам. От яств ломятся столы, вино льётся реками, всюду снует приглашённая знать и артисты. Герцогскому названому сыну исполняется двадцать. Хмельные гости едят и смеются без умолку, подбрасывают музыкантам мелочь и танцуют, танцуют без остановки.       Барышни танцуют с молодыми кавалерами и заливисто смеются над нелепыми ухаживаниями. Герцог ходит меж столов, смотрит на пиршество, что радует глаз, здоровается со вновь прибывшими.       — Как тебе празднование, Тэхен? — названый отец склоняется к виновнику торжества, чтобы расслышать его ответ. — Чего сидишь, как в воду опущенный? Не явилась еще дама твоего сердца?       — Спасибо, Ваша Светлость, все прекрасно, — Тэхен улыбается кротко. — Аделина уже здесь. Со своим женихом.       — Не думай о ней, сынок, — герцог треплет пасынку волосы. — Здесь полно девиц, которые за один твой взгляд перегрызут друг другу глотки, присмотри себе кого-то.       — Обязательно.       Герцог отходит к гостям, а Тэхен мигом грустнеет. Ему не по себе от шумных праздников, кучи людей и хмельных танцев, он бы предпочел компанию старых фолиантов и свечи. Только уйти со своего торжества было бы верхом неуважения к герцогу, вот и приходится терпеть.       Тэхен смотрит на своё отражение в серебре блюда и кривится. Возможно, он и симпатичен: каштановые кудри, золотого оттенка глаза, ровные аккуратные черты лица. Возможно, для кого-то, но не для себя. Собственные черты кажутся очень неуместными, женоподобными и абсолютно не мужественными. Тэхен приказал пару лет назад вынести все зеркала из покоев и по возможности старается не ловить своё отражение где-либо. Спустя столько лет, он все так же чувствует себя недостаточно своим, недостаточно уверенным, недостаточно привлекательным. Просто он недостаточно достоин этого всего. Никчемный мальчишка, что грустит во время своего торжества.       — И главный подарок дорогому сыну, — герцог рукой останавливает веселье, обращая внимание на себя. — Тэхен, дорогой, я знаю, как тебе по душе живопись, поэтому подготовил кое-кого особенного. Проходи, Гук.       В зал под общие шепотки заходит парень. Одет он как странник: в тяжелых сапогах, мешковатых штанах, с черно-красным кафтаном поверх обычной льняной сорочки и увесистой кожаной сумкой через плечо. Но больше всего Тэхена цепляет не это, у незнакомца непослушные чёрные волосы спадают на лицо, скрывая такие же темно-антрацитовые, необычные для Италии глаза.       — Благодарю вас, Ваша Светлость, — Тэхену не терпится уже поговорить со странным парнем. — Могу ли я украсть гостя себе?       — Ступайте, — губы герцога трогает улыбка, он счастлив.

***

      — Как прекрасно, что ты здесь! — Тэхен восторженно ведёт гостя в покои, едва не подпрыгивая на ходу.       — Ваше лицо кажется мне смутно знакомым, Ваша Светлость, — задумчиво говорит парень, слегка морщась. — Мы не могли пересекаться раньше, в странствиях?       — Просто Тэхен, у меня титула нет, слава богу, — смеётся легко. — К сожалению нет, уж тебя я бы запомнил. Да и не выезжал я из герцогства. А ты откуда, Гук?       — С Востока, но родину почти не помню, — парень хмурится, перехватывая сумку удобнее. — Я здесь с самого детства.       — И как попал в Италию? — Тэхен впитывает, как губка, все сказанное.       — Отец был торговцем, — замолкает, как бы говоря, что тема закрыта.       — И теперь ты настоящий странствующий живописец, как здорово!       — Уже не странствующий, — Гук кидает мимолетный взгляд на растерянного собеседника и едва заметно хмыкает. — Я к вашим услугам, и буду здесь, пока не наскучу.       — Потрясающе! — Тэхен единственное, что не пищит. — Мы станем друзьями, ты будешь рассказывать мне о странствиях, а я буду тебе читать философские трактаты, здорово?       — Просто невероятно, — без энтузиазма отзывается художник.       — Это мои покои, — Тэхен кивает на позолоченную резную дверь. — Можешь приходить когда угодно, я всегда буду рад. А это, — приоткрывает третью от своей. — Твои покои, размещайся. Если хочешь, можем спуститься к празднованию или поболтать, ну или я могу попросить слуг набрать купальню и ляжешь отдыхать.       — Пожалуй, последний вариант сейчас наилучший, — Тэхен заметно грустнеет, не желая так рано уходить, и у Гука отчего-то сжимается сердце. — Это лишь из-за того, что я ужасно устал с дороги. Завтра буду рад уделить вам хоть целый день.       — Правда? — Тэхен сразу будто оживает и снова радостно улыбается. — Чудесно! Я позову слуг сейчас. А ты завтра, как проснёшься, найди меня, ладно?       Тэхен буквально вылетает из покоев, напевая под нос какую-то мелодию и Гуку кажется, что этот парень, хоть и окружён множеством людей, все равно самый одинокий на свете, конечно, после него самого.

***

      — Покажешь свои работы? — Тэхен наклоняется, чтобы заглянуть на холст, но Гук стремительно отворачивает рисунок.       — Эта пока еще не готова, — он едва заметно улыбается, щурясь от солнца. — А остальные вы видели.       — Обращайся ко мне на «ты», ладно? — Тэхен морщится смешно и предпринимает ещё одну неудачную попытку взглянуть на эскиз. — Что там такого..       — Ничего особенного, увидите, — отвечает, но мгновенно исправляется. — Увидишь.       — Так-то лучше, — он присаживается напротив и устремляет взгляд на пруд с утками. — Ты больше любишь рисовать людей или природу?       — Я рисую все прекрасное, — Гук заглядывает в золото глаз напротив и вновь легко улыбается. — Будь то люди, животные, небо, без разницы.       — Гук, странное имя, — Тэхен розовеет щеками, опуская глаза. — Его дала тебе матушка?       — Это сокращение, меня зовут Чонгук, — художник вновь возвращается к наброску. — Но Гук привычнее.       — Чонгук, — смакует на языке новое звучание. — На Востоке у всех такие имена?       — Ты действительно спрашиваешь меня, всех ли парней там называют Чонгуками? — Гук деланно удивляется, даже не пытаясь скрыть смешинки во взгляде.       — Эй! — Тэхен смеётся тихо, бархатисто, заставляя художника заслушаться. — Я не это имел в виду! Ладно, все равно. Следующий вопрос. Где тебе больше всего понравилось? Ты ведь много странствовал.       — Есть одно место, — Чонгук задумчиво вглядывается в водяную гладь. — Юг Франции. Бесконечные лавандовые поля и море. Да, я бы определённо вернулся туда.       — Я видел эти места на твоих картинах, — Тэхен лежит на спине, глядя на проплывающие облака. — Там и вправду настолько красиво?       — Не представляешь, насколько, — Гук улыбается своим мыслям, подставляя лицо солнцу. — Возможно, когда-то, твой отец позволит тебе посетить те края. Я бы показал тебе красоту, что невозможно передать на холсте.       — Было бы восхитительно!       Тэхен понемногу засыпает, пригретый солнечными лучами. Чонгук смотрит на него завороженно время от времени, продолжая рисовать. С холста на него смотрят прищуренные, золотом отливающие глаза, каштановые кудри распадаются по плечам, а в волосах лилии, хризантемы, но даже они не в силах конкурировать с идеальными чертами нарисованного лица. Гук осторожно добавляет бликов и теней в работу, играется со светом, затем все же откладывает холст.       Мальчик перед ним мирно спит, выглядит умиротворенным, счастливым. Светлые ресницы трепещут, а на губах спокойная улыбка. Озорная родинка на кончике носа подрагивает, когда Тэхен отчего-то морщится, и Чонгук невольно сам улыбается, наблюдая за этим. В сознании отпечатываются кудри, в которых запуталось солнце и тихое сопение. Все это в голове мимо воли идёт на одну полочку с грудным бархатистым голосом и чистым золотом глаз. Гук гонит эти мысли, но оторвать взгляд не может, смотрит, впитывает, ставит пометку «запретное, но греющее душу чувство».       Чонгуку впервые за недолгую жизнь кажется, что он дома, рядом с этим золотым мальчиком. Мальчиком, сотканным из летних рассветов, медовой росы и горячих слез. Художник тянется было поправить пряди, спавшие на лицо, но одергивает руку. Он не достоин касаться этого произведения искусства, шедевра современности. Молча собирает краски, вздыхает тихо и бредёт к себе в покои. Ему бы сбежать от этого хоть на пару мгновений.

***

      — Слушайте, вы должны понимать, что титул вашего отца, — девушка некрасиво морщится на последнем слове. — Никак не влияет на наше отношение к вам. Вы, как ни прискорбно, никогда не станете нам ровней. Мы рождены в этих семьях, в наших венах течёт благородная кровь. А такие, как вы, эту кровь оскверняют.       — Синьора Аделина, я лишь.. — Тэхен запинается, прижимая к груди тонкие запястья.       — Просто держитесь от нас подальше, — она почти участливо качает головой, выпуская из рук букет. — И от меня, Тэхен. Всего доброго.       Тэхен смотрит в след удаляющейся возлюбленной, опускает глаза. Любимые некогда белые лилии сейчас кажутся оскверненными, непреодолимо тяжелыми. Он прикрывает глаза, чувствует, как печёт под веками от невыплаканных слез, держится. Главное – досчитать до семи, тогда все чувства успокоятся, лишь несколько секунд, чтобы собраться с силами.       Тэхен вслепую шарит руками по полу, проводит пальцами по цветам, словно обжигается. Один лепесток остаётся лежать на ладони. Юному герцогскому сыну кажется, что он замерзает. Ниточками от груди расползается колючая ледяная паутина, вот-вот – и хрупкое сердце разлетится тысячью осколков по мраморной плите. Тэхен сжимает лепесток в кулаке, поднимается из последних сил, открывает глаза. Бредёт по длинным коридорам, как будто в тумане минует лестницу и двери, падает на свою кровать. Сейчас только чувствует, как дрожит тело и слёзы вовсю бегут по щекам, корит себя. Настоящий мужчина, сын герцога, рыцарь не должен плакать, это потеря достоинства, это позор. Но сейчас Тэхен чувствует себя никем, заблудшей душой в океане отчаяния, а душам, сдаётся ему, плакать дозволено и не стыдно.       Обида душит изнутри и он оттягивает ворот, чтобы глотнуть желанного воздуха. Это не боль – отторжение и унижение, а их пережить можно. Тэхен слишком слаб, он настоящей боли не вынесет. Тэхен никогда не любил себя жалеть, ненавидел свои жалкие попытки влиться, перестать быть чужим, ненавидел неудачи. Сейчас кажется, что единственной неудачей стало его появление в этом холодном мире, которому чуждо тепло и солнце.       Тэхен всхлипывает тихо, вытирает слёзы. Он должен быть сильным, должен держаться, должен оправдывать ожидания. Больше ничто не должно ломать его, крошить тонкие кости, душить. Он справится, всегда справлялся. Тэхен переводит взгляд на окно, пытается собрать мысли в кучу и оттого не слышит стук в дверь и ее тихий скрип.       — Все в порядке? — Чонгук говорит негромко, уверенно, как умеет он один. — Слуги шепчутся, что ты унылый вернулся с города. Тэхен?       Он оборачивается заторможенно, натягивает треснутую улыбку, сам понимает, как убого и неправдоподобно она выглядит. Чонгук хмурится, жует губами, мнётся с секунду. Шагает сперва неуверенно, колеблется, но присаживается на кровать рядом. Тэхен не успевает ничего сказать, как художник одним махом прижимает его к себе, утыкая лицом в крепкую грудь. И маска лопается, как стекло, Тэхен в тишине даже почти слышит звон падающих осколков. Улыбка сползает уродливыми подтеками, капает с подбородка. Тэхен жмурится и всхлипывает, остановить слёзы не может, только жмётся ближе, слепым котёнком тычется в плечо. Ищет тепла в юношеских руках – находит. Сидят так недолго, и Тэхену вдруг становится ощутимо легче, спокойнее.       — Скажи, Гук, честно, — голос сиплый, едва слышный, но бьет художника ножом прямо в душу. — Я такой уродливый?       — Ты глупый, — Чонгук одной рукой шарит сзади себя и теперь Тэхен замечает, что он кое-что принёс. — А они все не стоят даже твоего взгляда.       — Не может быть, — Тэхен удивленно распахивает покрасневшие глаза. — Это она? Та работа?       — Я думаю, пришло время, — Гук вкладывает картину в бледные пальцы, что едва дрожат от волнения. — Так тебя вижу я. Ты удивительно прекрасен, и ни один цветок не сравнится с твоей необычной красотой, и я говорю не только о внешней оболочке. Ты не похож ни на кого из тех, кого я встречал, это твой дар, твоя особенность. Те люди.. Они тебе просто завидуют.       — Это невероятно, — Тэхен слушает, но не слышит, все глядя на рисунок. — Чонгук, ты знаешь, что у тебя дар? Ты точно чародей, потому что так писать невозможно.       Гук смеётся тихо, а Тэхен, словив взгляд антрацитовой ночи, не сдерживается, тоже заливаясь смехом. Им обоим тепло, они оба в этом моменте счастливы, оба живут.       — Спасибо, Чонгук.       — Никто не стоит твоих слез, не забывай, ладно?       — Обещаю стараться.

***

       — Да ну тебя, — Гук приподнимает бровь. — Ребячество.       — Брось, — Тэхен наклоняется близко, отвлекает от свежих эскизов. — Ты никогда не играл в прятки?       — И не стану, — хмыкает, глядя на дующегося друга. — Это долго и скучно. Можешь даже не просить.       — Тогда в догонялки? — смотрит заискивающе. — Ну пожааалуйста, мне скучно!       — Займи себя чем-то, — Чонгук непреклонен. — Почитай, не знаю.. Займись учёбой.       Тэхен недовольно фыркает, наматывая круги вокруг художника. Он, вообще-то, любит читать, но буквально только что закончил очередной талмуд. Хочется развеяться, позаниматься глупостями, отдохнуть наконец. Чонгук продолжает молча рисовать, вовсе не отвечая на провокации Тэхена, что нехило задевает последнего.       — Ну Гук! — хнычет обижено, не выдержав. — Совсем ненадолго, пожалуйста!       Чонгук устало трёт переносицу, аккуратно откладывая свою работу. Меряет Тэхена тяжелым взглядом, упрекая. Тот заметно оживляется, продолжает уже на месте смотреть щенячьими глазками в ответ. Срабатывает.       — Одна игра.       — Две, — Тэхен подпрыгивает от радости, не обращая внимания на очередной злобно-усталый взгляд. — Тебе понравится!       Чонгук неожиданно срывается на бег и Тэхен тут же припускает за ним. Игра в догонялки в герцогском угодии это вам не шутки, можно с размахом погонять неугомонных двадцатилетних мальчишек и не оббежать даже половины дорожек.       На тэхеново удивление, Гук бегает быстро, даже очень для с виду спокойного и обычно неподвижного парня. Догнать его удаётся только у озера. Тэхен, запыхавшись, опирается о колени, пытаясь отдышаться, а художнику хоть бы что – стоит себе, усмехается едва заметно. Тэхен кривится, все-таки разогнувшись, смотрит озорно, но с напускным недовольством.       — Что, не хочешь со мной играть? — Чонгук насмехается в открытую, но как-то абсолютно беззлобно.       — Ещё чего, — щурится от солнца, зачесывая рукой каштановые кудри назад. — Только ты должен дать мне фору. Пять секунд, идёт?       — Дам семь, — Гук демонстративно присаживается на траву. — Все равно тебе это не поможет.       — Нахал, — морщится, а в золотых глазах блестят смешинки. — Вот и поможет!       — Один..       Тэхен срывается с места, заслышав счёт. Отбегает на порядочное расстояние, когда художник перестает считать, тут же слышит стремительно приближающиеся шаги. Силы быстро убывают, все же, каким бы выносливым Тэхен не был, рос он при дворе и тренировал мозг, не тело. А вот Чонгук не сбрасывает темп, хотя и дышать начинает чаще.       Бегут, задевают прислугу, что заметает двор, будят прикорнувших стражников топаньем. Вот-вот игра закончится. Тэхен забегает за угол и, недолго думая, прячется в выемке стены. Зажимает рот ладонью, чтобы не выдать себя смехом. Чонгук огибает угол и собирается-было потрусить дальше, но не тут-то было.       Тэхен с громким «попался, крольчонок!» набрасывается со спины. Гук отчаянно пытается сохранить равновесие, но от неожиданности резко кренится и заваливается на землю. Тэхен оказывается снизу, прижатый отчаянно краснеющим художником. Широко распахнутые лаза: золотистые и угольно-чёрные, встречаются и смех застревает в горле.       Чонгук нервно облизывает губы и взгляд Тэхена соскальзывает вниз. Отчего-то сейчас у художника всё-таки сбивается дыхание и сердце стучит невпопад. А золото в глазах напротив густеет, мажет по коже, щекочет ее. У художника красивое лицо, юное совсем, но выразительное, взгляд цепляют густые брови, глаза, что глядят словно сквозь кожу. Гук растерянно моргает, Тэхен – не менее растерянно, как-то рассеяно кончиками пальцев касается его щеки. Скользит вниз, дотрагивается до шеи, чувствует, как Чонгук сглатывает вязкую слюну, проводит по ключицам, слегка подаётся вперед и..       — Как ты меня назвал? — голос хриплый, но Гук изо всех сил старается не выдать странного волнения. — Крольчонок?       — Ах, ты об этом, — Тэхен немного разочарованно, словно очнувшись, откидывается на траву. — Ты похож. У нас водились раньше кролики, вот и вспомнил.       Неловкость повисает ненадолго и Чонгук все же перекатывается, стремительно поднимаясь. В груди отчаянно трепыхается неведомое доныне чувство, словно щекочет легкие, не давая вдохнуть. Он прикусывает губу, стараясь привести в норму дыхание, отводит взгляд, чувствуя на щеках румянец.       — Две игры прошли, — отворачивается медленно. — Было весело, но мне пора вернуться к эскизам. До встречи.       — Но..       Тэхен приподнимается, ловит вопросительный взгляд и ложится обратно. В животе завязывается узел, а в груди тепло-тепло, уютно. Скосив глаза он наблюдает удаляющуюся крепкую спину, и руки почему-то чешутся к ней прикоснуться. Тэхен закрывает пылающее лицо ладонями и корит себя за непонятные мысли. Чонгуково тихое «до встречи» горячим золотом растекается по венам.       — Надеюсь, до скорой? — шепчет тихо в пустоту и прикрывает глаза.