goldwing

Субин всматривается в блестящую водную гладь мелкого ручья, бегущего волнистой лентой посреди леса, и видит свое отражение. Картина не радует: впалые щеки, усталый взгляд, бледная кожа. Он смахивает водного двойника и прячет лицо в сложенных руках. Прошло три месяца с тех пор, как умер отец, и с каждым еле-еле пережитым промежутком времени, который, как говорила Джию, надо просто перетерпеть, становилось только хуже. Однако не боль от потери тянула его вниз – она отупела, звуча неразличимым белым шумом в ушах, и Субин даже не знал, плохо ему от смерти отца или нет. А вот вид угасающей на глазах матери бил прямо в цель. Лекарство, которое уже давно было в недостатке, почти не помогало – лишь поддерживало несколько негаснущих искр ее жизни, но выглядело это скорее как пытка, нежели спасение: будто они с Джию мучили собственную мать, не давая ей уйти с покоем. Но сестра была непреклонна: уменьшала по максимуму дозы остатков лекарства, но отказываться от него целиком не стала, хотя пару раз от матери и доносилось шепотом бесцветное «отпустите меня». Это были единственные ее слова за несколько месяцев. В остальное время она просто лежала ничком, будто живой труп, ела то, что ей пихали насильно, и иногда беззвучно плакала. Джию была единственным лучом света в этом наполненном мраком царстве: улыбалась часто, хоть и через силу, говорила мягко и всегда тепло обнимала. Друзей у Субина особо не было, а с теми, кто был, у него не было желания общаться: как он может играть во что-то и веселиться, пока его мать лежит, посекундно теряя скудные остатки жизни? Так и тянулись их дни втроем вдвоем: наполненные бессмысленными разговорами, поддержанием жизни (если ее так можно назвать) матери и надежды друг в друге на лучший исход. Хотя, наверное, это только Джию старалась его приободрить – Субин держался непробиваемой стеной молчаливой тоски. Болезнь поразила их общину неожиданно и до страшного стремительно: феи одна за другой стали валиться от неизвестной хвори, а лекарство никто отыскать не мог. Только спустя месяц не спавшие днями и ночами лекари обнаружили его рецепт, однако ситуацию это несильно изменило: в приготовлении оно было неимоверно сложным, а потому делали его в очень маленьких количествах. Некоторым феям становилось лучше сразу после приема, другим не помогали никакие дозы – как, например, их отцу. Он окончательно увял спустя два месяца после заражения. Все это время Субин с Джию не падали духом, хотя очень хотелось, потому что отец не переставал надеяться на выздоровление до самой смерти. Когда он закрыл глаза в последний раз, Субин не поверил. Не поверил, что это смерть. Ему казалось, что стоит только подождать – он очнется. Но этого не произошло, а через сутки он наблюдал, как хоронят его папу, с абсолютно отсутствующим выражением лица, слушая плохо сдерживаемые рыдания Джию и нескольких друзей семьи. Кажется, даже спустя три месяца он не осознал, что его действительно больше нет. — Пойдем, Субин, — голос сестры тихий и мягкий, как и всегда, вырывает его из мыслей. Она легко касается его плеча, и Субин встает с корточек. — Может, пойдешь найдешь своих друзей? Думаю, они с радостью с тобой поиграют. Субин лишь мотнул молча головой, и девушка вздохнула, уставшая бесконечно пытаться чем-то его занять. Ему всего тринадцать, а он уже похож не на подростка, а на взрослого мужчину, постоянно загруженного тяжелыми размышлениями о прошлом и настоящем. О будущем Субин не думал – каждый день волновался лишь о том, чтобы сегодня мама не умерла. На завтра он и не надеялся. — Помоги мне ее покормить. Субин понимает, что они уже дошли до места, где лежит мать, прикрытая ветками кустов, и непонятливо моргает. Теперь у него часто случаются моменты, когда реальность совершенно теряется, и, пока он сидит в своих мыслях, жизнь проносится мимо со скоростью света. Он присаживается и выполняет уже до автоматизма отработанные действия: разорвать еду на кусочки, положить в рот, подождать, пока пережует, разорвать на кусочки, положить, подождать, разорвать, положить, подождать… и так по кругу. Субин снова приходит в себя, даже не поняв, что они закончили, когда его плеча касаются чьи-то холодные пальцы. — Ты как, парень? — мужчина лет сорока присаживается рядом с ним на траву и треплет по волосам. Старый друг их семьи. Он часто развлекал их с Джию в детстве и был одним из лучших друзей отца. На его похоронах он выглядел особенно разбито. Субин пожимает плечами, отворачиваясь, и блуждает ничего не видящим взглядом по зеленым летним пейзажам. Даже не верится, что наступил его любимый сезон года, когда любые волнения уходят на задний план, а он сидит большую часть дня на одном месте и безучастно пялится в одну точку, даже не чувствуя себя живым. — Матери не лучше? — раздается тихо, и Субин качает головой. — Знаешь… возможно, я смогу тебе помочь. Он медленно поворачивает голову, хмурясь, и недоверчиво смотрит мужчине в глаза. Никто не мог помочь ему все эти пять месяцев. — Мы вылечили мою жену, — продолжает тот. — Другим лекарством. Улучшенной версией прошлого. — У вас есть еще? — Субин поднимает брови, но взгляд его остается усталым и безжизненным. — Есть, — кивает мужчина. — Нужно взять прошлое лекарство и добавить туда кое-какие ингредиенты. — Вы поможете? — Приходи сегодня вечером к нам. Субин кивает и отворачивается. Он не знает, когда мужчина уходит, но, когда приходит в себя, на улице уже темно. Мать за спиной тихо сопит, а Джию нигде не видно – возможно, пошла отдохнуть к реке. Ноги ощущаются деревянно, пока он идет туда, где по воспоминаниям живет друг их семьи, а в голове сплошной гул. Субин сжимает до побеления пальцы на флакончике с лекарством, в котором осталась только треть от всего количества, и не думает ни о чем, кроме того, что обязан спасти свою мать. На месте он ждет всего пару минут, пока из-за деревьев, ступая тихо, как хищник на охоте, не выходит мужчина, вставая напротив. — Я вернусь через пару минут, — он протягивает руку с раскрытой ладонью, и Субин пялится на нее обездвиженно, а затем медленно переводит взгляд на чужое лицо. — Делайте здесь. Он не собирается отдавать единственное, что может сохранить жизнь его маме, в чужие руки, поэтому, если тот действительно хочет помочь, пусть помогает у него на глазах. — Ладно, не будем это растягивать, — тот ступает на шаг вперед и хватает Субина за плечо, впиваясь в него когтями, чтобы удержать на месте. Молчаливая борьба за бутылек кончается быстро: тринадцатилетнему мальчику не одолеть в ней рослого мужчину, а потому тот отбирает лекарство и отбивается одной рукой от пытающегося вернуть флакон обратно Субина. Тот похож для него больше на надоедливого комара, жужжащего под ухом ночью, чем на того, кто представляет реальную угрозу. — Спасибо, Субин, — произносит мужчина. — Возможно, ты спас жизнь моей жене. Следующие два дня слепляются для него в один запутанный клубок из событий, и, захотев сейчас вспомнить, что произошло на самом деле, Субин бы не смог. Он помнит, как успокаивала его обездвиженное рыдающее тело Джию и как она рыдала сама, совсем себя не сдерживая, потому что понимала, что ей пятнадцатилетней ни за что не справиться с тем, кто забрал у их матери последний шанс. Идти к главе поселения было бесполезно: от украденного лекарства наверняка уже ничего не осталось, а новое готовят непрерывно, однако в очереди они далеко не первые. Субин помнит, как умирала мать, и не скажет, что это чем-то отличалось от ее жизни последние два месяца: она лежала тихо, не плакала, не выказывала признаки страданий и ушла так же тихо, никому ничего не сказав. Они поняли, что она умерла, когда Джию наклонилась к груди, чтобы услышать вялое сердцебиение – но его не было. Не было и холодного дыхания, и тихого сопения. Субин знает, что это смерть отца подкосила ее настолько, что она растеряла любые силы к тому, чтобы бороться хотя бы ради детей, однако он долго не мог перестать злиться на мать из-за того, что даже перед самой гибелью она совсем ничего им не сказала. Одного «я люблю вас» было бы достаточно, чтобы Субину было немного – совсем немного – легче. Когда они с Джию поняли окончательно, что остались совсем сиротами, субиновы чувства наконец вернулись – с запозданием и затопляющей все необъятной яростью. Боль прошедших месяцев из-за смерти отца, которого он любил почти больше всех на свете, из-за смерти матери, которая даже не пыталась выздороветь, из-за предательства того, кто в детстве катал его на плечах и щекотал до слез в уголках глаз, накатила стометровой волной и затопила его полностью, заставляя захлебываться ее горькими потоками. Он не помнит, как самой темной ночью в своей жизни добрался до места, где жила семья того мужчины, но помнит отчетливо въевшимися в сознание картинками, как перерезал когтями сначала его горло, потом горло его жены, а потом и горло парня лет семнадцати, их единственного сына. Иначе бы тот точно пришел мстить, а Субин не хотел, чтобы страдала Джию. Но Джию все равно страдала: когда смотрела, как отрезают Субину крылья главы поселения и как безмолвно наблюдают за этим все остальные. Она кричала и вырывалась, задыхаясь от рыданий, а Субин лежал безжизненной кучей на земле, истекая кровью, и глотал соленые слезы. Его выгнали из общины, разрешив, однако, примкнуть к какой-нибудь другой, если примут, а Джию позволили остаться, но ее, естественно, такое радушие не впечатлило. Она собрала остатки своих сил, дождалась, пока Субин сможет ходить самостоятельно, и улетела с ним восвояси. Субин мало что помнил из тех шести месяцев, что они жили вдвоем. День сменялся ночью, а ничего, кроме бесконечной обволакивающей все тело боли он не чувствовал. Кажется, она уже давно перестала быть физической, но Субин больше не различал душевные страдания и телесные – все слилось в один нескончаемый клубок мучений. У реки им жилось терпимо: у Джию были силы ходить на охоту, обеспечивая им обоим пропитание, а у Субина получилось немного выздороветь. Но крылья, естественно, не вернулись: вдали от остальных фей и в плену непрекращающейся боли организм не мог их отрастить. Однако спустя восемь месяцев проблемы пришли оттуда, откуда не ждали: крылья Джию начали слабеть, тускнеть, а после – трескаться. Она переживала их потерю трудно, но даже в таком состоянии плакала очень редко, с напускной бодростью говоря Субину, что справится и без них. Потом он понял, почему это произошло: если брать энергию только из воды, через какое-то время тело слишком к ней привыкнет и перестанет воспринимать, просто пропуская через себя, как воду через полый сосуд. Потому Джию постепенно стала терять силы, а ее эмоциональное состояние поставило финальную точку, и крылья высохли, как осенние листья, опав на мертвецки ледяную землю в середине января. Как только это произошло, она взяла Субина за руку и двинулась в неизвестном направлении: выжить в лесу без энергии у них не выйдет, так что стоило хотя бы попытаться найти другое укрытие. Небольшой город послужил им пристанищем, холодным и недружелюбным, но вполне безопасным. Безопасным, потому что они прятались в чьем-то амбаре, ночуя в кучах сена и подъедая иногда забредавших туда животных. Их обнаружили через неделю и с криками погнали, и Субин с Джию бежали, не разбирая дороги, под нещадным снегопадом, пока не набрели на трехэтажное здание с открытой дверью. Внутри оказалось что-то вроде постоялого двора, и приняла их стройная женщина лет тридцати пяти в невзрачном бордовом платье с фартуком. После получасовых расспросов о том, кто они такие, откуда пришли и куда направляются, хозяйка вздохнула устало, так и не добившись никаких ответов, и сказала им уходить. Джию умоляла дать им остаться хотя бы на несколько ночей, пока они не решат, куда идти, и, поглядев секунд пять своим неуверенным взглядом из-под тучных каштановых бровей, женщина кивнула и дала им спальное место в какой-то подсобке. Два дня прошли быстро, и по их окончанию Субин немного начал приходить в себя, осознавая, что, если никак не будет помогать Джию, она одна не справится с трудностями, которые жизнь подкидывала жестоко и бесчувственно. Он вцепился в юбку платья хозяйки, упав на колени, и стал просить дать им какую-то работу – какую угодно, лишь бы она не прогоняла. И женщина, снова поколебавшись, действительно позволила остаться, поручив им уборку и мелкие обязанности, однако вскоре поняла, что затея эта была провальная: Субин с Джию не умели абсолютно ничего, даже элементарных вещей, которым крестьянских детей учат с пеленок, а субинова сестра вскоре вообще слегла от невозможности пошевелиться. Субин не знал, чем она болеет, но был уверен, что, если даст себе слабину и упадет вслед за ней, это станет их концом. Потому он принялся обучаться всему, чему возможно, с поразительной для феи, выкинутой в человеческий мир, скоростью. Не прошло и трех месяцев, а он уже умел неплохо готовить, убираться, менять белье на постелях, доставлять письма и даже ходить на рынок, общаясь, не без доли страха, конечно, там с людьми. Хозяйка за это награждала небогато, но давала пищу и крышу над головой. Кроме того, поначалу Субин понятия не имел, что делать с этими круглыми железяками, которыми она ему платила, а когда женщина объяснила, смерив недоверчивым взглядом, для чего нужны эти монетки, называемые деньгами, он стал откладывать их на потом. «Потом» наступило довольно скоро: через полгода хозяйка двора скончалась от ножа, который воткнул ей в живот разозленный любовник, а на ее место пришел грозно выглядящий мужчина, прогнавший их при первой возможности. Горестные чувства от смерти проявившей к ним доброту женщины быстро затопились страхом от непонимания, что делать дальше. К счастью, Субину хватило денег, чтобы заплатить какой-то старушке, живущей через улицу от их бывшего места пребывания, и снять им с Джию малюсенькую комнату с окном, кроватью и тумбочкой. В тот же день он устроился в небольшую грязно выглядящую забегаловку поваром. Поначалу Субин даже не понимал, что его зарплату урезали больше чем в два раза, но, как обнаружил, ушел из этого места и обещал себе никогда туда не возвращаться. Тогда он не знал еще, что в людском мире так работой не принято разбрасываться, но осознал свою ошибку, когда следующие полтора месяца его никто никуда не принимал и они с Джию питались одним куском хлеба в день и тем, что иногда подбрасывала не очень добродушная на первый взгляд старуха – хозяйка их дома. Субин напрашивался к кому только можно было и вскоре выпросил себе место подмастерья у кузнеца: поначалу просто прибирался и выполнял мелкие поручения, а потом и сам стал делать оружие, и тогда их с Джию жизнь немного наладилась. Его сестра еще болела и почти всегда лежала, неспособная выйти на работу, но уже выглядела довольно живой: улыбалась, гладила его по голове своими теплыми ладонями и бесконечно посыпала комплиментами, говоря, какой Субин взрослый и как сильно она им гордится. Субин не ради похвалы всем этим занимался, а ради их с Джию (в первую очередь Джию) выживания, но ее подбадривания заставляли его чувствовать себя чуть лучше. Параллельно с тем он устроился в другую забегаловку поваром, и вскоре ему удалось неплохо отточить свое мастерство. Платить больше не стали, но он приносил вкусную еду сестре, и наблюдение за тем, как она ей наслаждается, освобождало грудь от тисков, крепко сжимающих ребра и часто не дающих нормально вдохнуть. Вскоре по стране прошлась кризисная волна, и их с Джию положение стало еще беднее, чем прежде. Было неудобно, что как раз в это время его сестра стала выходить из комнаты и, увидев, как хозяйка дома изображает на холсте живописные пейзажи, тут же загорелась желанием попробовать рисовать. Она говорила об этом Субину каждый раз, когда подглядывала за созданием новой картины, и в конце концов совесть не дала ему сделать ничего иного, кроме как накопить денег на принадлежности для рисования. Когда он принес их домой, у Джию в глазах встали слезы. Она сразу попросила вернуть их обратно, но Субин сказал, не зная, однако, так это или нет, что возвраты там не принимаются. Поначалу получалось у нее не очень хорошо, но Субин всегда хвалил сестру и понимал, что не зря надрывался все это время: спустя много-много исписанных холстов и истраченных тюбиков краски что-то похожее на счастье наконец промелькнуло на лице сестры. Она по-прежнему бегала подсматривать за тем, как хозяйка их дома творит у себя в обширной гостиной, и вскоре та поймала ее за этим занятием, сказав, что, если Джию продолжит так пристально наблюдать за ней, у нее разовьется паранойя. Но, к их общему с Джию удивлению, старуха ее не прогнала – наоборот предложила присоединиться. Так начались их совместные художественные сессии, после которых субинова сестра всегда выходила счастливой и отдохнувшей. Вскоре старуха, даже не спрашивая, надо это Джию или нет, начала обучать ее лекарскому делу. «Если болеешь, научись сама себя лечить», — сказала она тогда, видимо, заметив постоянно бледный вид девушки, хоть и не знала, что болезнь Джию людскими лекарствами не вылечить. Субинова сестра в свою очередь начала передавать свои знания ему, говоря, что для жизни в человеческом мире ему это обязательно пригодится. Субин рад был видеть, что его сестра наконец-то нашла что-то, чем может себя увлечь, и не прекращал покупать ей краски с холстами, однако явственно ощущал, как мало остается денег: по выступающим болезненно ребрам и неспособным держать инструменты рукам. Его грозились уволить из кузницы, если он продолжит слабеть, потому что в таком случае делать ему там нечего, и как раз когда Субин был в отчаянии, разрываемый беспокойством и размышлениями о том, чем еще он может пожертвовать, чтобы обеспечить Джию нормальную жизнь, появилась она. Нари оказалась племянницей хозяйки их дома, и Субин помнит тот день, когда она приехала в гости. Они с Джию тогда вышли немного прогуляться и столкнулись с девушкой в коридоре. Робкие заинтересованные взгляды, которые Нари с его сестрой кидали друг на друга, постепенно переросли в постоянные встречи и ночные разговоры, а после – в сцепленные вместе ладони и долгие объятия. Нари пригласила Джию жить у себя уже через месяц. Та не представляла, как ей стоит поступить: оставлять брата она не хотела, но вместе с тем понимала, что является для него только обузой. Субин убедил ее поезжать с ними, обосновывая это тем, что им обоим так будет легче, и, хотя без Джию морально справляться было трудно, физически действительно стало полегче, когда нужно было кормить только себя. Он даже купил себе новую теплую одежду, выбросив те порванные поношенные тряпки, что таскал за невозможностью приобрести что-то другое. Когда пятнадцатилетний Субин утопал в одиночестве, погруженный в рутину похожих друг на друга дней, его жизнь без преувеличения озарила своим светом девушка, появившаяся неожиданно и так же неожиданно исчезнувшая. Ёнми была похожа на человеческое воплощение солнечного света: всегда улыбчивая и искристо заразительно смеющаяся, снимающая одним легким касанием руки все его тревоги и многолетнюю усталость. Субин не говорил об этом Джию, но та и сама видела, как его часто скручивает от боли и валит на кровать от парализующего конечности изнеможения: так его тело, принадлежащее когда-то фее, реагировало на становление человеком. Потом Субин понял, что болезнь его сестры была тем же самым, просто в более тяжелой форме. Ёнми была той, кто помогал ему пережить это: одного разговора с ней хватало, чтобы на физическую боль можно было не обращать внимание. Он влюбился в нее быстро и бесповоротно, а когда понял, что видит в чужих глазах такую же нежность и обожание, жизнь вроде как даже стала радостной. Вскоре Джию тоже с ней познакомилась – когда приехала навестить Субина. Ему показалось, что его сестра понравилась Ёнми даже больше – настолько быстро и настолько крепко они подружились. Но ревности он не ощущал: только благодарность за то, что у него появился кто-то, помимо Джию, ради кого стоит просыпаться по утрам. Субин впервые услышал об охоте на фей в шестнадцать. Он даже и не понял, как очутился в постоялом дворе, где обитали охотники, но обнаружил себя просящим взять их к себе. Зачем – он и сам не знал. Пока не очутился в гуще событий и не увидел, как убивают или пленят его (бывший) собственный народ. Намерение спасти одну из фей закончилось для Субина гематомами по всему телу, сломанной рукой и текущей из носа кровью. Охотникам совсем не понравилось, что он принял хоть и неудачную, но попытку испортить им вылазку. Очнулся Субин в своем будущем доме в той же самой комнате, куда после этого относил всех оказывающихся у него фей. Он долго лежал, ничего не понимая, а когда спустился вниз, обнаружил на кухне седого старика, разделывающего тушу какого-то животного. Диалог у них получился короткий, как и почти все, что происходили после этого. Хозяин дома сказал ему садиться есть, Субин спросил, кто он такой, а тот сказал не задавать лишних вопросов, иначе он его вышвырнет. Субин равнодушно пожал плечами и принялся есть. Дни в незнакомом тогда жилище превратились в недели и проходили они неплохо: старик лечил его и параллельно обучал всяким полезным вещам, хотя Субин до конца и не понимал, почему тот принес его к себе и почему возится с ним. На этот вопрос хозяин дома лишь криво скалился и говорил, что это не его ума дело. Он вернулся в город через три недели, чтобы увидеть Ёнми и сообщить ей, что жив, но девушки уже не было: у соседей он узнал, что она перебралась со своей семьей в другое место, но никто не знал, в какое. Субин порывался отправиться на ее поиски, но понимал, что они вряд ли увенчаются успехом, а потому заглушал свою боль от разлуки, принявшись любую свободную секунду тратить на какое-то занятие, чтобы не оставалось места прилипчивым мыслям. Он не стал возвращаться в прошлый дом, потому что там не было никого, ради кого стоило бы это делать, а со стариком он хотя бы не чувствовал себя таким одиноким и много чему учился. Первым же делом, когда их отношения немного потеплели, Субин попросил научить его писать – чтобы отправить Джию письмо. И, хотя неизвестно было, научилась ли она читать, он понимал, что Нари точно смогла бы ей в этом помочь. Ответное послание пришло через месяц: такое же коряво написанное и местами совсем неразборчивое, но безумно греющее душу. Оно до сих пор лежит в субиновом столе в библиотеке, и время от времени он к нему возвращается, погружаясь в воспоминания. Старик, с которым Субин прожил следующие семь лет, обучил его всему, чему только возможно было: показал, как вырезать по дереву, чинить и делать мебель, отточил его навыки в готовке и лекарском деле – в общем, дал ему все необходимые для одиночной жизни навыки. Спустя год их совместной жизни он стал слегка посговорчивей, однако так и не объяснил нормально, для чего взял Субина к себе. Тот догадывался, что, возможно, он просто чувствовал себя одиноким и решил, что оставить у себя кого-то, кому можно было передать свои знания, было бы неплохо. Он умер не от болезни и не от несчастного случая, а от старости в своем собственном доме, и Субину это казалось странным: всю свою жизнь он видел смерти по самым разным причинам, и та единственная из них, что была естественной, выбивалась нелепо и глупо из этого ряда. Пережить его уход было не так трудно, как уход собственного отца, но Субин понял, что считал этого мужчину кем-то вроде него – кем-то вроде второго папы. Старик спас его в ту ночь от смерти, вылечил и научил всему, что умеет, а после отдал ему и тот дом, в котором Субин стал коротать свои тихие одинокие будни, и он правда был бесконечно благодарен. Он многое умел и знал, старался оттачивать навыки, которые приобрел, но по-прежнему чувствовал себя совершенно чужим везде и всюду: ни в мире фей, ни в мире людей ему никогда по-настоящему не будет места. Первым он давно перестал быть, а для второго нужно было подстроить свой образ мышления под человеческий, чего Субин и под лезвием ножа никогда не сделал бы. Во второй раз об охоте он услышал в двадцать три и, совсем как тогда, пришел к охотникам, сам не зная, зачем. Поначалу просто был с ними, выполняя свои обязанности, подмечая всякие детали и набираясь опыта, а затем, изучив все досконально, решился на первую спасательную операцию: выхватил под покровом ночи фею и притащил ее к себе домой, чтобы вылечить и отпустить. Он до сих пор помнит ту девушку: с воинственным взглядом и трудным характером, красными волосами и такими же красными крыльями. Она спросила у него тогда, зачем он ее спас, а Субин выдал оправдание, которое придумал уже давно: ради слёз. История про заболевшую сестру не менялась из раза в раз, и вот у него копились бутылечки с чужими слезами, а он не знал, куда их девать. Когда он поехал навестить Джию, то, сам не зная зачем, взял их с собой, и они оба обнаружили, что слезы действительно облегчали ее состояние. Наверное потому, что они с Субином много лет назад перестали быть феями: от прежних их сущностей остался лишь слегка синеватый оттенок волос, заметный только при свете солнца. Их зубы и ногти давно превратились в человеческие, а крылья на спине – в едва заметные белесые шрамы. Сам принимать эти слезы Субин не стал, хотя и не знал, почему. Просто было что-то неприятное в том, что к такой жизни его привели сами феи, а теперь они же и будут помогать ему переносить ее легче. Конечно, он считал себя виновным за убийство той семьи: бесконечное количество бессонных ночей Субин провел за мыслями о том, что не заслуживает жизни после совершенного, но потом понял, что, вероятно, тех наказаний, которые послала ему судьба, было достаточно. В конце концов, просто умереть тоже было бы несправедливо по отношению к ним, а вот терпеть бескрылую жизнь – вполне. Джию предлагала ему остаться с ней, переехать в этот же город, но Субин уже не мог отказаться от идеи спасать фей, а потому смирился со своим нескончаемым одиночеством. Поначалу он не знал, хочет ли заниматься этим: тратить столько сил и рисковать собой, чтобы спасать тех, кого даже не знает, просто потому что когда-то давно, кажется, в прошлой жизни, был одним из них. Трудно было отрефлексировать свою злость и обиду по отношению к тем, кто предал его в детстве, и не обрести неприязнь в принципе ко всем феям, но в итоге он сумел: перетерпел эту боль и решил подарить шанс выжить хотя бы тем феям, у кого еще может быть счастливое будущее. Чтобы они никогда не поняли, каково это: нигде не чувствовать себя своим. Ну или чтобы они для начала остались в живых. Где-то в двадцать четыре он впервые встретил Аврору: пересекся с ней в банде Розарии, и та увязалась за ним по пятам, беспрерывно о чем-то лепеча. Субин тогда даже слушал, редко, однако, улавливая, о чем конкретно она говорит: темы менялись слишком быстро. Узнав девушку поближе, он понял, что дружить им не суждено: такие, как Аврора, безрассудные и легкомысленные, выводили его из себя, а ее наоборот душила его чрезмерная серьезность. Однако между ними сразу возникло больше никому в этой банде неведомое взаимопонимание. Субин даже не понял, как узнал, но он узнал. Узнал о том, что она тоже была феей. И Аврора, судя по ее долгим многозначительным взглядам, узнала тоже. Они говорили об этом лишь раз: ни она, ни он не делились тем, как конкретно потеряли крылья, но историю жизни без них Субин позволил себе рассказать, хоть и не считался болтуном. Просто поделиться с кем-то, кто хоть как-то понимает его боль, было приятно. Освобождающе. Друзьями они так и не стали, и Субин не собирался приходить к ней, чтобы поделиться тревогами или пропустить по бутылке так полюбившегося Авроре алкоголя, но знание о том, что совсем рядом есть кто-то очень похожий на него самого, успокаивало. Он часто жалел о своем выборе не переезжать к Джию: одиночество разъедало до мозга костей, а друзей здесь заводить было не с кем, да и, по правде говоря, Субин давно растерял, если вообще имел, этот навык. Поэтому, когда в теперь уже его доме появился Ёнджун, жизнь перевернулась с ног на голову. Поначалу он держался особняком, желая лишь, чтобы тот поскорее улетел к себе домой: привязываться он разучился. Но с началом войны все кардинально поменялось. Они с Ёнджуном стали работать сообща, и только ёнджуново нахождение в его доме помогло ему не сойти с ума после увиденных за день кровавых картин. Ёнджуновы мягкие прикосновения к его волосам и его тихий голос, читающий выученные Субином наизусть книги, были единственным, что помогало ему успокоиться и заснуть. Сперва тот читал с запинками и паузами, в которых очень мило пытался разобрать по слогам слово, а затем стал настолько бегло орудовать этим навыком, что Субин официально готов был признать существование еще одной феи, которая настолько же быстро влилась бы в человеческий мир, как и он сам. Он и правда понял, что влюбился в Ёнджуна, спустя где-то шесть месяцев, когда тот оживленно о чем-то говорил Субину за обеденным столом, а он ничего не услышал, оглушенный заполнившим сознание желанием перегнуться через этот стол и прикоснуться своими губами к ёнджуновым. Субин видел, что тот не чувствует того же в ответ, и по большей части был этому даже рад: опыт предыдущей влюбленности в фею был неудачным. Иногда потребность потрогать Ёнджуна грозила разорвать сердце бешеным ритмом, и тогда он позволял себе коснуться пальцами его красивых волос или нежной кожи щеки, или обнять во сне, вдыхая родной цветочно-фруктовый запах. Субин не знал, что будет дальше, когда война закончится, но был благодарен за то, что Ёнджун находится рядом хотя бы в качестве друга, и обещал себе ценить это время. Однако, когда он начал замечать на себе взгляды дольше обычного и слишком частые прикосновения, навязчивые подозрения уже не дали спокойно жить: надежда на то, что Ёнджун мог чувствовать то же самое, не покидала его ни на секунду. Он не спешил раскрывать свои чувства, потому что не был уверен, что они взаимны, и потому что до сих пор считал, что из их отношений выйдет мало чего хорошего. Субин продолжал показывать заботу о нем всеми возможными способами и старался радовать даже во время войны, и тот платил тем же в ответ – настолько искренне и самоотверженно, что болезненно сжималось сердце. Он жалел обо всех упущенных тихих моментах, которые они делили на двоих и которые были идеальными для того, чтобы поцеловать Ёнджуна, но не мог ничего с собой поделать: страх быть отвергнутым и все разрушить сидел глубоко внутри, ни на мгновение не давая о себе забыть. Поэтому, когда тот наелся этих злополучных ягод, Субин чувствовал себя ужаснее и одновременно счастливее любого существа на свете: он знал, без всяких сомнений знал, что Ёнджун придет к нему за разрядкой, но еще знал, что это могло и не иметь никакой эмоциональной подоплеки – просто действие ягод было слишком сильным. У него до этого были и поцелуи, и секс с феями, которых он спасал, но все – разовыми вспышками, не имеющими особого значения, а вот близость с Ёнджуном была самым откровенным, горячим и сносящим крышу моментом, который он когда-либо переживал. До него он даже не подозревал, что ему могут нравиться парни. Или, возможно, ему не нравятся парни – ему нравится только Ёнджун. Следующий день резал больнее ножа: Ёнджун не выходил из комнаты, ничего не говорил и ничего не ел. Единственное логичное объяснение тому Субин нашел сразу же и стал его придерживаться. Если тот настолько сильно не хочет его видеть, значит, он жалеет о прошлой ночи, так? Потому он пошел на опережение и сказал, что хочет остаться друзьями, но совсем не понял озадаченную ёнджунову реакцию и более того – его молчаливое и, кажется, обидчивое поведение чуть позднее. Субин все еще запрещал себе надеяться на ответные чувства, когда шел за Ёнджуном в лес, и, услышав заветное «я влюблен в тебя», даже не понял сначала, что все это происходит наяву: настолько долго он ждал этих слов и настолько часто убеждал себя в том, что этого никогда не произойдет. Отталкивать Ёнджуна было одним из самых болезненных решений в субиновой жизни. Видеть его наполненные недоверием, непониманием и болью глаза – невыносимо трудно, но Субин все равно заставлял себя смотреть, потому что чувствовал, что так было правильнее. Месяцы без него тянулись смертельно медленно, и Субин снова, как когда-то давно, не понимал, живет он вообще или нет, потому что один день ничем не отличался от другого, а о том, что он еще существует, напоминала лишь меняющая интенсивность боль. Поэтому Субин спал с ёнджуновой подушкой: чтобы иметь хоть что-то о нем напоминающее и подтверждающее то, что Ёнджун действительно существует не только у него в сознании; что он не выдумал его от полного одиночества. Когда он услышал о большом количестве фей, привезенных в столицу, колебаний не было никаких: если существовал хотя бы малейший шанс, что Ёнджуна тоже поймали, он был обязан его спасти. Дорога до другой части страны проходила как в тумане: в нервно сидящего на месте Субина запихивала еду Джию, увязавшаяся следом, и она же говорила взять себя в руки, прежде чем отправляться в замок. Там Субин наконец почувствовал, что все происходящее реально: страх перед властью лорда заставил его. Когда он впервые встретил Ёнджуна в своей темной комнате, хотелось расплакаться на месте: он до безумия сильно соскучился по ёнджуновым глазам, волосам, рукам, по его крыльям, его голосу, по его улыбке и по его поцелуям, по всему, что было с ним связано, – но был обязан сохранять хладнокровие. Иначе его плану, который он еще даже не до конца придумал, наступил бы конец. Тем не менее он не мог сказать, что был не рад ёнджуновым попыткам вывести его на реакцию: быть вдали и не иметь возможности прикоснуться к Ёнджуну ощущалось хуже, чем все годы одиночества, что он провел в своем огромном холодном доме. Картинки лорда, касающегося обнаженного ёнджунова тела, всплывали непрошено и всегда неизменно вызывали клокочущую в груди ярость. Субин не трогал этого ублюдка тогда, когда Тэхён измывался над его телом, но ни на секунду не отвел взгляда, упиваясь чужими предсмертными муками. Когда все закончилось и у него появилась возможность сказать, что он соврал и что он любит Ёнджуна бесконечно сильно, Субин снова солгал – то ли по привычке, то ли из-за неизлечимого упрямства, которое сам в себе признавал, но он почувствовал облегчение, услышав ёнджуновы слова о том, что тот вернется. И, хотя Субин до сих пор считал, что у их отношений нет никакого будущего, терпеть жизнь без Ёнджуна было невыносимо трудно. Было трудно дышать, думать, двигаться – существовать в принципе. Помимо того, Джию постоянно приходила к нему с разговорами о том, что он напрасно мучает и себя, и Ёнджуна, и в конце концов где-то спустя месяц размышлений Субин решил, что, если тот все-таки вернется, отталкивать его он больше не будет. Когда Ёнджун не появился по прошествии еще одного месяца, стало чуть тяжелее быть, но Субин знал, был безусловно и стопроцентно уверен, что тот прилетит. Он видел, на что их любовь друг к другу способна, и не мог поверить в то, что она могла так легко угаснуть. Однако, когда он действительно вернулся и Субин понял, что Ёнджун увидел их с Ёнми поцелуй, мир снова обрушился, оставляя его в каменных обвалах обездвиженным и совершенно беспомощным. Он хотел отправиться искать Ёнджуна, примерно даже представляя, куда он мог пойти, если еще не улетел, но не успел, потому что тот пришел сам. Пришел и буквально вернул его к жизни. Субин так невыносимо долго ждал возможности почувствовать Ёнджуна, что, даже когда тот просто говорил, глядя ему в глаза, пол уходил из-под ног, заставляя цепляться за чужие руки, чтобы устоять на месте. После их ночной прогулки он долго не мог уснуть: сверлил глазами чужую спину, слушал тихое умиротворенное дыхание и посекундно напоминал себе, что все это не мираж. Он боялся прикрыть на мгновение веки, а открыв, обнаружить, что Ёнджуна уже нет в постели, и потому держал их раскрытыми, хоть и смертельно хотелось спать. Лишь под утро, когда мягкие лучи рассвета тронули черную ёнджунову макушку, Субин уснул совсем незаметно для себя, уткнувшись в заднюю сторону чужой шеи. Когда он проснулся, испуганно вскочив, спустя пять часов беспокойного сна и повернулся в сторону Ёнджуна, тот все еще был там, но уже повернут к нему лицом. Ёнджун спросил тогда, что случилось, умилительно взволнованно нахмурив брови, а Субин ничего не ответил – лишь утянул его в мягкий поцелуй, чтобы ощутить прикосновение чужих губ и еще раз убедиться, что все происходящее реально. Он до сих пор не видел для себя никакой принадлежности к этому миру: его держали здесь всего несколько близких людей, и, если бы их не было, Субин не нашел бы себе места ни среди людей, ни среди фей. Однако в конце концов он понял, что это совершенно неважно, потому что он отыскал его рядом с ним. Его место было рядом с Ёнджуном, и, пока тот жив, Субин знает, что ему есть, куда вернуться.

* * * * *

Тишина гостиной бьет по ушам почти оглушающе. В ней даже не слышно ёнджуновы всхлипы, приглушаемые закрывающими рот ладонями, но это к лучшему: Ёнджуну стыдно за свою несдержанность. Субин опускает руку ему на спину, притягивая к себе, и прижимается близко-близко, позволяя мочить непрошенными слезами ткань рубашки и сминать ее беспорядочно пальцами. — Извини, — выдает, шмыгнув носом, Ёнджун и отстраняется, заглядывая Субину в глаза. — Не ты меня должен успокаивать, а наоборот. — Меня не надо успокаивать, — тот приподнимает уголки губ сочувствующе и кладет руку на чужую мокрую щеку. — Я уже давно не плачу по своему прошлому. — Мне очень жаль, что это произошло с тобой, — шепчет Ёнджун, сдерживая порыв разрыдаться с новой силой. — Я и не мог представить… — И хорошо, что не мог, — усмехается Субин. — Все в порядке. Уже давно. — Но они… отрезали тебе крылья, — он говорит пораженно и недоверчиво. — А я убил троих фей, — напоминает тот. — Наверное, мне повезло, что я выбрался живым. — Это не так, — качает головой Ёнджун. — Это несправедливо. Ты был ребенком, у которого отняли мать. Они должны были тебе помочь, а не калечить и бросать умирать, — он чувствует, как поднимается по венам горячо бурлящая злость, и сжимает руку в кулак. — Я не берусь судить, — пожимает плечами Субин, стирая его слезы большими пальцами. — Но я ни о чем не жалею. Не сложись события так, как сложились, мы с тобой не встретились бы. — Ты прав, конечно… — вздыхает Ёнджун. — Но я бы хотел встретиться с теми, кто сотворил это с тобой. Просто поговорить. Субин молчаливо улыбается и оставляет наполненный благодарной нежностью поцелуй на его губах. — Я хотел спросить, — тот вытирает влажные остатки слез и берет субинову ладонь в свою, просто чтобы было спокойнее. — У вас не было бабушки с дедушкой? Или других родственников? — Стариков болезнь подкосила первыми, — поясняет Субин, поджав губы. — Так что те, кто еще был жив, умерли почти сразу. А остальные… У нас был дядя, но он ни разу не предлагал помощь. Я практически ничего не помню из того, что тогда было, но, наверное, у него были свои проблемы из-за болезни. — Боже… — он пораженно качает головой. — Это ужасно. Не могу поверить, что все бросили вас. — Раньше я тоже не мог, — соглашается Субин. — Но все это уже неважно. У нас есть проблемы поважнее, — он смотрит многозначительно. — Субин, — Ёнджун цокает. — Прошли всего сутки. Я думал, что у нас будет хотя бы несколько дней, прежде чем ты начнешь детально планировать наше будущее. — Но… — Субин не находит слов и обрывает предложение, вздохнув. — Я просто не могу об этом не думать. — Постарайся, — просит тот, сжав его руку. — Забудь обо всем хоть ненадолго. А потом… мне есть, что тебе рассказать. — Ладно, — реакцией на последнее предложение становится субинова приподнятая бровь, но он соглашается. Ёнджун улыбается ему молчаливо и касается губами чужих костяшек. Пока его не посещают новые сны о дереве, у них есть время, которое можно провести с большей пользой, чем бесполезные тревоги о том, что еще не произошло.

* * * * *

Слегка прогретый полуденным солнцем, но все еще холодный зимний воздух помогает немного упорядочить мысли. Ёнджуну до сих пор трудно осознать, что все это время он жил не с человеком-Субином, а с покалеченной-феей-Субином, но теперь он понимает, почему тот так сильно осведомлен обо всех тонкостях жизни фей и о работе их организма. И в который раз он поражается субиновой самоотверженности: он мог просто переехать к Джию и обустраиваться там, найти себе со временем друзей и партнера – в общем, просто жить. Но вместо этого выбрал остаться в абсолютном одиночестве в стенах угрюмого дома, просто чтобы иметь возможность помогать феям, которых никогда и не знал. И в таком случае получается, что он целых два раза спас ёнджунову жизнь совершенно бескорыстно, а не ради слез, как сам говорил. Ёнджун поворачивает к нему голову, сжимая чужую ладонь в своей, и любуется красивым субиновым профилем. Солнечный узор, проходящий через накрытые снегом ветки, течет по его коже, подсвечивая то волосы, то янтарь глаз, то розовые, похожие на лепестки весенних цветов, губы, и Ёнджун не может оторвать взгляд. — Увидел что-то интересное? — поднимает бровь Субин, не поворачиваясь. — Хочу тебя поцеловать, — на выдохе выдает Ёнджун. Он не врал себе, когда думал, что трудно будет сдерживаться рядом с Субином: два с половиной месяца голодовки по чужим прикосновениям дают о себе знать. Субин ничего не говорит пару секунд, а затем неожиданно толкает его к ближайшему дереву и вжимает в ствол, прислоняясь всем телом. Ёнджун хватается от неожиданности за чужие плечи и расширяет глаза, дыша учащенно сквозь приоткрытые губы. Тот приближается и невесомо проводит носом по его щеке, втягивая ёнджунов запах, а затем припадает к губам, даря неторопливый, как течение этого дня, поцелуй. — Не хотелось бы вам мешать, — знакомый уже до боли голос прерывает их всего через полминуты, заставляя Ёнджуна испуганно вздрогнуть, — но можно мне Субина на минутку? Субин бросает на него взгляд, а затем отстраняется, направляясь к стоящей неподалеку Ёнми. Во внешнем виде девушки Ёнджун никакой разницы не видит: все то же ангельское лицо, идеальная прическа и по-лебединому грациозные повадки. Однако нутром он чувствует, что что-то изменилось. Диалог Субина и Ёнми тих и довольно короток, а в конце девушка встает на носочки и оставляет на чужой щеке короткий поцелуй. После она разворачивается и, ни разу не взглянув на Ёнджуна, удаляется в сторону поселения. Он хмурится лишь секунду, пока Субин его не видит, а когда тот подходит к нему, возвращается к прежнему ничем не обремененному выражению. — О чем говорили? — спрашивает Ёнджун, притягивая его за талию. — Она попрощалась, — объясняет Субин довольно бесцветно. — Сказала, что поедет жить в столицу. — Как ты себя чувствуешь? — он снова хмурит брови слегка взволнованно. — Все нормально, — тот пожимает плечами. — Она пыталась помочь мне после твоего ухода, — Субин слегка вздыхает, — поэтому мы вроде как немного подружились. Ну, снова. И я вспомнил, как было раньше. — А теперь? — Теперь я благодарен ей за поддержку, и все, — он проводит пальцем по краю ёнджунова уха, заставляя поджать голову к плечу. — Тебе не грустно, что она уезжает? — Ёнджун берет чужую ладонь в свою, убирая от лица. Субин безмолвно качает головой и прислоняется губами к его костяшкам. — А со мной даже не попрощалась, — цокает Ёнджун. — Мы столько пережили вместе. — Пойдем, — закатывает глаза тот и тянет его за запястье в сторону реки. Ёнджун не уверен, что чувствует по поводу отъезда Ёнми: он перестал ощущать ту жгучую ревность и был даже немного благодарен за то, как она повела себя вчера, однако этого было мало, чтобы начать печалиться из-за перспективы больше ее не увидеть. Он лишь волновался, что Субин будет плохо переживать еще одно расставание с ней, но, видимо, об этом беспокоиться не стоило.

* * * * *

В этот раз пребывание у воды ощущается приятней: из-за отсутствия каких-либо тревог и из-за субиновой близости. Тот сидит совсем рядом, прижавшись своим боком к ёнджуновому, и выводит какие-то узоры на его раскрытой ладони. — Интересно? — ухмыляется Ёнджун, наблюдая за разглядывающим его кожу Субином. — Люди по линиям на ладони могут предсказать тебе судьбу, — замечает тот, не отрываясь от своего занятия. — Да? — он удивляется неподдельно, поднимая брови. — Как это? — Ну, они говорят, что могут, — поясняет Субин. — Я сомневаюсь, что это на самом деле возможно. — Предскажешь мою судьбу? — проговаривает негромко Ёнджун и проходится внимательным взглядом по чужому лицу. Субиновы волосы под прямыми солнечными лучами переливаются ночными океанскими волнами, и он начинает удивляться тому, что раньше не сложил два и два. Наверное, потому, что не думал, что у людских волос отливов таких цветов не бывает. — Я могу попробовать, — кивает тот и берется поудобнее за его ладонь. — Эта линия, — он легко проводит указательным пальцем по ёнджуновой коже, — показывает, что ты будешь жить долго. — Насколько долго? — склоняет голову вбок Ёнджун. — Слишком долго я не хочу. — Пока не надоест, — заключает лаконично Субин и перемещает палец в другую часть ладони. — Эта линия показывает, что ты будешь не один. — А с кем? — приподнимает он брови, ежась из-за щекочущих кожу ощущений. — С каким-то болваном, — кивает сам себе Субин, и Ёнджун коротко смеется. — Но этот болван очень тебя любит. — Я тоже очень люблю этого совсем не болвана, — вставляет тот. — Что-то еще? — Все самое хорошее, — говорит чрезвычайно задумчиво Субин, а после поворачивается к нему. Он слегка вздрагивает от неожиданности, чуть не столкнувшись носами с Ёнджуном, потому что тот незаметно подобрался слишком близко. — Хочешь, предскажу твою судьбу? — проговаривает он негромко, задерживая взгляд на чужих губах. — Только если там что-то радостное, — отвечает Субин и то ли неосознанно, то ли специально подвигается чуть ближе. — Я скажу на ухо. Субин бросает на него взгляд, а затем подносит ухо к ёнджуновому рту, замирая в ожидании, и Ёнджун растягивает губы в усмешке, а затем мягко целует его мочку. Он берет субиново лицо в ладони, замечая, как подрагивают его опущенные веки, и поцелуями неторопливо прокладывает себе путь к губам. — Ты ничего не сказал, — бормочет Субин, не открывая глаз, и дышит учащенно, касаясь горячим воздухом ёнджунова рта. — Но я покажу, — шепчет тот в ответ и захватывает субиновы мягкие и до невозможности желанные губы в поцелуй. Ему тоже тревожно за их будущее, но он не хочет портить оставшуюся неделю ненужными мыслями и волнениями, когда можно использовать это время, чтобы наверстать все ими упущенное. И то, с какой отдачей Субин ему отвечает, как льнет ко всем прикосновениям и как смотрит неприкрыто влюбленно, заставляет верить, что он не против.

* * * * *

Следующие четыре дня Ёнджун, как себе и обещал, проводит, беспокоясь только об одном: о Субине. Он крадет у него поцелуи в любой подходящий момент, смотрит долго-долго и бесконечно много касается, просто чтобы чувствовать его всеми возможными способами. Субин теплеет, будто сейчас не февраль, а начало марта, и все снега, пропитывающие обычно его характер, тают под солнечными лучами, которые излучает его взгляд. Он говорит не больше, чем обычно, и всегда неизменно на пониженных тонах, но мягко – так мягко, что Ёнджун боится утонуть в его глубоком голосе. Он слушает этот голос утром, когда они только просыпаются и Субин тихо и хрипло его приветствует, днем, когда тот предлагает сходить погулять, вечером, когда отвечает на ёнджуновы поддразнивания, и ночью, когда горячо бормочет ему прямо на ухо до сумасшествия сладкие и до пламени на щеках смущающие вещи, от которых Ёнджун плавится маслом в жаркую погоду. Ему мало, крайне мало Субина, и он берет, берет, берет, пока не заполнится им до краев и не будет дышать им вместо воздуха. И тот факт, что Субин в нем настолько же глубоко и бесповоротно, еще сильнее сводит с ума. — О чем думаешь? — субинов голос немного сонный, а прикосновения его пальцев к ёнджуновым волосам мягкие, как пух. — О тебе, — признается Ёнджун тихо и слышит сверху смешок. — Можешь продолжать. — Ты же даже не слушаешь, — Субин гладит его по голове и откладывает книгу. Ёнджун уже несколько раз читал ему перед сном, хотя тот и не засыпал, устроившись у него под боком. Теперь он попросил Субина почитать ему, потому что низкий субинов голос – на первом месте в списке его любимых звуков. Он напоминает ему стук дождевых капель о землю – умиротворяющий и забирающийся куда-то глубоко в подкорки сознания. — Я слушаю, — врет Ёнджун в ответ. Он давно перестал понимать, что Субин говорит. — О чем книга? — поднимает тот бровь. — Роман о вампире, который живет в большом страшном замке и кусает проходящих мимо красавиц? — он приподнимается с чужих бедер, заглядывая в субиновы глаза, и неловко улыбается. — Нет, я уже десять минут читаю тебе поваренную книгу, а ты даже не заметил, — фыркает Субин. — Ты врешь. И вообще, — Ёнджун подползает к нему поближе и укладывается на субинову грудь, оборачивая вокруг него руки, — можешь и поваренную книгу читать. Я буду доволен в любом случае. — Ну естественно, — усмехается тот. — Мне кажется, или ты немного в меня влюблен? Постоянно пожираешь взглядом и вещи говоришь всякие. — Не знаю, с чего ты это взял, — бормочет Ёнджун приглушенно, утыкаясь носом ему в руку. — Но ты неплохой парень. Может, сходим на свидание как-нибудь. — Куда? — Куда хочешь, — он кладет подбородок ему на грудь, чтобы видеть субиново лицо. — Я могу отнести тебя в любой уголок мира. — Мне будет холодновато наверху, — подмечает Субин, перебирая его волосы. — Я не буду слишком высоко подниматься. Так куда? — К морю, наверное, — пожимает плечами Субин. — Или к океану. Там красиво. Вода такая же, как твои глаза летом. — Летом? — Ну да, — он проводит большим пальцем по его щеке. — Сейчас они как… лед. А летом – как океан. Ёнджун знает, что его глаза немного меняют оттенок в зависимости от сезона года – так происходит у многих фей. У Тэхёна они всегда карие, но летом – теплее и светлее, а зимой – почти как у Субина. Тот факт, что Субин замечает эти перемены, как-то по-особенному трепещет в животе. — И крылья меняются, — бормочет себе тот под нос. — Становятся ярче. — Извини, если это будет неуместный вопрос… — начинает Ёнджун неуверенно. — Но какого цвета были твои? — Все нормально. Если честно, мне уже трудновато вспомнить, — Субин приподнимает уголки губ в улыбке, но во взгляде его читается нотка печали. — Какие-то черно-сине-фиолетовые. Но они были красивые. — Наверняка, — соглашается Ёнджун. — А запах? — Угадай, — тот смотрит ему в глаза в ожидании. — Ну как я угадаю? — стонет Ёнджун. — Их же тысячи. — Мне показалось, ты чувствовал его раньше. Наверное, уже привык. — Он еще остался? — тот удивленно приподнимает брови. — Совсем немного, — кивает Субин. Ёнджун напрягается, пытаясь вспомнить, какой запах чувствовал, когда только поселился с ним, но даже тогда ему было трудно понять, чем пахнет Субин. — Не знаю, — проговаривает он задумчиво. — Ты пах травами и чем-то лесным. Свежим, как… дождь, — Субин слегка улыбается, глядя на него многозначительно, и Ёнджун вытягивается в лице. — Ты пах дождем? — Тебя это удивляет? — Нисколько, — Ёнджун поднимается, опираясь на кровать, и прислоняется носом к чужой шее, пытаясь учуять запах дождя. — Немного есть. — Да? — Субин берет его ладонь и немного трет свою кожу о чужую. — А так? Ёнджун подносит руку к носу и вдыхает незаметный до этого момента аромат укрытого дождем цветочного сада. Запах свежий, сильно напоминает лето и заставляет прикрыть от удовольствия глаза. Он дает свою ладонь Субину, и тот прислоняется к ней носом, втягивая их общий аромат. — Видишь? Мы точно созданы друг для друга, — подмечает Ёнджун. — С кем еще у тебя выйдет так вкусно? — Ни с кем, — усмехается тот и целует его ладонь. — Вот именно, — он ложится обратно Субину на бедра, поворачиваясь так, чтобы видеть его. — Я хотел поговорить. — О чем? — тот возвращает руку ему в волосы. — О возможном решении нашей проблемы?.. — У тебя оно есть? — Субин слегка сощуривается. — Я не знаю, помнишь ты или нет, но давным-давно я говорил о сне… — О нет, — он его перебивает, и Ёнджун непонятливо хмурится. — Ты о том сне с деревом? — Ну да, — подтверждает он и невольно вспоминает, какой была субинова реакция, когда он впервые заговорил об этом: тот вмиг стал каким-то нервным и ушел из комнаты. — Ты что-то об этом знаешь? — Да, — кивает Субин. — И мне интересно, почему ты считаешь это решением. — Я не понимаю, о чем ты, — он сводит брови еще сильнее, глядя ему в глаза. — Все, что я слышал об этом дереве, — Субин звучит серьезно и даже слегка мрачно, — это то, что оно сводит с ума любого, кто пытается его найти. А те, кто находят, никогда не уходят живыми. — Но… — Ёнджун опускает глаза, пораженный. — Мне казалось, что она хочет мне помочь. Он вспоминает дружелюбно выглядящую Лею, их прогулку в солнечном саду и не может сопоставить свой опыт с субиновыми словами. — Кто? — тот тоже хмурится. — Это… долго рассказывать. В общем, я слышал совсем другое. — Расскажешь? Ёнджун кивает и уже собирается начать говорить, когда понимает, что никакие слова не могут покинуть рта. Воздух из атмосферы будто высосали, и он лишь пялится беспомощно на Субина, схватившись в страхе за его бедро, а затем наблюдает, как расплываются очертания его беспокойного лица и сплетаются с наваливающейся на взор тьмой.

* * * * *

Ёнджун резко садится, глубоко вдыхая, и облегченно глотает поступающий вновь в легкие кислород. Трава под ногами влажная от росы, а сверху, как и в прошлый раз, висит неживым огненным светилом солнце. Кажется оно почему-то таким же жутким, как и дерево, виднеющееся неподалеку, – будто глядящий с небесного полотна всевидящий глаз. Фигуру Леи Ёнджун узнаёт сразу, хоть взгляд еще не до конца привык к пестрящей летней зеленью картинке. Девушка теряется за бесконечным подолом своего белого платья где-то вдалеке, но стоит неподвижно, пока ткань волнами плывет по ветру. Ёнджун поднимается на ноги, щурясь от попадающего в глаза солнца, и движется на вдруг ослабевших ногах к ней. — Извини, Ёнджун, — девушка заговаривает первой, когда он подходит ближе. — Мне пришлось тебя вырвать. — Почему? — он хмурится непонятливо. — Потому что пришло время. Она разворачивается и движется к дереву, подзывая за собой жестом руки. Ёнджун следует за ней, вглядываясь в перешептывающуюся о чем-то пышную листву, и не может побороть ощущение, что шепчутся о нем. — Приложи руку, — Леа останавливается у широкого ствола выжидающе. Ёнджун протягивает ладонь вперед, и ту пробивает дрожью от из ниоткуда возникшего страха. Брошенный в свою сторону взгляд Леа игнорирует, а потому он продолжает тянуться, пока ладонь не соприкасается с шершавой поверхностью дерева. Ёнджун запрокидывает голову назад, чувствуя что-то странное и до взрывающегося бешеным ритмом сердцебиения страшное, плывущее от кончиков пальцев к груди и дальше, по всему телу. Ощущение схоже с тем, что приносит текущая по организму энергия, но одновременно совсем иное – прохладное и не дарящее силы, а будто изучающее, разведывающее обстановку. Ему хочется отдернуть руку и выпустить из себя склизкое нечто, но он нутром чувствует, что делать этого нельзя. Молчаливо стоящая рядом Леа является тому подтверждением. Ёнджун бегает неспокойным взглядом по сливающейся в непонятную мазню голубого и зеленого картине над головой, пока под кожу заливают тяжелый свинец вперемешку с холодным льдом. Под опущенными (и когда он успел их закрыть?) веками мелькают какие-то изображения, пейзажи сменяют один другой, а в ушах стоит такой гул, будто тысяча неизвестных ему до этого существ начали в унисон о чем-то переговариваться. Все кончается так же быстро, как и началось, и Ёнджун обнаруживает, что стоит напротив Леи, а дерево – далеко, будто они и не подходили. — Как чувствуешь себя? — интересуется мягко девушка. — Нормально, — пожимает плечами тот и совершенно не врет: все неприятные ощущения испарились, словно их никогда и не было. — Тогда до встречи.

* * * * *

Ёнджун просыпается – будто выныривает из ледяной воды – и садится на постели, часто вдыхая прохладный воздух их спальни. Вокруг темень, разбавляемая тусклым светом молочного месяца, а Субин лежит к нему спиной, уснувший. Он потирает лицо руками, пытаясь прийти в себя, а после прижимает пальцы к вискам от неожиданно пробившей их боли. Шорох где-то сбоку сообщает о том, что Субин проснулся, и через несколько секунд его плеча уже мягко касается чужая ладонь. — Ёнджун? — зовет тот хрипло. — Что такое? Ёнджун жмурится, сгибаясь пополам из-за ноющей болезненно головы, всего мгновение, а затем все резко проходит. — Что случилось? — спрашивает он Субина. — В смысле? — тот трет глаза, приходя в себя после сна. — Я не упал в обморок или что-то такое? — Ёнджун поворачивается к нему, всматриваясь в блестящие луной субиновы глаза. Если его так резко вырвало из этого мира, значит, Субин точно должен был заметить. — Ты просто сказал, что хочешь спать… — бормочет тот, хмурясь. — И мы легли. Тебе опять что-то приснилось? — Приснилось, — подтверждает тот, отвернувшись, и задумчиво утыкается взглядом куда-то во мрак комнаты. — Я знаю, где найти дерево.