goldwing

— Вначале существовал лишь вечный, безграничный, темный Хаос. В нем заключался источник жизни мира. Все возникло из безграничного Хаоса — весь мир и бессмертные боги. Из Хаоса произошла и богиня Земля — Гея. Широко раскинулась она, могучая, дающая жизнь всему, что живет и растет на ней. Далеко же под Землей, так далеко, как далеко от нас необъятное, светлое небо, в неизмеримой глубине родился мрачный Тартар — ужасная бездна, полная вечной тьмы. Из Хаоса, источника жизни, родилась и могучая сила, все оживляющая Любовь — Эрос. Начал создаваться мир. Безграничный Хаос породил вечный Мрак — Эреб — и темную Ночь — Нюкту. А от Ночи и Мрака произошли вечный Свет — Эфир — и радостный светлый День — Гемера. Свет разлился по миру, и стали сменять друг друга ночь и день, — Ёнджун переводит взгляд на Субина, отвлекшись от чтения, и замолкает. Тот тихо сопит, укутавшись в одеяло, и никак не реагирует на то, что ёнджунов голос затих. Уснул, значит. Ёнджун аккуратно откладывает книгу на прикроватный стол и смахивает прядь волос с субинового лица. — Спокойной ночи, Субин, — он шепчет едва слышно, встает с кровати и подбирает зажженную лампу. Ёнджун спускается на первый этаж, изо всех сил уговаривая организм пободрствовать еще совсем чуть-чуть. Свет на кухне больно бьет по привыкшим к полумраку глазам, и он щурится, прикрываясь ладонью. Ёнджун оставляет лампу у входа в кухню и движется к своему привычному рабочему месту. Там все еще лежат оставленные им травы, нож и несколько емкостей. Он очень перепугался, когда Субин ввалился в дом с ножевой раной в боку, и бросил все как было, спеша оказать тому помощь. За тот год, что прошел с начала войны, Субин не раз возвращался с порезами и ушибами, но Ёнджун так и не привык – и никогда, скорее всего, не привыкнет – к тем моментам, когда он приходит домой с каким-то серьезным ранением и может лишь лечь пластом на диван, ожидая, пока Ёнджун его подлатает. Сколько, однако, он ни просил мужчину брать его с собой помогать, тот быстро обрывал разговор категоричным отказом. Ёнджун понимает его беспокойство и благодарен за заботу, но ему самому сложно отпускать Субина одного в разгар военных действий, хоть тот и обещает не лезть ни в какие битвы. К тому же, за год он довольно хорошо освоил медицинское искусство, много чему научился и мог бы вместе с ним помогать раненым, заблудившимся в лесу или оставшимся без еды и воды. Ёнджун заканчивает смешивать кашицу из трав и аккуратно перекладывает ее в небольшую баночку, плотно закрывая крышкой. Он устало трет глаза, одной рукой уперевшись в столешницу, и пытается вспомнить, нет ли еще каких-то срочных дел. Смесей для отваров достаточно, других лекарств – тоже, значит, на сегодня можно закончить. Ёнджун убирает все по местам, гасит весь свет на кухне и, освещая путь неяркой лампой, старается не врезаться ни в какие углы на пути к субиновой комнате. Субин все так же бесшумно спит на кровати, натянув одеяло до подбородка. Раньше Ёнджун часто пугался, когда просыпался в субиновой постели и не слышал рядом с собой никаких звуков, думая, что остался один, а потом привык к тому, что мужчина во сне практически никогда не издает даже малейшего шума. Ёнджун тушит лампу, оставляет ее на столе и ложится рядом с Субином, укрываясь своим одеялом. За день он невероятно вымотался, поэтому с большим облегчением закрыл глаза, перевернулся спиной к мужчине и приготовился получить долгожданные несколько часов сна. Планы его, однако, как всегда нарушаются самым неприятным образом. Ёнджуну даже не надо иметь ряд внешних раздражителей, что прерывают его отход ко сну, у него есть свой собственный – его голова. Мысли не давали Ёнджуну спокойно спать ни год назад, ни сейчас, а с появлением войны в его жизни их стало вдвое больше, и бессонница стала практически непобедимой. Ёнджун постоянно думает о людях, в огромных количествах погибающих каждый день, подвергающихся пыткам и жутким страданиям; думает о детях, оставшихся без семьи, и родителях, потерявших главную ценность в жизни; думает о разгромленных городах и сожженных или захваченных деревнях; думает о Субине, которому приходится жить на этой войне в попытках спасти как можно больше жизней, и о его сестре, добраться до которой ему пока не удалось; думает о себе и своей семье, которая так и не получила ни одного известия о нем за весь прошедший год. Ёнджун с радостью бы связался во сне с кем-то из друзей или родственников или принял бы такой сон сам, но в существовании вдали от своего народа есть кое-что ужасное и неизбежное – потеря любых магических сил и энергии. Ёнджун почти перестал чувствовать магию уже через месяц нахождения в субиновом доме, а через три месяца магия исчезла вовсе. Отсутствие сил сказалось на нем плачевно: Ёнджуном сначала завладела постоянная грусть, а затем полная апатия; он ничем не мог заниматься, ни о чем не мог думать и ничего не мог чувствовать. Субин частично решил эту проблему, сводя его в лес совсем ненадолго (потому что опасно и можно набрести на чужих солдат), а затем принеся воды из близлежащей реки. Ёнджун, как и Субин, не думал, что это сработает, но, прикоснувшись к прохладной жидкости, моментально почувствовал себя лучше. Он будто восстал из мертвых и смог вернуться к нормальной жизни, мог снова думать и чувствовать. Ёнджун вспоминает тот период нескончаемой тоски с содроганием и каждую ночь молится, чтобы он больше никогда не наступил. И хоть он и ощутил улучшения в своем состоянии от принесенной воды, вылечиться полностью ему не удалось. Для этого нужно вернуться к своему народу и пожить в единении с природой, а не как сейчас – дышать уличным воздухом раз в день, если повезет. Но после того, как началась война, Ёнджун понял, что никак не вернется домой до ее окончания. Субин сказал, что солдаты чужой страны повсюду, и они точно не будут разбираться, человек Ёнджун или фея, – они сразу убьют его. Сначала они оба не знали, что им делать: оставаться здесь или куда-то бежать за спасением, но в итоге Субин заверил, что сейчас лучшим укрытием будет именно дом. И он оказался прав: когда пришли солдаты, начали долбиться в дверь и окна и кричать что-то на незнакомом Ёнджуну языке, им достаточно было лишь тихо посидеть несколько минут, после чего все вернулось в норму. Те немногие, кто приходил после них, тоже уходили ни с чем. Иногда в такие моменты Ёнджун был дома один, и его сердце пропускало удар, когда он слышал громкий стук во входную дверь. Он понимал, что это не Субин (тот никогда не стучится), поэтому оставлял свои дела и в тишине ждал, пока прекратятся любые попытки вторжения кого-то чужого. С появлением таких эксцессов уровень стресса Ёнджуна значительно вырос. Поначалу он постоянно ходил нервный, боялся любого шороха и лишь через время немного привык, только на громкие стуки реагируя легкой дрожью рук. И хотя ему не помогали никакие отвлечения и занятия и ничего не спасало от тревожных мыслей, один источник успокоения он все-таки нашел, и источник этот спал с ним в кровати каждую ночь вот уже почти год. Война наступила прошлой осенью, и тогда же Ёнджун окончательно перебрался в комнату Субина, потому что оставаться в своей было невыносимо холодно. Лишь на весну и лето он вернулся обратно, чтобы дать и себе, и Субину передышку и немного личного пространства, а теперь, с приходом холодов, снова оказался здесь, и не то чтобы был особо огорчен по этому поводу. Когда Ёнджун был абсолютно растерян и напуган (хоть воевала не его страна и даже не его раса), Субин оперативно взял в руки управление их бытом, распределил обязанности, научил Ёнджуна делать массу полезных вещей, в том числе самостоятельно готовить, изготавливать лекарства, делать бинты из тряпок при отсутствии других и, конечно, обращаться непосредственно с ранениями. Из них получился хороший и полезный тандем: пока Субин охотился, был в гуще событий и помогал людям, Ёнджун готовил, стирал, убирал и подготавливал мужчине материалы для лечения. Любые отголоски недоверия в Ёнджуне по отношению к Субину успели умереть по завершению первого месяца их совместной жизни, а теперь он считает его другом не хуже Тэхёна или Бомгю. После всего пережитого сложно не назвать его как минимум близким человеком. Ёнджун вздыхает и переворачивается лицом к субиновой спине, оглядывая темный силуэт во мраке комнаты. Субин дышит размеренно и тихо и всем своим присутствием излучает спокойствие. Он недолго размышляет, а затем осторожно перебирается поближе, стараясь не нарушить чужой покой, и сворачивается клубком у субиновой спины, утыкаясь в нее носом. Рядом с Субином тепло и мирно, а все тревоги рушатся вмиг от исходящего от него чувства безопасности и надежности. Полчаса беспокойных мыслей вмиг забываются, когда Ёнджун закрывает глаза, вдыхает родной субинов запах и прижимается ближе.

* * * * *

— Что? — Ёнджун непонятливо хмурится, опешив. — Ты сказал, война? — Это я и сказал, — Субин резко выпрямляется, стягивает с себя уличную одежду и устремляется на кухню, игнорируя ёнджуново замешательство. Ёнджун спешно следует за ним и останавливается в проходе, наблюдая за перемещающимся, словно вихрь, Субином. Тот достал откуда-то сумку с двумя лямками и начал складывать в нее все, что попадется под руку: от еды до лекарств. — Куда ты собираешься? — Ёнджун мигом перенимает его настроение и чувствует зарождающуюся в груди тревогу. — Субин? Субин будто забывает о его существовании и продолжает заниматься своими делами, а затем вылетает из кухни, чуть не сбив Ёнджуна, и удаляется на второй этаж. Тот хмуро смотрит ему вслед и пытается хоть в чем-то разобраться. Субин сказал, что началась война, а теперь собирает вещи. Они куда-то уходят? Или он уходит один? Торопливые шаги на лестнице привлекают ёнджуново внимание, и он поднимает голову, прослеживая взглядом мечущегося из стороны в сторону хозяина дома. Когда тот останавливается посередине комнаты, задумавшись, Ёнджун подходит и аккуратно касается его плеча. — Куда ты собираешься, Субин? — он мягко обращается к нему, и мужчина наконец глядит на Ёнджуна осознанным взглядом, будто вспомнив, что он тоже существует. — Послушай, — Субин вздыхает и трет лицо руками. — Мне нужно к сестре. Я не знаю, как далеко зашли военные, но я должен отвести ее в безопасное место. — Я понимаю, — Ёнджун притворяется спокойным, внутренне разрываясь от бесчисленного количества вопросов, наиболее важный из которых: что теперь будет с ним? — Я не уверен, что брать тебя – хорошая идея, — вдогонку его мыслям продолжает Субин. — Если военные уже заняли деревню, мне нужно будет как-то спасти сестру и ее жену. Я не могу следить еще и за тобой. Но я вернусь вместе с ними сюда. — За мной не надо следить, — Ёнджун пару раз мотает головой для убедительности. — Я помогу тебе, — на самом деле он не особо понимает, чем может Субину помочь, но точно знает, что не хочет оставаться здесь один надолго и понятия не иметь, что там происходит с Субином. Что, если его убьют, а Ёнджун даже не будет об этом знать? Мужчина отворачивается, пару секунд пребывая в задумчивости, а затем кивает и отходит к наполненной какими-то вещами сумке. Закончив приготовления, Субин дает сигнал одеваться, и Ёнджун резво накидывает на себя плащ и залезает в ботинки, ощущая щекочущую грудную клетку тревогу. На выходе мужчина выдает ему нож, заглядывая в глаза, и только теперь Ёнджун наконец понимает всю серьезность ситуации, но отступать не намерен, поэтому прячет орудие в карман плаща и следует за Субином прямиком в лес. По дороге мужчина объясняет, что сначала им нужно добраться до города, а от него уже до деревни, и предупреждает, что путь будет недолгий, в последний раз предлагая Ёнджуну отказаться, пока не поздно, но тот лишь отрицательно качает головой. В лесу они пару раз пересекаются путями с незнакомыми людьми, и Ёнджун каждый раз облегченно выдыхает, когда те проходят мимо, не обратив на них никакого внимания. Чтобы добраться до города, им с Субином пришлось по меньшей мере два часа без передышки шагать по непривычно притихшему, будто притаившемуся в ожидании чего-то лесу, укрытому пасмурным небом, и под конец пути Ёнджун переставлял ноги на автомате, практически не отдавая отчета своим действиям. Беседой развлекать Субин его не стал по понятным причинам: он полностью ушел в мысли о своей сестре, казалось бы, вообще позабыв, что идет не один. Лишь на подходе к городу он опомнился, обернулся к Ёнджуну и произнес емкое «почти», а затем снова замолк. Ёнджун устало вздохнул и уставился себе под ноги, рассматривая испещренную узором трав почву и пиная маленькие камешки. Спустя несколько минут этого бесполезного занятия он остановился, чуть не врезавшись в резко вставшего на месте Субина, и выглянул из-за его спины. От увиденного волоски на его теле встали дыбом, а к горлу подкатила тошнота: городские ворота, располагавшиеся в центре каменной стены, были вырваны из петель, и из открывшегося прохода был виден весь ужас кровавой войны, уже успевшей беспощадно пройтись по городу: трупы мужчин, женщин, детей и стариков валялись безобразными кучами, кроваво-красные реки окрасили мощенные камнем дороги, некоторые здания горели, в других были выбиты окна и двери; на деревьях висели мертвые тела разных возрастов, и ни единой живой души не было видно на горизонте. Ёнджун прикрыл рот рукой, изо всех сил сдерживая рвотный позыв, когда позади раздалось несколько громких голосов. Ну вот, накаркал. Они с Субином обернулись в один момент к подошедшей толпе из пятерых крепких на вид мужчин, и Субин вышел вперед, заведя Ёнджуна себе за спину. Стоящий посередине воин что-то гаркнул на непонятном для Ёнджуна языке, и Субин нахмурился, сжав руку в кулак, а затем ответил ему на том же неизвестном языке. Перебросившись парой таких фраз, они оба замолкли, не сводя друг с друга глаз, а затем незнакомец усмехнулся и махнул рукой в их сторону. В тот же миг толпа высокорослых солдат окружила их с Субином, и Ёнджун даже не успел дотянуться до спрятанного в кармане ножа, когда его схватили за руки с двух сторон и потащили куда-то в сторону леса. — Субин! — он отчаянно вырывается, пытаясь дотянуться до мужчины, но того уже прижали щекой к ближайшему дереву. Субин успел лишь выкрикнуть ёнджуново имя в ответ, прежде чем его ударили по затылку чем-то тяжелым и он потерял сознание. Ёнджун стал яростнее рваться на свободу, чем, по видимости, лишь разозлил солдат, и вскоре один из них, устав с ним бороться, с размаху стукнул его головой о сосновый ствол, и Ёнджун почувствовал острую вспышку боли, а затем погрузился во тьму.

* * * * *

Проснулся Ёнджун не от первых рассветных лучей и не от легкого толчка Субина в плечо, а от холодной воды, заливающей нос, глотку и глаза. Он резко распахнул веки и опустил голову вниз, откашливаясь и хватая воздух ртом. Сжимающая его волосы рука тут же исчезла. Ёнджун слегка пришел в себя и огляделся: он находился в незнакомом доме с двумя мужчинами. Твердый деревянный пол, на котором он сидел, теперь стал холодным и мокрым от воды, а руки, скрепленные сзади веревкой, жутко затекли. Слева Ёнджун заметил огонь камина, но, к сожалению, тот никак не спасал от жуткого холода, пробравшего тело до самых костей. Плащ и ботинки куда-то делись, а рубашка свисала мокрым рваным месивом с плеч. Ёнджун только успел подумать о том, что теперь все видят его крылья, как тут же ощутил на них прикосновение чьих-то рук. Он резко обернулся, чувствуя и страх, и гнев одновременно, и испепеляющим взглядом оглядел того, кто посмел настолько бесцеремонно нарушить его личное пространство. В ответ на него смотрели два темно-карих глаза, принадлежащих тому самому воину-здоровяку, болтавшему с Субином на неизвестном языке. Ехидная усмешка украшала губы незнакомца, и Ёнджуну захотелось изо всех сил проехаться по ней кулаком. Отвращение, которое он чувствовал лишь от одного взгляда на этого мерзавца, росло с каждой секундой. Солдат обошел его и присел на корточки, поднимая ёнджунову голову за волосы. Он приглушенно бросил несколько слов на незнакомом языке и с удовлетворенным выражением лица стал вертеть чужую голову из стороны в сторону. Следом пронеслась какая-то фраза с вопросительной интонацией, но Ёнджун, естественным образом ничего не поняв, никак на нее не отреагировал, лишь сверлил сидящего напротив воина хмурым взглядом. Спустя пару секунд удар донесся оттуда, откуда не ждали: находившийся в комнате другой солдат приблизился к ним за два шага и с размаху ударил Ёнджуна по щеке. Тот, не удержав равновесия, рухнул на пол и больно ударился виском. На щеке начинал гореть след от чужой руки. Ударивший склонился над Ёнджуном и схватил его за горло, а затем несколько раз почти кричаще задал ему один и тот же вопрос, ответ на который Ёнджун не мог бы дать при всем желании. — Я ничего не понимаю, — обессиленно прошептал он, желая лишь чтобы рука, держащая его за глотку, исчезла. Мгновение спустя мужчина, сидящий неподалеку, поднял ладонь в приказывающем жесте, и напавший на Ёнджуна солдат отошел, громко фыркнув. В тот же момент за деревянной дверью дома раздался какой-то шум, и воины молча переглянулись, а затем тот, что подчинялся сидящему рядом с Ёнджуном незнакомцу, коротко кивнул и вышел за порог, на ходу доставая из-за пазухи нож. Ёнджун не успел даже отвести от двери взгляд, как почувствовал, что его подняли за плечи и вернули в вертикальное положение. Напротив него в некомфортной близости снова оказался верзила с насмешливым взглядом, и с такого расстояния Ёнджун успел увидеть, что все его лицо покрыто непонятного происхождения шрамами. Когда ёнджунова лица коснулась чужая рука, он непроизвольно скривился и дернулся вбок, но его тут же схватили за подбородок, поворачивая к себе. Загрубевшая кожа пальцев прошлась по щекам Ёнджуна, его скулам, перешла к волосам. Все это время незнакомец не сводил с Ёнджуна спокойного, но до мурашек жуткого взгляда, и он изо всех сил сжал зубы, борясь с накатившим отвращением. Позади мужчины раскрылась дверь, а затем раздались неторопливые шаги, но он не обратил на это никакого внимания, ожидая, видимо, доклада своего товарища об обстановке снаружи, и лишь в последний момент он успел обернуться, перехватить чужую руку с тяжелым булыжником и оттолкнуть вошедшего в угол комнаты. — Субин, — с облегчением выдохнул Ёнджун, чувствуя подступающий к горлу комок слез счастья, но битва, к сожалению, только началась, и радоваться было слишком рано. Субин лишился своего плаща и был заметно измотан, на лице красовалось несколько порезов, а из оружия у него был выбитый из рук булыжник и нож, который он, видимо, отобрал у кого-то из солдат. Его оппонент не стал понапрасну тянуть время и, явно чувствуя свое физическое превосходство, рванул прямо к Субину, так что тому оставалось только уклониться. Зажатый в руке клинок он никак не использовал, лишь предупреждающе выставил перед собой, но противник понял, что Субин не собирается его убивать, а поэтому, совершенно ничего не опасаясь, раз за разом приближался к нему, и вся их битва больше походила на какие-то догонялки, чем на реальный бой. Устав, в конце концов, от субиновых уворотов, солдат выбил оружие у него из руки одним точным ударом и схватил его за талию так легко, будто он и не весил ничего, когда Субин снова попытался сбежать. Затем громила бросил мужчину в стену, и субиново тело тряпичной куклой осело на землю. Ёнджун все это время отчаянно пытался высвободить затекшие запястья из плотно прилегающих к коже веревок, но те были слишком туго натянуты. Он почувствовал, как сердце уходит в пятки, когда солдат достал из кожаного пояса не то нож, не то саблю с тонким длинным лезвием и двинулся в сторону неподвижно лежащего Субина. Краем глаза Ёнджун зацепился за отблескивающий в свете камина упавший субинов клинок, и не раздумывая принялся двигаться по направлению к нему настолько быстро, насколько это было возможно в сидячем положении. В тот же момент Субин, до того не подающий никаких признаков жизни, успел увернуться от сверкнувшего молнией лезвия, схватить с ближайшего стола какой-то ржавый котел и с размаху ударить им нападавшего по лицу. Тот лишь на мгновение замер, прижав руку к щеке, а затем, негромко усмехнувшись, откинул свое орудие и бросился на Субина с кулаками. Пока двое сцепились в неравной схватке с довольно однозначным исходом не в пользу Субина, Ёнджун успел добраться до ножа и даже умудрился засунуть его под веревки между запястий. Разрезать их было задачей гораздо более сложной, чем Ёнджун себе представлял, но внезапно непонятная вспышка прокатилась по телу, удвоив его силу и яростный настрой в несколько раз (Ёнджун думает, что это как-то связанно с его отчаянным желанием помочь Субину), и уже через десяток секунд он перерезал последнюю веревку. Едва удерживаясь на ногах, Ёнджун вскочил с пола, боковым зрением цепляя то, как Субина впечатывают лицом в пол, и схватил увесистый булыжник, который тот выронил в самом начале схватки. Он в несколько шагов сократил расстояние между ним и борющимися и, вложив всю силу, которую только смог в себе найти, ударил нависающего над Субином солдата по затылку. А затем еще несколько раз, пока тот не рухнул на пол носом вниз. Ёнджун отбросил камень и присел рядом с немного приходящим в себя Субином. Красные следы субиновой крови на полу заставляли Ёнджуна внутренне сжаться. — Субин, — негромко позвал он, касаясь чужого плеча. — Как ты? Тот молча кивнул, мол, все нормально, и прикрыл глаза на мгновение, а затем принялся вставать, и Ёнджун спешно взял его под руку, давая опору. — Ты в порядке? — Субин оглядел помещение и самого Ёнджуна, а затем бросил взгляд на его крылья. — В полном, — Ёнджун кивнул, сдерживая порыв скривиться от болезненного на вид красного месива, расцветшего под субиновым носом, а затем, почувствовав, как кончился внезапный прилив сил, ослепивший его на какое-то время, и вернулись на места все эмоции, бросился на Субина в объятиях. Тот почти никак видимо не отреагировал, лишь похлопал Ёнджуна по спине и несколько раз тихо повторил «все будет хорошо». Обычно Ёнджун всерьез не воспринимал дежурные фразы, вроде «все наладится» или «все будет хорошо», когда было совершенно неясно, что и у кого будет хорошо, но в тот момент он почувствовал, что верит Субину. Что с ним он действительно будет в порядке.

* * * * *

Если бы Ёнджуну давали горсть золотых каждый раз, когда он молил мир замереть и подарить ему несколько лишних часов сна, он бы уже увез их с Субином на заработанные деньги куда-то на край света, где тихо, безлюдно и безопасно. А пока никто не соизволил проявить по отношению к нему такую щедрость, он поднимается каждое утро не позже шести утра – во столько поднимается Субин – и сразу же принимается за домашние дела. Сегодня хозяин дома по ясным причинам не сумел встать вовремя и тем самым, сам того не зная, наградил Ёнджуна двумя дополнительными часами сна. И, с одной стороны, Ёнджун рад такой редко выпадающей возможности хоть немного выспаться, но с другой, Субин не поднялся только из-за того, что был довольно тяжело ранен, и этот факт не приносит ему никакого счастья. Закончив вытирать стол, он ставит на него приготовленную им же еду и садится на свое место в ожидании Субина. Ёнджун слышал, как тот спустился в ванную несколько минут назад, а значит, он должен вот-вот появиться. И действительно – совсем скоро, секунд через тридцать, половицы у входа в кухню издают короткий скрип, тем самым оповещая о появлении хозяина дома. Вид вошедшего в помещение Субина удручающий: цвет лица практически мертвецки бледный, под глазами засели темные круги, а все телодвижения скованные, будто совершаются с большим трудом. В общем, состояние если не хуже, то как минимум ничем не лучше вчерашнего. Ёнджун вскакивает со стула, подбегает к мужчине и, взяв его под талию, помогает доковылять до стола. — Доброе утро, — Ёнджун возвращается на место напротив Субина и осматривает его лицо с более близкого расстояния. Субиновы губы поджаты, взгляд опущен в тарелку, а брови слегка нахмурены. — Субин? — Доброе, — хрипит в ответ мужчина и медленно берет в рот ложку с кашей. Затем так же медленно ее пережевывает и берет снова, всем своим присутствием выражая вселенскую тоску. Ёнджун неслышно вздыхает и принимается за свою еду. Субин и раньше возвращался с довольно тяжелыми ранениями, но никогда не выглядел настолько подавленно. Либо рана серьезнее, чем ему показалось, либо что-то страшное произошло на субиновой вылазке. Он решает дать Субину спокойно поесть, а потом уже выяснять произошедшее, и потому трапезу они проводят в гробовом молчании. Когда Субин заканчивает с пищей, словно насильно запихивая в себя последние ложки, и бросает взгляд на часы, глаза его немного расширяются в удивлении. Видимо, он только сейчас решил проверить время. — Почему ты меня не разбудил? — он недовольно хмурится и встает из-за стола, упираясь в него обеими ладонями. — Ты же ранен. Тебе нужно отдыхать, — Ёнджун отодвигает еду и встает, чтобы помочь Субину дойти. — Мне давно нужно было заняться работой, — тот уже бодрее движется к выходу из помещения, но Ёнджун на этот спектакль не ведется: любому было бы заметно, как сильно он старается скрыть боль в боку от чужих глаз. — Какой работой? — он хмурится и следует за ним в зал, останавливаясь в дверном проеме и скрещивая руки на груди. — Той, которой я занимаюсь каждый день, — слегка раздраженно выдает Субин в ответ и снимает с вешалки плащ. — Ты что, издеваешься надо мной? — Ёнджун пораженно разводит руками, забирает вещь у Субина и возвращает на место, борясь с желанием отвесить ему оплеуху за такое поведение. — Ты же еле ходишь, какая еще работа? Тебе нужно отлежаться как минимум несколько дней. — А людям кто будет помогать? Бог? — Субин снова тянется к плащу, но чужая рука опускается на его ладонь звонким шлепком, а сердитый ёнджунов взгляд говорит о том, что планам его сбыться не суждено. — Если ты умрешь в первые несколько минут своей спасительной операции, помогать точно будет некому, — серьезно обращается к мужчине Ёнджун и после того, как Субин обреченно вздыхает, отводит его на диван, где всегда теперь имеется подушка и одеяло на всякий случай. Ёнджун помогает Субину устроиться и присаживается рядом, чувствуя, как отступает нахлынувшая на него злость из-за безответственно относящегося к своему здоровью упрямца. У Субина однозначно что-то произошло, иначе он не вел бы себя так безрассудно, и Ёнджун просто обязан узнать, что. — Ты выглядишь неважно, — он обеспокоенно хмурится и смахивает упавшую на чужой лоб черную прядь. Субин реагирует ожидаемо: хмурится с выражением лица, говорящим «А каким ты хотел меня увидеть после глубокой раны в боку?». — Я не об этом. Ты чем-то взволнован, и виной тому не рана. — Все в порядке, — Субин отталкивает ёнджунову руку и отворачивает голову к спинке дивана, своей реакцией выдавая себя с потрохами. За год их общения Ёнджун довольно хорошо научился разделять искренние субиновы эмоции и его защитные механизмы, один из которых сработал прямо сейчас. Обычно Субин доверяет Ёнджуну, если дело касается легких неурядиц или небольших беспокойств, но, когда доходит до серьезных неприятностей, он всегда прибегает к дежурным фразам, вроде «со мной все нормально» или «я справлюсь сам», и это служит для Ёнджуна знаком того, что сам он не справится. — Вижу, — Ёнджун вздыхает и опускает руку на субинову голову, принимаясь гладить его волосы. — Поделись со мной, Субин, — негромко просит он. — Тебе не нужно нести все в одиночку. Ёнджун будто бы наяву видит сложный мыслительный процесс, происходящий в субиновой голове, и терпеливо ждет, пока тот созреет к диалогу. Когда Субин, кажется, приходит к окончательному решению и поворачивается обратно, Ёнджун убирает руку с его волос и готовится слушать. — Я убил человека, — негромко произносит мужчина, а затем замолкает, глядя Ёнджуну прямо в глаза в ожидании его реакции. А никакой реакции, кроме шокированной, Ёнджун дать пока не может, и поэтому изо всех сил старается держать лицо, чтобы не спугнуть Субина и не отбить у него желание поделиться своей проблемой. Естественно, убийства на войне не являются чем-то из ряда вон выходящим, они – самая неотъемлемая ее часть, но до этого момента Субину удавалось выходить сухим из воды. За всю его долгую работу на фронте руки он пачкал лишь кровью ран его соотечественников, которых пытался спасти, но никак не людей, которых убил. И хотя Ёнджун ожидал, что, возможно, когда-то и тому придется прибегнуть к силе оружия, услышать об этом напрямую он все равно оказался не готов. — Понятно, — так же тихо произносит Ёнджун и кивает, мысленно хваля себя за спокойствие в голосе. — Что случилось? — Он… — Субин запинается на полуслове и шумно сглатывает, а затем поднимает взгляд к потолку. — Он сам меня попросил, — Ёнджун непонятливо хмурится, но вопросов не задает. — Я случайно набрел на мужчину в пещере у леса. Услышал странный звук. Сначала думал, что мне показалось, но потом понял, что кто-то стонет, — Субин останавливается и вздыхает. Кажется, будто ему физически трудно говорить. — Он выглядел просто ужасно, Ёнджун, — доносится уже шепотом. — Было видно, что его пытали, и не один час. Не хочу описывать, каких конкретно частей тела у него не было, и не думаю, что тебе нужны такие подробности, но я никогда не видел настолько тошнотворной картины, — Субин снова замолкает, рвано вздыхая. Ёнджун опускает ладонь на его пальцы и слегка сжимает в поддерживающем жесте. — Это был не наш солдат, Ёнджун, — мужчина наконец поворачивается к нему, и Ёнджун удивленно пялится на него в ответ. — Он говорил на их языке. Молил перерезать ему глотку, потому что терпеть этого он больше не мог, — мужчина зажмуривается и накрывает лицо рукой, по-видимому, борясь с яркими картинками произошедшего, вспыхивающими в сознании. — Я не знаю, правильно ли я поступил, — Субин убирает ладонь с лица и встречается взглядом с Ёнджуном. — Возможно, он заслужил эти истязания. Я не знаю, что он сделал, за что его так наказали, но я не мог поступить иначе, не мог оставить его страдать. И меня беспокоит то, что я убил человека, но еще меня беспокоит то, что, вероятно, я лишил кого-то возможности отомстить, — он заканчивает говорить практически шепотом и снова прикрывает веки, давая себе передышку. Ёнджун после этого леденящего душу рассказа находит в себе силы только на то, чтобы не выдавать слишком уж явно шока на лице, но в остальном выходит лишь молча пялиться куда-то в пол. Он приходит в себя спустя несколько минут, кажется, переводит взгляд на Субина и обнаруживает, что тот молча смотрит на него. — Я понимаю, что это сложно переварить, — Субин кивает и принимает сидячее положение, спиной упираясь в подушку. — Тебе необязательно что-то говорить. Я и сам не знаю, что тут сказать. — Нет-нет, — Ёнджун машет руками, отрицательно качая головой. — Просто я был немного… Удивлен. — Это мягко говоря, — тихо усмехается Субин и кладет руку на место ранения. — Все нормально, — предвосхищая ёнджуновы вопросы о самочувствии, — просто немного болит. — Ладно, — Ёнджун кивает и складывает руки на коленях. — И все-таки мне есть что сказать. Я не думаю, что ты сделал что-то неправильное. Желание прекратить чужие страдания вполне естественно для человека, способного к состраданию. К тому же, у тебя этого сострадания выше крыши, — Субин как-то мрачно усмехается на его слова. — Даже если это была чья-то месть, я думаю, он достаточно настрадался, а ты бы вряд ли смог спокойно жить с мыслью, что тогда не избавил его от этого ужаса. К тому же, когда впервые убиваешь кого-то, в любом случае будет сложно оправиться, вне зависимости от обстоятельств, — Ёнджун накручивает прядь волос у низа головы и переводит на Субина сочувствующий взгляд. — В том и дело, — Субин в который раз тяжко вздыхает, — что это не первое мое убийство, — мужчина поворачивается к Ёнджуну, а тот замирает и в замешательстве глядит в ответ. — Это было очень давно. Я убил нескольких людей, а после сразу же пожалел о содеянном и поклялся никогда больше не отнимать чью-либо жизнь. Но я нарушил обещание и не знаю, стоило ли оно того. Ёнджун пораженно молчит, пытаясь усвоить новые шокирующие известия, и удивляется тому, как много «тёмных» подробностей субиновой жизни узнал всего за несколько минут. Какое-то время он совсем не может отыскать верных слов, чтобы хоть как-то утешить Субина, а затем придвигается ближе и опускает голову на субиново плечо, обвивая его руками за талию: через физический контакт у него всегда получалось лучше выражать поддержку. Субин в ответ осторожно опускает руки на ёнджуновы лопатки. — Я правда не представляю, какие слова подобрать, чтобы тебе стало лучше, — тихо начинает Ёнджун, кончиками пальцев выводя на спине Субина незамысловатые узоры, — но, как я уже сказал, мне не кажется, что ты сделал что-то неверно. И мне не кажется, что в той ситуации вообще был верный выход. Каждый поступил бы по-разному, в соответствии со своими собственными принципами. Ты не мог позволить себе бросить человека умирать в жутких страданиях и сделал свой выбор в пользу убийства. Ты поступил так, как считал нужным, и в этом нет ничего плохого, — Ёнджун отстраняется, не убирая рук, и заглядывает мужчине в глаза. — Ты не плохой человек, Субин, — он пару секунд смотрит в глаза притихшему Субину, а затем спешно убирает руки, чувствуя из ниоткуда взявшуюся неловкость. — Спасибо, Ёнджун, — наконец тихо проговаривает Субин, потупив взгляд, и с какой-то нервозностью перебирает пальцами. — Ну ладно, — Ёнджун резче нужного встает с кровати и оглядывается по сторонам, вспоминая, что ему нужно сделать по дому, а затем возвращает взгляд на Субина и, опомнившись, садится обратно. — Тебе надо отдохнуть. Мне почитать? — Было бы славно, — кивает Субин, прочистив горло, и укладывается на бок. Пока Ёнджун отыскивает какую-то более-менее незнакомую книгу, в голове вспыхивают события, произошедшие мгновение назад, и приносят с собой какое-то странное покалывание на кончиках пальцев. Субин был так близко, что можно было учуять уже привычный носу запах травяного мыла с примесью чего-то, что Ёнджун за целый год их совместного проживания так и не смог идентифицировать. Он как-то даже спрашивал Субина, чем таким он пахнет, но тот пожимал плечами, бросая в ответ «понятия не имею, о чем ты». Выудив, наконец, не очень толстую книгу, Ёнджун уселся рядом с Субином и принялся негромко читать, иногда запинаясь на особо длинных словах. Понимать человеческую письменность Ёнджун научился летом, когда организм немного пришел в себя после жуткой кровавой зимы и наполнился силами и мотивацией изучать что-то новое. Поначалу было невообразимо трудно: Ёнджун путался в буквах, в их звуках и сочетаниях, но после нескольких месяцев упорных тренировок смог практически без осложнений читать даже длинные тексты. Традиция читать Субину перед сном возникла где-то в то же время: когда у того обострились проблемы с засыпанием из-за всех переживаний и тревожных мыслей, выползающих из своих темных нор с наступлением ночи. Одним теплым вечером Ёнджун привычно читал вслух сидящему рядом Субину, а затем заметил, что тот уснул, и неожиданно для себя обнаружил, что нашел лекарство от субиновой бессонницы. После этого поздними ночами он иногда по собственной инициативе, а иногда по просьбе Субина брал случайную книгу с полки и тихо читал вслух пару минут, ожидая, пока тот заснет. Субин как-то проронил, что ёнджунов голос мягкий и успокаивающий, и Ёнджун почему-то считал этот комплимент наиболее приятным из когда-либо полученных в свой адрес. Едва он успел дойти до третьей страницы взятого с полки неизвестного ему романа, как обнаружил привычную картину уснувшего завернутым в одеяло Субина. Ёнджун слегка погладил его по плечу и прошептал «сладких снов», а затем, борясь с желанием прилечь рядом, поднялся и отправился на кухню, чтобы прибрать посуду, оставшуюся с завтрака. Голову его не покидали мысли о том, какой ужас пришлось пережить Субину вчера. Ёнджун не уверен, что нашел бы в себе силы прекратить чью-то жизнь и нести ношу этого убийства до конца своих времён, даже если совершенное было во благо. А Субин смог, но далось ему это с немалой долей душевных страданий, и Ёнджун надеется, – нет, даже не надеется, а верит – что он сможет это пережить. Если не в одиночку, то с его, ёнджуновой, помощью. Ёнджун ни за что его не бросит.

* * * * *

— Ты уверен, что здесь ставится запятая? — Ёнджун скептически сощуривает глаза и прикусывает край пера в уже привычной манере, а затем вспоминает о рамках приличия, вытаскивает письменную принадлежность изо рта и поворачивается к Субину в ожидании ответа. Тот смотрит на него с поднятой бровью, и Ёнджун спешит пояснить: — Я понимаю, что ты лучше знаешь правила языка, на котором пишешь, но все-таки я не помню такого в учебнике. Субин молча вытаскивает из стопки книг большой справочник и недолго листает в поисках той самой страницы, что положит конец их лингвистическому спору. Убедившись в том, что Субин действительно правильно указал ему на ошибку, Ёнджун ставит запятую в положенном месте и продолжает писать, пытаясь выводить буквы, похожие на субиновы аккуратные. Выходит уже лучше, чем в первые разы, и сам Ёнджун в своих письменах довольно хорошо разбирается, но любой другой, увидев эти закорючки, скорее всего, вообще не понял бы, каким языком пытались писать. Ёнджун заканчивает предложение и откладывает перо, разминая кисть, а Субин придвигает листочек к себе, опускает голову и слегка щурится, пытаясь прочесть полученное. Ёнджун пристально следит за его выражением лица, но оно остается практически неизменно и не изображает высшую степень замешательства, так что, наверное, понять смысл написанного для Субина оказалось не так трудно. Спустя какое-то время Субин кивает и отдает листок обратно, бросая короткий взгляд на Ёнджуна. Они сидят за столом в библиотеке, слегка соприкасаясь плечами, а за окнами играет лучами впервые за этот месяц появившееся солнце. — Ну как? — Ёнджун кладет лист перед собой и вооружается пером. — Насколько все плохо? — Почерк как у ребенка, — подмечает Субин, опираясь подбородком на ладонь, — но прочесть можно. Для того, кто всего несколько месяцев учится писать, ты молодец. Ёнджун легкой молчаливой улыбкой принимает его похвалу и склоняется над бумагой, раздумывая, что бы написать в этот раз. Пока он размышляет, Субин невесомо касается пальцами его спины и проговаривает тихое «не горбись», и Ёнджун сразу же выпрямляется, чувствуя поднимающиеся по позвоночнику мурашки. Такими незначительными замечаниями, негромкими короткими фразами Субин обычно выражает свою заботу: когда говорит надеть плащ, потому что холодно, или предлагает свой свитер по той же причине; когда не разрешает читать при плохом освещении; когда напоминает о том, что нужно поесть (потому что Ёнджун слишком забегался и забыл), или, как сейчас, говорит не горбиться. Ёнджун ценит все эти маленькие вещи и чувствует неугасающее желание заботиться в ответ. У Субина много дел и беспокойств и нет совершенно никого, кто мог бы разделить с ним его ношу или поддержать в трудный момент. Точнее, не было, потому что теперь Ёнджун считает их отношения, давно переросшие во что-то большее, чем обычная взаимовыручка, неотъемлемой частью своей жизни и собирается восполнить всю нехватку заботы и внимания, которая образовалась, пока Субин жил один. С одной стороны, Ёнджун не понимает, почему у Субина нет ни друзей, ни кого-то более приближенного, ведь он на самом деле представляет из себя замечательного человека: доброго, отзывчивого, трудолюбивого и невероятно заботливого; но с другой, самому Ёнджуну понадобился почти год, чтобы научиться более-менее хорошо понимать его и быть готовым назвать близким для себя человеком, а если Субин никого к себе не подпускает, то и шанса с кем-то подружиться у него не будет. Он закрытый, порой грубый и скупой на эмоции, так что, пожалуй, не всем хватит сил долго с ним сосуществовать. Ёнджуну наоборот нравится его спокойствие и умение говорить только по делу, потому что иногда он устает от шумных и ярких людей, таких как, например, Кай. Ёнджун опускает наконец кисть на желтоватый лист и начинает двигать пером, оставляя за его кончиком неровный след от чернил. Закончив, он передает получившееся Субину и склоняет голову вбок, чувствуя легкое волнение в ожидании его реакции, но ее не поступает ни через пять секунд, ни через десять, и Ёнджун выпрямляется, пытаясь понять, в чем проблема: настолько кривые у него вышли слова, или Субина так смутило написанное. Он хмурится и касается субинового плеча указательным пальцем, и тот разом выпадает из оцепенения, а затем прочищает горло, возвращая лист на место. — У меня обычные глаза, — произносит Субин, подвигая к себе ставший родным справочник по языку и открывая где-то посередине. — А мне кажется, очень красивые, — Ёнджун легко улыбается и тактично сдерживает усмешку, почему-то чувствуя подлинное наслаждение от того, какую реакцию показал Субин на самый безобидный комплимент. А глаза у него и правда очень красивые: бесконечно темные даже при свете дня и потому кажущиеся бездонными. — Что в них красивого? — Субин бесцельно листает книгу, бегло просматривая абзацы материала, и Ёнджун борется с желанием рассмеяться. Он слишком хорошо знаком с субиновой привычкой занимать себя каким-то делом при возникновении волнующей его ситуации. Только не особо ясно, почему конкретно Субин так распереживался в данный момент. Может, ему редко делали комплименты? Все-таки он нечасто общается с людьми и, вероятно, чувствует себя неловко, когда кто-то подмечает что-то хорошее в нем. — Ты напрашиваешься на то, чтобы я еще минуту говорил о том, какие у тебя красивые глаза? — Ёнджун лукаво улыбается и подпирает щеку ладонью. — Нет, — хмуро отрезает Субин и для убедительности один раз отрицательно качает головой, а затем почти захлопывает справочник и собирается встать, но останавливается, когда чувствует чужую ладонь на предплечье. — Уже уходишь? — Ёнджун убирает руку и берет в руки перо. — Теперь твоя очередь писать, — он надеется, что не слишком смутил Субина и тот останется, чтобы продолжить их занятие. Они всегда пишут по очереди: Субин проверяет читабельность ёнджунова текста, а Ёнджун – свое умение понимать прописные буквы. Субин вздыхает, возвращается на место, принимая письменную принадлежность, и склоняется над листком в задумчивости. Несколько долгих минут он сидит, не касаясь бумаги, а затем быстро черкает что-то на ней и, убрав перо, удаляется по лестнице на второй этаж. Ёнджун провожает его слегка недоумённым взглядом и берет в руки лист, готовясь к тому, чтобы как минимум минуту разбирать написанное. Не то чтобы субинов почерк непонятный, просто буквы в книгах всегда одинаковые: ровные и легкие для восприятия, а у Субина свой индивидуальный стиль, и часто Ёнджуну сложно понять, что именно он написал. Однако, к большому удивлению, и тридцати секунд не требуется, чтобы разобрать короткое – не длиннее половины строки – послание, оставленное Субином на бумаге. «Я очень тебя ценю»

* * * * *

— Это все? — Ёнджун снова пробегается взглядом по баночкам с прозрачной жидкостью и моткам бинтов, на ходу пересчитывая их, и поворачивается к гостье, комфортно устроившейся на их диване. — Все, что мы смогли раздобыть, — разбойница пожимает плечами и вгрызается в яблоко, которое Ёнджун предложил ей минутой ранее. — Чего мне ожидать на этот раз? — Рис почти кончился, но у нас есть гречка, — он уходит на кухню и возвращается с двумя небольшими мешками крупы. — У меня есть немного денег, если нужно. — Из денег твоих суп не сваришь, крылатый, — девочка цокает и поднимается, разминая мышцы, в одной руке держа уже почти съеденный фрукт. — Скажи своему парню, чтобы в следующий раз не давал таких невыполнимых поручений. Один из наших чуть без руки не остался: солдаты на том складе просто бешеные. — Он не мой парень, — бормочет Ёнджун и отдает гречку разбойнице. — Да всё равно, — она не обувается, потому что при входе в дом не разувалась, и выходит за порог, толкнув плечом железную дверь. — Бывай, розовая башка. — И ты бывай, Розария, — вздыхает Ёнджун ей вслед и запирает дом. Спирта, который она раздобыла со своей шайкой бандитов, должно хватить минимум на неделю, и Ёнджун чувствует небольшое облегчение, чувствуя, как исчезает одна из забот с субиновых плеч. Можно целых семь дней не волноваться о лекарствах, а потом придется снова искать аптеки или склады с медикаментами, в которые еще ведутся поставки подпольными сетями. Воспоминания об их первой встрече с разбойничьей предводительницей заставляют Ёнджун кривиться. То, как его чуть не обвели вокруг пальца и как Субин злился по дороге домой, нередко всплывает в сознании по ночам, когда Ёнджун пытается заснуть, и пробуждает в нем желание уметь управлять временем, чтобы предотвратить весь этот стыд. Сейчас, однако, они в стабильных нейтрально-положительных отношениях, и Ёнджун успел даже проникнуться симпатией к этой чертовке. Когда он спросил Субина, как они познакомились с Розарией, тот рассказал, что практически спас жизнь одному из участников её банды, и потому она стала его хорошей приятельницей, потому отстала в тот знаменательный день от Ёнджуна. На первый взгляд Ёнджуну показалось, что ей не больше лет десяти, но потом Субин пояснил, что ей четырнадцать и она не только состоит в разбойничьей группировке, но и является ее лидершей. На вопрос, как так вышло, что она уже руководит бандой, Субин лишь пожал плечами. Спустя несколько недель с начала войны, когда Субин решил работать в качестве лекаря на поле боя, появилась необходимость добывать некоторые лекарства, которые самостоятельно приготовить невозможно, и тогда он вспомнил о своей знакомой из разбойничьей шайки. Предложение о сотрудничестве Розария приняла со встречным требованием делиться какими-нибудь съестными припасами, чтобы ей было чем прокормить банду (читать как: семью). Она, как и Субин, могла казаться грубой, нелюдимой и сложно идущей на контакт, но на самом деле Ёнджун понимал, что это всего лишь оболочка, защитный механизм, помогающий ей выживать и защищать тех, кто дорог. Кроме того, ему всегда казалось, что Розария и сама желает помогать людям: найти провиант для банды, что обычно обитает в лесах, вряд ли будет сложно, тем не менее она согласилась ходить на опасные вылазки за лекарствами и попросила взамен совсем немного – по паре небольших мешков разных продуктов из субинового подвала раз в несколько недель. Вторая встреча Ёнджуна с Розарией произошла спустя пару недель после начала их с субиновым сотрудничества. Тогда она, совсем как сегодня, принесла спирт и бинты, постучалась в дверь с заранее оговоренной ритмичностью, и Ёнджун понял, что нужно принимать лекарства, а Субин ушел с полчаса назад. Он в замешательстве сверлил входную дверь взглядом где-то минуту, а потом, решив, что лучше будет взять добытые нелегким трудом медикаменты, выругался себе под нос и осторожно приоткрыл дверь. Уже знакомая на вид девчушка стояла в одиночестве и со странным прищуром оглядывала Ёнджуна с ног до головы. Потом протиснулась внутрь дома, задев его плечом, поставила сумку со звякнувшими бутыльками на пол и огляделась. — Субина нет? — Нет. — Ладно. И на этом их разговор окончился. Она взяла вознаграждение в виде еды, отсалютовала Ёнджуну двумя пальцами и бесшумно скрылась в лесу, оставив его стоять посреди комнаты в полном недоумении. По прошествии нескольких минут, когда он все-таки пришел в себя после странного второго «знакомства», Ёнджун начал накручивать себя и выдумывать миллион возможных сценариев: что девчонка приведет своих разбойников и они будут пытаться выкрасть Ёнджуна, что расскажет кому-то еще о его местонахождении за деньги или что будет шантажировать Субина. Вспомнив о Субине, он ощутил жуткий укол вины. Вот так забыть все субиновы наставления об осторожности – это надо суметь. С другой стороны, разве было бы лучше, если бы он оставил его без лекарств из-за собственной трусости? Ёнджун не знал, правильно ли поступил, и потому весь оставшийся день ходил как на иголках в ожидании Субина. Тот, когда вернулся домой и увидел баночки спирта на кухне, изменился в лице, но выражение это не было похоже на выражение испуганного человека – скорее на того, кто внезапно вспомнил о чем-то важном, до этого напрочь вылетевшем из головы. Он пересчитал склянки и мотки бинтов, а затем, заметив ёнджунов обеспокоенный вид, опомнился и принялся извиняться за то, что тому пришлось в одиночестве принимать «гостей». На вопрос Ёнджуна, не будет ли каких-то ужасных последствий от того, что разбойница узнала субинову тайну, мужчина лишь отрицательно мотнул головой. «Ей нет дела до моей личной жизни, а мне – до ее. Это основа наших гармоничных взаимоотношений», — сказал он тогда и положил конец ёнджуновому волнению. И хотя в отношении Розарии к Ёнджуну с тех пор внешне ничего не потеплело, а кличкам, которыми она пользуется вместо его настоящего имени, уже нет счета, Ёнджун не особо переживает по этому поводу. Он понимает, что у нее просто такая манера общения, и ему достаточно и того, что она с того самого момента, как увидела его истинную сущность, ни разу не затронула вопрос нахождения Ёнджуна в субиновом доме. Ёнджун заканчивает расставлять спирт и бинты по полкам, а затем поднимается в ванную, чтобы отстирать кровь с субиновой одежды. Сам Субин минут двадцать назад ушел на охоту, несмотря на ёнджуновы сначала уговоры, а потом и наказы оставаться дома и дать ране зажить. «Тебе нужно мясо», — и ушел. «Упрямец», — цокнул под нос Ёнджун и пошел заниматься делами по дому. Конечно, он прав, Ёнджуну, как хищнику, и правда не на пользу питаться одними растениями, но рисковать ради этого субиновым здоровьем он точно не хочет. Жаль только, что его мнение в этих вопросах никто не учитывает. — Ай, — от усердия ёнджунов палец неожиданно соскальзывает с ткани и проходится прямиком по стиральной доске, сдирая верхний слой кожи. Ёнджун шипит от боли и часто дует на рану в попытке унять жжение. Вот и постирал. Он в последний раз ополаскивает субинову рубашку, выжимает и оставляет висеть в ванной, а сам спускается на кухню. Найдя в шкафчике с медикаментами остатки какого-то бинта, Ёнджун оборачивает им рану и связывает концы ткани, а затем несколько раз сгибает и разгибает палец, оценивая масштаб ущерба: немного побаливает, но жить можно. За спиной раздается лязг железного замка, и он торопливо закрывает дверцы шкафа, а затем направляется ко входной двери. Его встречает вид бледного и заметно изможденного Субина с несколькими звериными тушами в руке. Ёнджун парой быстрых шагов сокращает расстояние между ним и дверью, забирает добычу у мужчины, а затем настороженно наблюдает за тем, как тот медленно стягивает с себя уличные вещи. Он решает отнести мясо на кухню, а когда возвращается, то застает Субина уже сидящим в своем кресле с откинутой назад головой и закрытыми глазами. — А я говорил тебе никуда не ходить, — бормочет наполовину рассерженно, наполовину грустно Ёнджун и останавливается прямо перед Субином, а затем слегка склоняется и опускает руку тому на лоб. — Вроде не горячий. Как ты себя чувствуешь? — Нормально, — Субин вздыхает, обхватывает ёнджунову кисть, слегка отодвигая от себя, и совсем некстати замечает перебинтованный безымянный палец. — Что случилось? — он хмурится и рассматривает наспех сделанную повязку. — Все в порядке, просто задумался во время стирки, — Ёнджун неловко убирает кисть, чувствуя теплый след, оставшийся на руке от субинового прикосновения. — Выглядишь уставшим, — Субин склоняет голову вбок и убирает выбившуюся из прически розовую прядь на место, задевая кончик ёнджунова уха и заставляя его слегка съежиться из-за щекочущего чувства, пробежавшего по правой стороне шеи. — Отдохни. — Это ты выглядишь уставшим, — Ёнджун выпрямляется и смущенно опускает взгляд. — Когда-нибудь я останусь совсем один в этом огромном доме по причине «хозяин умер от перенапряжения и собственного упрямства». — Одной проблемой меньше, — пожимает плечами Субин и усмехается на брошенный в его сторону сверлящий взгляд. — Я принес тебе кое-что. Посмотри в кармане плаща. Ёнджун слегка прищуривается, распознав попытку перевести тему, а затем подходит к вешалке и опускает руку в широкий карман. Нащупав там какие-то стебли, он вытаскивает это самое кое-что. Его удивленному взгляду предстает прекрасное зрелище из светло-сиреневых лепестков с темной серединой и зелеными листиками. — Это… цветы, — удивленно подняв брови, заключает Ёнджун и невесомо касается слегка помятых в дороге нежных лепестков, а затем подносит к носу, улавливая едва слышный сладковатый запах с примесью чего-то травяного. Ёнджун как-то давно, еще зимой, рассказывал Субину, как сильно любит цветы: любой вид, в любое время года, с любым запахом (ну почти). Они заставляют его сердце трепетать и сразу поднимают настроение. Когда весной все начало расцветать, даже учитывая то, что за стенами дома все еще продолжались яростные столкновения двух стран, он почувствовал себя немного лучше, стал чаще улыбаться, а когда Субин начал приносить цветы со своих вылазок или охоты, он и вовсе заходился различными благодарностями и светлел каждый раз, проходя мимо стоящих в воде букетиков. Несмотря на все ужасы, с которыми Субин сталкивался на поле боя, он почти никогда не забывал принести с собой цветочный подарок, и потому Ёнджун очень ценил эти небольшие презенты. — Все верно, — Субин кивает и опирается подбородком на согнутую руку. На его губах, кажется, играет легкая улыбка. Или Ёнджуну просто кажется. — Ты решил потратить свое здоровье не только на охоту, но и на сбор цветов, — вздыхая, подмечает Ёнджун, и завороженно разглядывает прелестные растения. — Мне очень нравится, Субин, — он поворачивается к мужчине, — спасибо, но, пожалуйста, не надо больше так рисковать. — Я не рисковал, — Субин снова становится серьезным. — Просто увидел по дороге и решил сорвать. — Точно? — Ёнджун недоверчиво прищуривается. — Конечно, — тот кивает, но убедительности это не добавляет. С другой стороны, зачем Субину так сильно надрываться ради каких-то там цветов? Пусть они и улучшают самочувствие Ёнджуна, не стал бы он в самом деле прилагать столько усилий ради ёнджунова «спасибо» и благодарной улыбки. Или стал бы? — Как они называются? — Ёнджун отмахивается от всех ненужных размышлений и уходит на кухню, чтобы поставить цветы в воду. — Анемоны, — доносится из зала. Ёнджун опускает букет в небольшую продолговатую емкость с чистой водой и возвращается в зал, а затем размещает цветы посередине невысокого стола у дивана. — Древнегреческая легенда гласит, что анемона выросла из слез Афродиты, когда та оплакивала своего убитого возлюбленного. — Афродита – богиня красоты? — Ёнджун присаживается и задумчиво рассматривает сиреневые лепестки, не в силах оторваться. Боковым зрением он замечает, как Субин положительно кивает. — Как трагично, — вздыхает он. — Ты прав, — тихо проговаривает Субин. — Ёнджун, я хотел… Что с тобой? — О чем ты? — Ёнджун поворачивается в сторону мужчины, но замечает, как картинка начинает расплываться. Он несколько раз озадаченно моргает, пытаясь привести зрение в порядок, но становится только хуже – теперь он не только не видит Субина, но и звук его голоса слышит будто из-под толщи воды. Последнее, что чувствует Ёнджун, это подступающая к горлу тошнота, а затем окружающий мир теряет все краски и сменяется все поглощающей на своем пути тьмой.