Выставка воспоминаний

      Июнь, 2003 год       Эту комнату он посещал не так часто. Панорамные окна по-особенному освещали полотна, которые хранились в мастерской. Он приходил сюда, когда в сердце больше не оставалось места для печали, и эмоции просились наружу.       В мастерской пахло краской, табаком и старым деревом. Этот запах въелся в стены так глубоко, что стал частью дома. Такой же неотъемлемой, как скрип половиц в коридоре, как тишина, которая поселилась здесь вместе с ним пять лет назад.       Драко стоял перед мольбертом в старой рубашке с закатанными до локтей рукавами. Пальцы были перепачканы чёрным маслом. Он работал уже несколько часов, почти не замечая времени. Такое случалось с ним только тогда, когда он позволял себе рисовать её.       Высокие окна выходили на заброшенный сад, где когда-то цвели розы Нарциссы, а теперь буйно разросся дикий плющ. Вдоль стен стояли стеллажи, забитые холстами, банками с кистями и пузырьками с зельями для оживления написанного изображения.       Сегодня он заканчивал картину.       На мольберте стоял большой холст, почти в полный рост. Он создавал её уже несколько недель. Приступил сразу, как только принял решение, что посетит Выставку Воспоминаний. Каждый фрагмент был отдельным рисунком из старого блокнота, и, словно элементы одного пазла, они складывались в единую композицию. Её выразительные глаза. Её губы, которые продолжали сниться ночами. Россыпь веснушек. Девичий аккуратный профиль, до боли знакомый.       Магия, которую он вплёл в краски, делала своё дело: линии оживали, становились объёмными и мягкими. Гермиона на холсте смотрела прямо на него, переставая быть просто застывшим изображением и становясь живым человеком. Меловые глаза блестели, губы чуть приоткрылись, будто она собиралась ему что-то сказать. Он знал этот взгляд. Он помнил его наизусть.       Ему часто казалось, что он застрял в том времени, когда они были вдвоём. Каждый раз, возвращаясь в свои воспоминания, он не мог принять тот факт, что всё это было слишком давно. Пять лет — это целая жизнь. И целая пропасть между ними.       Если он стал затворником в собственном доме, пусть и по своей воле, то она действительно жила. Двигалась вперёд так, как он и хотел. Он читал о её успехах в «Пророке». Видел её на презентации разработанного зелья, которое всполошило магический мир. Следил за тем, как она становится той, кем мечтала стать. И был искренне рад за неё, без тени зависти. Но в то же время он думал о том, что, возможно, в её жизни больше нет места для него. Даже в её памяти.       Возможно, он стал для неё смутным воспоминанием. Тем, что было пережито, принято и отпущено. Может быть, она вспоминала о нём лишь в редкие минуты, когда оставалась одна. Может быть, перечитывала его прощальное письмо. А может — и от этой мысли внутри всё холодело — оно давно лежало где-то на дне ящика, забытое, как и всё, что было между ними.       Он часто думал, что бы он увидел, если бы заглянул в её жизнь сейчас? Кого она впустила в неё? Чьё имя произносит перед сном? Эти мысли были мучительными, но он не гнал их. Он видел статьи в газетах, которые старательно выстраивали теории вокруг её личной жизни. Видел пару снимков с молодыми волшебниками. Ничего компрометирующего, но сердце каждый раз пропускало удар, глядя на то, что рядом с ней был другой. Он заслужил эту боль. Заслужил тем, что ушёл. Тем, что оставил её одну.       И всё же — он рисовал её. Снова и снова. Потому что даже если в её памяти не осталось места для него, в его собственной она занимала каждую страницу. Каждый рисунок. Каждый уголок этого пустого дома.       Как и тогда, она была его наваждением, зависимостью и единственной, кто смог вытащить его эмоции наружу.       Пока он работал, память делала своё дело, прокручивая перед глазами обрывки прошлого. Он не сопротивлялся им, только сильнее сжимал кисть.       ...та декабрьская ночь. Снег скрипит под ногами, и каждый шаг отдаётся тупой болью в висках. МакГонагалл ждёт его у выхода из замка, как и обещала, готовая помочь. Он решается попросить её стать доверительным лицом, отправиться вместе с ним, чтобы потом иметь возможность навещать его, если она решит оставаться с ним на связи. Ему страшно. Она не говорит лишних слов, уверенно соглашается, и он ей за это благодарен. Кулон в его руках нагревается и загорается жёлтым светом, когда он произносит, что готов идти домой. Водоворот магии засасывает их, в следующее мгновение они стоят плечом к плечу с Минервой МакГонагалл посреди пустой гостиной дома Блэков. Тишина. Он свободен. И совершенно одинок...       ...письмо от МакГонагалл несколько дней спустя гласит о том, что Нарцисса умерла в палате больницы Святого Мунго. Он читает его, и не плачет. Молча берёт бутылку огневиски и запирается в своей комнате, куда через сутки Альбер и домовые эльфы вломятся без разрешения, ведь он был готов довести себя до ручки. Они спасают его. Он учится заново жить…       ...газеты пестрят заголовками. «Опасный беглец: сын Пожирателя Смерти скрылся из-под надзора». «Малфой в розыске». «Куда исчез наследник старинного рода?». Миллз объявил на него охоту. Авроры прочёсывали страну, но дом Блэков ненаносим, и охота постепенно стихает. Спустя три года его признают пропавшим без вести…       ...гоблин Гринготтса в гостиной, рядом с МакГонагалл. Он — единственный наследник рода Малфоев. Все счета разморожены. Но ему абсолютно плевать. Зачем ему наследство, когда в жизни нет никаких целей? Идею с фондом МакГонагалл он одобрит, когда узнает, что Пэнси нуждается в стартовом капитале для разработки новой коллекции одежды в магическом мире моды. У кого-то из них все-таки получилось превратить мечты в реальность...       ...она стоит на сцене перед огромной аудиторией. Он в толпе, в чужом облике. Гермиона представляет своё зелье. То самое, о котором мечтала ещё в школе. Её голос звенит от волнения и гордости, и он смотрит на неё, чувствуя, как внутри разливается тепло. Он не подходит. Не имеет права...       Драко откладывает кисть и смотрит на портрет. Гермиона казалась живой и настоящей, а в её глазах он читал тот самый вопрос, который боялся задать самому себе: «А что, если ещё не поздно?»

***

      — Вы сегодня особенно хороши, мистер Малфой, — произнёс Альбер, поправляя манжеты на рубашке Драко. — Мисс Грейнджер будет сражена наповал. Если, конечно, узнает вас под этой внешностью.       — Альбер, — усмехнулся Драко, — я плачу тебе не за комментарии.       — Вы платите мне за то, чтобы я содержал дом в порядке и подавал вам огневиски, ведь домовые эльфы уже не в силах губить ваш организм. Комментарии я предоставляю бесплатно, — невозмутимо отозвался дворецкий, отступая на шаг и окидывая его внимательным взглядом.       Драко стоял перед зеркалом в своей спальне. Заклинание изменило его внешность: волосы стали тёмными, почти каштановыми, линия подбородка смягчилась, но осталась такой же выразительной. Только глаза всегда оставались серыми. Их менять он не хотел. А в остальном он больше не был Драко Малфоем — он был просто человеком в толпе.       Костюм Альбер выбрал безупречный: угольно-чёрный, идеально сидящий по фигуре. Ничего лишнего. Ему не стоило привлекать внимание любопытных зевак.       — Итак, что вы возьмёте с собой? — спросил Альбер.       — Картину. Я закончил её вчера вечером.       — Даже не сомневался. А кулон?       Драко коснулся груди, где под идеально накрахмаленной рубашкой висел треугольник на тонкой цепочке.       — Он всегда со мной.       Альбер кивнул и протянул ему волшебную палочку, которую Драко совершенно забыл — настолько он привык обходиться без неё.       — Тогда ступайте. И постарайтесь на этот раз всё-таки с ней заговорить. Пять лет молчания — это, знаете ли, уже перебор.       Драко усмехнулся, но промолчал. Он взял картину, завёрнутую в ткань, и направился к выходу. Пора было возвращаться. Пора было увидеть её вновь.

***

      Хогвартс встретил его запахом камня, старых книг и магии, который не менялся веками. Он переступил порог замка под чужой внешностью, но внутри всё так же что-то отзывалось теплом, когда он поднимался по каменным лестницам. Пять лет. Пять долгих лет прошло с тех пор, как он в последний раз стоял в этом холле. Тогда он был другим человеком. Злым, сломленным и загнанным в угол. Теперь он был просто незнакомцем в толпе.       Драко вспоминал, как начинался для него последний год обучения, и на лице невольно появилась косая ухмылка. Кажется, тогда шёл дождь, и он впервые ненавидел осень. К слову, в тот день он был одет во всё чёрное, как и сейчас. Только разница в том, что сегодняшний цвет костюма был его выбором, а не навязанными правилами для студентов Реабилитационной программы.       В холле уже собрались выпускники. Смех, звон бокалов с шампанским, радостные возгласы, разливались по школьным коридорам. Люди встречали старых друзей, обменивались новостями, хлопали друг друга по плечам и были абсолютно захвачены возвращением в старые стены родной школы. Только вот студентов Слизерина он не видел, хотя знал, что каждый получил приглашение. Драко скользил взглядом по лицам и узнавал многих, хотя его не узнавал никто. И он был этому рад. Он держался у колонны, в стороне от толпы, и чувствовал себя призраком. Портрет Гермионы он передал организаторам ещё до того, как в холле стало людно.       — Ваше имя? — поинтересовалась одна из девушек на стойке регистрации.       — Неважно, — сказал он. — Экспонат анонимный.       Девушка удивилась и хотела уже возразить, но увидев мягкую улыбку Малфоя, смущенно кивнула. Он протянул портрет, и её пальцы дрогнули, когда она приняла его.       — Великолепная работа, — прошептала она. — Кто художник?       — Я.       Она посмотрела на него внимательнее, но ничего не сказала. Только сделала пометку в журнале и передала портрет помощнику, который унёс его в Большой зал, где уже выстраивались экспонаты.       Драко остался в холле. Ему оставалось только ждать и надеяться, что сегодня она будет здесь. Что он сможет вновь увидеть её и, если повезёт, случайно коснуться её руки, проходя мимо в толпе. Он был уверен, что кончики пальцев заискрятся от восторга. Он прокручивал эту сцену в голове множество раз.       В фантазиях она видела его и подходила первой, брала за руку и говорила что-то простое — например, что он совсем не изменился, или что она рада его видеть. Или не говорила ничего, а просто смотрела так, как умела только она: с вызовом, с теплотой, с тем самым вопросом в глазах, на который у него никогда не было ответа. Он, в свою очередь, целовал её руку, так как на большее не имел права, и говорил о ее невозможной красоте.       В его фантазиях всё было просто. В реальности — нет.       Он застрял в том времени, в том чёртовом девяносто восьмом, когда они были вдвоём и ему было этого достаточно. Когда она сидела с ним в лазарете, когда дарила ему себя и шептала «твоя» так, что у него внутри всё переворачивалось. Он застрял там, а она ушла вперёд. Так, как он сам велел ей в прощальном письме. Не оглядываясь. Не жертвуя своими мечтами.       Она сделала это. А он — нет.       Он не двинулся с места. Ни тогда, когда исчез из её жизни, ни сейчас, когда стоял в холле у Большого зала и не знал, сможет ли подойти к ней. Он всё ещё был там, на пороге беседки, сжимал в руке кулон матери и надеялся, что однажды она его простит. Что когда-нибудь в его жизни не будет преград для того, чтобы вернуться и быть свободным.       В глубине души он понимал: она имеет полное право не испытывать к нему ничего, кроме благодарности за то, что он ушёл и освободил её. Она могла забыть его. Могла вычеркнуть. Могла впустить в свою жизнь кого-то другого. Того, кто не оставлял бы её одну посреди ночи, кто не исчезал бы на пять лет. Кто не был бы настолько сломлен собственным прошлым. Он не имел права желать, чтобы она ждала его. Не имел права надеяться, что она всё ещё носит его кулон в знак их прошлого. Не имел права мечтать о том, чтобы случайно коснуться её руки в толпе и почувствовать тепло, которое всегда исходило от неё. Это он оставил её. Это он написал то прощальное письмо, решив, что это будет правильно. Это он выбрал исчезнуть. И если сейчас она смотрит на кого-то другого так же, как когда-то смотрела на него, — это его вина, а не её.       Гул голосов стих, когда в центр холла вышла Минерва МакГонагалл. Она была одета в торжественную мантию, волосы были собраны в высокий пучок и на переносице сидели все те же очки. Казалось, ничего не изменилось с тех самых пор, когда он впервые увидел эту женщину. Та же прямая спина, тот же строгий взгляд, от которого становилось не по себе, но теперь она была не просто профессором. Она была его союзником и тем человеком, который не оставил его в минуту отчаяния.       — Дорогие выпускники, — её голос, усиленный магией, разнёсся под сводами замка, — добро пожаловать домой. Сегодня эти стены снова хранят ваши голоса, ваши улыбки и вашу память. Выставка, которую мы открываем сегодня — это не просто собрание старых фотографий и памятных вещей. Это напоминание о том, что мы пережили. О том, кем мы стали. О том, что даже в самые тёмные времена мы не были одни. И я надеюсь, что, войдя в Большой зал, вы почувствуете то же, что чувствую я: время не властно над тем, что было по-настоящему важным. Выставка Воспоминаний открыта. Прошу вас.       Двери Большого зала распахнулись, и толпа хлынула внутрь.       Драко вошёл одним из последних и остановился у порога. Большой зал преобразился и был похож на картинную галерею. Расположение экспонатов выстраивалось в своеобразный лабиринт из хронологической цепочки. Первые памятные вещи напоминали им о начале пути обучения в Хогвартсе. Изящные стенды парили в воздухе под магией чар. Сотни предметов, хранящие воспоминания, уносили гостей в моменты ностальгии: старые школьные мантии, потрёпанные учебники, колдографии, трофеи, письма, сухие цветы, запертые в стекле. Под каждым экспонатом светилась табличка с именем дарителя и коротким пояснением.       Свет был приглушённым и тёплым, придавая особую атмосферу. Даже запах старых вещей возвращал их в прошлое. Свечи парили под потолком, как и много лет назад. Но вместо звёзд над головами выпускников плыли воспоминания — серебристые нити, которые были выпущены в свободный полёт. Они хранили в себе детские улыбки, восторг от первых свершений и тихую грусть от неудач.       Драко неспешно обходил Большой зал, скользя взглядом по экспонатам. Он двигался в толпе, но не был её частью. Просто тень, проходящая сквозь чужие воспоминания. Кто-то из выпускников принёс старую мантию для квиддича — кажется, с автографом Виктора Крама. Кто-то выставил коллекцию блевательных батончиков из лавки «Всевозможных волшебных вредилок». На одном из стендов расположилась колдография с первого курса, и на ней Драко увидел себя самого: маленького, надменного, с белоснежными волосами. Он усмехнулся и прошёл мимо, не задерживаясь.       Драко уже собирался двинуться дальше, когда заметил её и замер.       В углу зала, на отдельном стенде, подсвеченная мягким серебристым сиянием, стояла метла. «Серебряная стрела-5». Её изящное древко блестело в мягком свете парящих свечей, и Драко почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Он подошёл ближе, не отрывая взгляда от метлы, и на мгновение всё вокруг исчезло, погружая его в обволакивающую тишину. Осталась только она и воспоминание, которое накрыло его с головой.       Та ночь. Морозный декабрьский воздух, пробирающийся за ворот шерстяного свитера. Снег, скрипящий под ногами. И Гермиона в нелепой шапке с помпоном, с блестящими от нетерпения глазами, протягивающая ему свёрток. Он помнил, как дрожали его пальцы, когда он разворачивал бумагу. Помнил, как сердце колотилось где-то в горле. Помнил её нетерпеливый голос — «Ну же, Драко! Проверь, правда ли она такая быстрая!» — и то, как он взлетел, забыв обо всём на свете. О Миллзе, о программе, о предупреждениях. О том, что его жизнь тогда состояла из сплошных ограничений. В тот вечер ему было можно всё, потому что она подарила ему свободу.       Он перевёл взгляд на табличку, прикреплённую к стенду. «Подарок для дорогого человека. На память о полёте, который изменил всё». Он сразу узнал этот почерк. Аккуратный, чуть наклонённый вправо, тот самый, которым было написано «Твоя Гермиона» на обороте колдографии, которую он хранил в своем черном блокноте.       Значит, она была действительно здесь.       Драко почувствовал, как сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле. Он поднял глаза и стал искать её в толпе. Скользил взглядом по лицам, по стендам с экспонатами, по группам беседующих выпускников и по тем, кто стоял в одиночестве, как он сам. Он не видел её, но чувствовал, что она где-то рядом.       Взгляд замер на хрупкой фигуре в конце зала — там, где в свете магического подиума стоял стенд с портретом, который он приготовил для неё.       Гермиона застыла перед ним, и в её позе было столько напряжения, что Драко ощутил это даже на расстоянии. Её плечи были чуть приподняты, спина прямая, как натянутая струна, а пальцы сжимали ремешок сумочки с такой силой, что костяшки побелели.       Между ними было шагов двадцать, не больше, но это расстояние казалось пропастью. Он боялся сделать шаг. Но и отступить не мог. Ему безумно хотелось оказаться рядом с ней плечом к плечу и заглянуть в её медовые глаза. Узнать, что в них таится спустя столько времени.       Он перевёл взгляд на портрет и на мгновение сам залюбовался своим творением. Гермиона на холсте была соткана из сотен крошечных фрагментов, которые он собирал годами. Её глаза блестели в мягком свете свечей и были ещё прекраснее. Он изобразил её такой, какой видел в самые дорогие моменты: счастливой, свободной и своей.       А теперь она настоящая стояла перед этой картиной и не могла отвести взгляда. Точно, как и он сам.       Драко рассматривал её, не в силах оторваться. Ему удалось сделать несколько шагов, заняв удобное положение наблюдателя, где он наконец-то смог увидеть её профиль.       Годы изменили её. Волосы, убранные в мягкие волны, стали чуть темнее, чем он помнил, но всё так же напоминали ему шоколадный шёлк. Черты лица заострились, стали более взрослыми, но россыпь веснушек на скулах осталась прежней, делая её той самой Гермионой из прошлого. На ней было элегантное тёмно-синее платье, подчёркивающее изящный изгиб талии. В ушах поблёскивали маленькие серьги. Драко вдруг поймал себя на мысли, что она стала ещё красивее, чем в его воспоминаниях. В ней появилось что-то новое. Приобретенная с годами уверенность, спокойствие и достоинство исходили от неё волнами, невольно притягивая к себе.       Она была здесь. Не призрак из прошлого, не очередной рисунок в блокноте, не гостья в его снах. Она была реальной, и он не мог отвести от неё взгляда.       И не мог подойти.       В голове роились мысли, одна страшнее другой. Пять лет он не имел права приближаться к ней. Что изменилось сейчас? Почему он решил, что у него есть это право сегодня? У неё своя жизнь, из которой он решил уйти добровольно. Возможно, сейчас кто-то другой имеет право быть рядом с ней. Он это право потерял в ту декабрьскую ночь. Кем он был для неё сейчас? Воспоминанием? Гостем из прошлого? Тем, от кого она, возможно, уже давно отказалась.       Он смотрел на неё, и каждая секунда этого взгляда была сладкой и мучительной одновременно. Она всё ещё не замечала его, была слишком поглощена портретом. А он не замечал никого, кроме неё.       Её губы шевельнулись, словно она что-то прошептала. А потом она медленно поднесла руку к лицу. Он увидел, как пальцы коснулись щеки, стирая слезу.       Она плакала.       Всё, что было у него внутри разрушилось, когда он увидел её слёзы. Она плакала, глядя на своё изображение, которое он создал из осколков собственной памяти. Драко не знал, какое из чувств вызвало эти слезы. Будь это боль, радость, обида или всё сразу. Но он знал одно. Он не готов. Не сейчас. Возможно, никогда. Он не готов причинить ей боль своим появлением. Ему казалось, что, кроме боли, он не может дать ей больше ничего.       Гермиона вдруг обернулась, словно почувствовала его взгляд, а он не успел отступить в тень. Их взгляды столкнулись, и его сердце упало куда-то вниз, покатилось прямо к ней под ноги, готовое быть растоптанным.       На секунду ему показалось, что она его узнала и именно поэтому улыбнулась краешком пухлых губ. Только он совершенно забыл о чарах, нанесённых им и изменяющих его внешность. Она улыбалась кому-то другому, но не ему. И от этого стало ещё больнее, чем если бы она просто прошла мимо.       Он не мог скинуть с себя маску. Не здесь и не сейчас. Не мог подойти и сказать, что это он. Что портрет, который так отчётливо передаёт её настоящую, — его рук дело. Что он никогда её не забывал и никогда не сможет забыть.       Он просто не мог.       Поэтому Драко Малфой в очередной раз оставил её одну и ушёл туда, где мог быть собой.       Он развернулся и, не оглядываясь, вышел из Большого зала. Миновал холл, где всё ещё звучали голоса опоздавших гостей, и направился к выходу во внутренний двор. Ноги сами несли его туда. К тому месту, которое он не смог бы забыть, даже если бы захотел.       Туда, где всё когда-то началось. К Чёрному озеру. К старому дубу с могучими корнями. Туда, где он впервые нарисовал её глаза в своём блокноте.       Ему нужно было выкурить сигарету. Привести мысли в порядок и понять, что ничего не изменилось.       Там, у озера, он остановился и достал пачку из внутреннего кармана пиджака. Пальцы чуть дрожали то ли от вечерней прохлады, то ли от того, что он только что видел её и не нашёл в себе смелости подойти. Он закурил, глядя на тёмную воду, и тихо усмехнулся. Чары рассеялись, возвращая ему настоящий облик. Здесь ему хотелось быть собой.       Машинально он коснулся кулона на груди. Треугольник привычно скользнул в ладонь, и Драко сжал его, чувствуя знакомое, едва уловимое тепло.       Где-то там, в Большом зале, она, наверное, всё ещё стояла у его портрета. Или, может быть, уже искала его в толпе. А он стоял здесь и не знал, будет ли когда-нибудь у него ещё такая возможность оказаться рядом с ней.

***

      Гермиона Грейнджер славилась своим гениальным умом, способностью принимать быстрые и правильные решения, умением находить выходы из самых сложных ситуаций и доводить все дела до превосходного результата.       Именно поэтому она стояла в прихожей своей квартиры и не могла подобрать нужные туфли к вечернему платью. Она уже опаздывала на открытие выставки, но никак не могла заставить себя выйти за порог и аппарировать.       Ей казалось, что она была готова. До сегодняшнего дня Гермиона была абсолютно уверена, что с лёгкостью сможет вернуться. Но вот этот день настал, и она сдалась.       Сдалась своим воспоминаниям, чувствам и всему тому, что так тщательно скрывала от самой себя.       Вчера днём она заранее решила доставить ту самую метлу в Хогвартс. До того как она сняла её с самой верхней полки в кладовой, она и не подозревала, сколько эмоций на неё обрушится.       Тот вечер и те последние дни декабря догнали её и ударили наотмашь, напоминая, сколько ей пришлось сделать, чтобы задвинуть эти воспоминания как можно глубже в своем сердце.       Но сейчас она всё помнит.       Она помнит, как просыпалась ночами с мокрыми от пота волосами, с учащённым сердцебиением и болью в горле от немого крика. Она помнит, как было невыносимо каждый раз, когда заголовки газет пестрели его фотографиями и новостями об объявленном розыске. Она помнит, как сердце бешено билось в груди, когда ей казалось, что она видит его в толпе прохожих. Она помнит, как искала его взглядом всякий раз, когда ей нужна была его поддержка — в момент слабости и в момент триумфа.       Она всё это помнит. Но это было тогда, а сейчас она стоит у дверей квартиры и понимает, что уже не ждёт его. Она не ждёт встречи с ним, она не ждёт его касаний и уж точно не ждёт, что он будет сегодня там. Ей кажется, что она отпустила его. Но рука привычно находит кулон, впрочем, как и всегда, когда она волнуется, и сжимает его, мысленно приказывая себе успокоиться.       Ей пришлось долго работать над собой, чтобы пережить то последнее полугодие в Хогвартсе и последующие годы. Тогда её жизнь разделилась на «до» и «после». На время, где она была с ним счастлива, и время, в котором она потеряла не только его, но и саму себя.       Поначалу ей казалось, что она справится. Гермиона Грейнджер всегда со всем справлялась — с войной, с экзаменами, с невозможными задачами, которые ставила перед ней жизнь. Она думала, что справится и с его уходом. В промежутках между бесконечными слезами и непониманием происходящего она была решительно настроена разложить всё по полочкам, проанализировать, сделать выводы и двигаться дальше. Она убеждала себя в этом первые несколько недель. Повторяла снова и снова, что всё к лучшему, что он поступил правильно, что так было нужно. Она просыпалась с этими мыслями и засыпала с ними же.       Отрицание парализовало её. Самая первая, самая глупая стадия, на которой она застряла надолго, сама того не замечая. Весной девяносто девятого она сдавала выпускные экзамены. И сдала их блестяще, потому что не умела иначе. Она получила рекомендательное письмо от МакГонагалл и Слизнорта, подала документы в Академию Чародейства и Волшебства. Смогла поступить туда без участия в Турнире в Дурмстранге, без него, без всего, что должно было случиться, но не случилось. Она говорила себе, что это и есть её жизнь, что она идёт по плану. И почти верила в это.       Следом за отрицанием пришёл гнев.       Она злилась на него так, как не злилась ни на кого. Первые месяцы в Академии погрузили её в учёбу, отвлекая от мыслей о нём, заглушая тупую боль, но стоило увидеть в газете старую заметку о розыске, и её накрывало. Она кричала в подушку, сжимая кулаки до побелевших костяшек. Сжигала все газеты, где были его фотографии, а потом снова собирала их и прятала в коробку, что хранилась у неё под кроватью. Она ненавидела его за то, что он ушёл. За то, что не дал ей выбора. За то, что решил всё за них обоих, как будто она была не в состоянии понять, принять, пойти за ним, помочь ему. «Я бы сделала для тебя всё, — шептала она в потолок бессонными ночами. — Я бы пошла за тобой куда угодно. Я бы сумела тебя спасти».       Ненавидеть было проще, чем простить. Ненависть давала силы вставать по утрам, сдавать экзамены, делать первые шаги в зельеварении. Она подпитывалась этой злостью, как топливом, и почти гордилась собой.       Но когда гнев отступал, а на его место приходил торг, ей становилось невыносимо.       Бесконечные «если бы…» мучили её похуже любого мощнейшего Круциатуса. Она изводила себя, буквально выжигала себя изнутри и волком выла от своих же мыслей. «Если бы я тогда проснулась, когда он уходил. Если бы я почувствовала, что что-то не так. Если бы я не позволила ему уйти молча». Она прокручивала в голове сотни сценариев, в которых всё заканчивалось иначе. В которых он оставался, и они были вместе против всего мира, обязательно одерживая победу. Она торговалась с прошлым, как будто это могло что-то изменить. И от этого было ещё больнее.       В такие моменты каждая победа отдавала горечью. Она продолжала жить, строить карьеру, добиваться успехов, но без него. Все эти «если бы…» не имели никакого значения.       И тогда её догоняла депрессия.       Она хватала её за пятки, утягивая в пустоту и безразличие. Она лежала в постели сутками, не в силах заставить себя встать. Не отвечала на письма, не открывала учебники, не прикасалась к лабораторным записям. Джинни приезжала к ней, молча приносила чай и сидела рядом, не говоря ни слова, и это было единственное, что держало её на плаву. Всё, чего она хотела добиться, вдруг теряло смысл. Зачем всё это, если его нет рядом? Зачем строить будущее, в котором нет того, ради кого стоило бы жить?       Но время шло. И однажды она проснулась и поняла, что больше не плачет. Что руки больше не тянутся за пером и не требуют написать ему очередное письмо, которое так и не найдёт адресата.       Это не случилось в один день. Смирение пришло медленно, неохотно, как незваный гость, которого она долго отказывалась впускать. Она как будто возвращала саму себя. Перестала чувствовать себя побитым зверем и нашла силы вернуться к своей мечте. К работе над зельем уже осознанно без мысли «я делаю это для него». Она делала это для себя. Её зелье, способное помогать и волшебникам, и маглам, стало делом её жизни. На выпускном курсе она представила его научному совету Академии и получила высшую оценку. О ней писали в «Пророке» не только как о героине войны и верной подруге Гарри Поттера. О ней писали как о личности, которой она хотела стать ещё будучи студенткой Гриффиндора.       Каждый раз её бросало между стадиями, накрывало волнами, и это заставляло собирать себя заново по кусочкам. Она могла месяцами жить спокойно, работать, встречаться с друзьями, вести научную деятельность. А потом случайная мелодия старой песни, случайный запах табака или чей-то серый взгляд в толпе отбрасывали её обратно. Она снова ненавидела его. Снова торговалась. Снова лежала без сна, глядя в потолок. Сравнивала других с ним, и всегда они проигрывали, потому что всё было не то. Не те руки, которые крепко обнимали её по ночам, оберегая от страшных снов. Не те губы, которые могли заставить её забыть об окружающем мире и довести до безумия. Не тот цвет глаз, который мог стать личным проводником во тьме. Каждая попытка заканчивалась поражением и возвращала её к нему. Это мучило и медленно убивало.       Время сжалилось над ней и научило с этим жить.       Но где-то глубоко внутри, там, куда она сама боялась заглядывать, она знала: он всё ещё здесь. В оставленном им кулоне, который она ни разу не сняла. В совместной колдографии, которую она хранила в той же коробке, рядом с вырезками из газет и стопкой написанных писем. В воспоминаниях, которые она так старательно пыталась забыть.       И сейчас, стоя в прихожей и сжимая кулон в ладони, она понимала: она прошла этот путь. Не до конца, возможно. Но она прошла достаточно, чтобы сегодня вернуться туда, откуда так хотелось уйти.       Она отпустила его. Она хотела верить, что отпустила.

***

      Гермиона приходит на выставку, когда Большой зал уже забит людьми под завязку. В лицах присутствующих она узнаёт бывших одногруппников, и это невольно вызывает улыбку. Ей хотелось бы сказать, что она скучала, но судьба распорядилась так, что с многими она вынуждена сотрудничать, а с другими их связь абсолютно ничего не значила. Лишь немногие остались в её жизни по-настоящему. Незаменимая Джинни Уизли сегодня была её личным проводником, не давая поддаваться ей панике. Гермиона была бесконечно благодарна подруге за её присутствие, ведь вырваться из плотного графика выездных игр по квиддичу нужно было действительно постараться.       Сейчас, проходя вдоль чужих воспоминаний, она ловит себя на мысли, что ей приятно находиться в старых стенах школы. С первых минут, как только Гермиона переступила порог Хогвартса, всё напряжение, сковывавшее её, куда-то испарилось. Взамен пришло тёплое чувство ностальгии, которое обнимало её за плечи и уносило с собой в школьные будни.       Она честно боялась, что, вернувшись сюда, её окатит ледяной волной тревоги. Ведь после его ухода она стала её верным спутником в этих стенах.       Но это чувство она не ощущала, до тех пор, пока не наткнулась на свой портрет.       Гермиона не знала, сколько времени простояла перед ним. Шум выставки постепенно превратился в далёкий гул, словно между ней и остальным миром выросла непроницаемая стена. Она смотрела на своё изображение и не могла избавиться от странного ощущения.       Художник, написавший эту картину, слишком хорошо знал её. И дело было не в идеально переданной внешности, не в улыбке слегка пухлых губ и уж точно не в детальном расположении родинок и веснушек, которых она часто стеснялась. Он знал её настоящую. Ту версию Гермионы Грейнджер, которая существовала только в очень короткий промежуток времени.       Существовала рядом с ним.       Она медленно подняла руку и коснулась кончиками пальцев деревянной рамы. На картине она выглядела иначе, чем сейчас в отражении зеркала. Такой живой, какой давно себя не чувствовала и не помнила. Словно кто-то собрал её из воспоминаний и сохранил именно ту девушку, которую она сама давно потеряла, но боялась признаться себе в этом.       Её взгляд скользнул к табличке, на которой значилось, что автор портрета анонимен. Почему-то это её не удивило. Но удивило чувство, которое стремительно поднималось из груди. Чувство уверенности, что это был он. Человек, который когда-то её оставил и принял решение уйти навсегда, был тем самым, кто так хорошо знал её настоящую.       И она была уверена. Он был здесь. Кожей чувствовала его присутствие, как и раньше. То самое ощущение, которое когда-то заставляло её оборачиваться за секунду до того, как он появлялся рядом.       Она резко подняла голову и посмотрела вокруг. Лица менялись одно за другим, но ни одно не было похоже на него. На ту версию молодого человека, которую она помнила и не могла забыть.       Высокий мужчина стоял в нескольких метрах от неё. Он казался удивительно одиноким. Был весьма хорош собой, и что-то заставляло её остановить взгляд и внимательнее рассмотреть его. Тёмные волосы, резкие и мужественные черты лица, широкий разворот плеч. Совершенно чужой человек.       Но взгляд...       Невыносимо знакомый — такой, что пробирает до кончиков пальцев и вытаскивает наружу самые потаённые чувства. Он смотрел на неё так, будто забыл, как дышать. И на какое-то мгновение весь зал исчез. Она сама не поняла, почему улыбнулась. Уголки губ едва заметно дрогнули, прежде чем понять свои эмоции.       Но в следующее мгновение мужчина отвёл глаза. Резко развернулся и ушёл прочь, оставляя Гермиону наедине в растерянности.       Она словно вышла из оцепенения и нахмурилась. Что-то внутри болезненно сжалось, словно она только что упустила нечто очень важное, но не успела осознать, что именно.       Она всё ещё стояла у портрета, когда чья-то рука легко коснулась её локтя. Гермиона вздрогнула от неожиданности и обернулась.       — Профессор МакГонагалл.       Казалось, время никак не отразилось на её лице. Пронзительный взгляд поверх круглых очков всё так же говорил больше, чем любые сказанные слова. Всё такая же собранная, с безупречной осанкой, только седины в волосах стало чуть больше, а морщинки в уголках глаз чуть глубже. Но держалась она всё с тем же достоинством, которое всегда вызывало у Гермионы восхищение.       — Мисс Грейнджер, — произнесла МакГонагалл, и её губы тронула искренняя улыбка. — Рада видеть вас здесь. Я так и знала, что этот портрет привлечёт ваше внимание.       — Вы знаете, кто его написал? — Гермиона задала вопрос, надеясь услышать его имя.       МакГонагалл помолчала, глядя на картину.       — Автор пожелал остаться анонимным, — сказала она наконец. — Но я могу предположить, что это человек очень хорошо вас знает. Возможно, даже лучше, чем вы сами.       Гермиона сглотнула. В горле встал ком, и она не сразу нашлась, что ответить. Её взгляд снова устремился в ту сторону, где буквально минуту назад стоял загадочный незнакомец.       — Сегодня удивительный вечер, — продолжила профессор.       — Да.       — Знаете, мисс Грейнджер, есть места в этом замке, которые не меняются веками. Чёрное озеро — одно из них. Говорят, на закате там особенно красиво. — Она выдержала паузу. — И особенно... памятно.       Гермиона замерла, превратившись в натянутую струну. Каждая клеточка тела оживилась от мысли, что ей не показалось. Что он действительно может быть здесь. На том самом месте, где когда-то всё начиналось.       — Не смею вас задерживать, Гермиона. Возможно, вам удастся застать восхитительный закат. — С этими словами МакГонагалл оставила её и направилась к группе людей, которые оживлённо обсуждали небольшой экспонат.       Гермиона оглянулась на портрет в последний раз. Её изображение на холсте смотрело прямо на неё и будто говорило ей, что сегодня самое время для того, чтобы найти ту версию себя, которой она была изображена, — живую, тёплую и наполненную надеждой, которую она сама давно в себе похоронила.       Джинни окликнула её уже у самых дверей, но, увидев выражение лица подруги, просто вопросительно посмотрела.       — Я скоро вернусь, — бросила Гермиона на ходу.       — Конечно, — отозвалась Джинни и добавила тише, себе под нос: — Я так и знала, что этим всё закончится.       Гермиона шла по знакомым коридорам, и сердце безудержно колотилось где-то в горле. Она не знала, что скажет ему. Не знала, что почувствует, когда увидит его. Не знала, хватит ли у неё сил просто стоять рядом и не броситься к нему с объятиями или со звонкой пощечиной.       Она не позволяла себе до сих пор даже мысленно произнести его имя. Но сейчас она со всех ног неслась к прошлому, решительно настроенная его отпустить.

***

      Нетерпение схватило её за руку и тянуло за собой, заставляя непозволительно быстро бежать на высоких каблуках по протоптанной дорожке, так неподобающе для девушки, которая славилась своей сдержанностью и размеренностью. Стук сердца совпадал с глухим топотом каблуков. Гермиона не могла поверить, что увидит его спустя столько времени.       Пять лет работы над собой. Пять лет попыток всё забыть. Забыть его. Но стоило лишь представиться возможности хотя бы на миг заглянуть ему в глаза, и вот она уже мчится, не жалея ног, к тому, кто когда-то вызывал в ней эти забытые чувства: восторг и дикое предвкушение.       Она клянётся себе, что это в последний раз. Именно в этот памятный вечер она поставит точку. Сделает всё правильно, как и должно было случиться в ту зимнюю ночь. Она даёт себе слово. Оправдывает себя тем, что эта встреча важна не для её сердца, а для её головы. Может быть, после она сможет отпустить его по-настоящему, не возвращаясь каждый раз к мыслям о нём.       Но когда Гермиона приближается к берегу Чёрного озера, вся решительность уносится вместе с тёплым июньским ветром.       Она видит издалека его силуэт, и сердце замирает. Кончики пальцев стали влажными то ли от волнения, то ли от бурлящей в её крови магии, которая так и просится наружу.       Видя мужской одинокий силуэт, Гермиона останавливается и пытается перевести сбившееся дыхание. Ей нужно собраться с мыслями, которые так не вовремя разбегаются в разные стороны, забирая с собой нужные слова.       Она позволяет себе разглядеть его со спины. Он стоит у самого берега в нескольких метрах от неё. Там, где старый дуб раскинул свои могучие корни. В вечернем свете летнего заката его платиновые волосы кажутся темнее. Она совсем забыла, каким высоким он был, как мог закрыть её своим телом и стать щитом от этого мира. И почти перестала помнить, каково это — стоять рядом с ним и держать его за руку, которая всегда была холоднее её.       Словно почувствовав её присутствие раньше, чем услышал шаги, он медленно поворачивается и сталкивается с ней взглядом. Спустя пару секунд, которые кажутся ей вечностью, она понимает, что невольно задержала дыхание.       И когда расстояние между ними уже не кажется пропастью, он просто улыбается ей. Такой лёгкой и искренней улыбкой, которая касается его глаз.       Он не двигается и не говорит ни слова. Просто смотрит на неё, будто она призрак, который может раствориться в воздухе, если он сделает хоть одно неверное движение.       Гермиона чувствует, как внутри что-то ломается. Вся та решимость, с которой она неслась сюда, все те слова, которые она прокручивала в голове, всё это исчезает, оставляя только растерянность и оглушительный стук сердца.       Она неуверенными шагами подходит ближе. Медленно, шаг за шагом, сокращая расстояние, которое когда-то казалось непреодолимым. И останавливается рядом с ним, узнавая все тот же терпкий аромат сандала и дыма от сигарет. Теперь она может увидеть, как годы отразились на нем.       Его лицо изменилось — стало жёстче и старше. Тонкая линия шрама над верхней губой осталась на месте, и глаза были теми же. В них по-прежнему сгущались серые грозовые тучи. Он был чертовски хорош собой, как и прежде. Все так же от него волнами исходила уверенность в себе и своих движениях, которая не могла не притягивать.       — Ты знаешь, я пять лет прокручивала в голове, что скажу тебе при встрече, — произнесла она, и голос её предательски дрогнул. — А теперь стою здесь и не могу вспомнить ни единого слова.       Он молчал секунду, а потом уголок его губ чуть приподнялся в той самой лёгкой усмешке, за которую она когда-то готова была умереть. Он не представляет, насколько тяжело ей дается это мнимое спокойствие.       — Можешь просто сказать «привет», — произнёс он тихо. — Этого будет достаточно.       Она выдохнула и улыбнулась в ответ.       — Привет, Драко.       Она произносит это имя, и на мгновение всё вокруг замирает. Закат, что освещает озеро золотисто-розовыми тонами и песня ветра, разливающаяся вокруг них. Всё отступает на задний план, оставляя только их двоих. Ей нужно выдохнуть и понять, что это реальность, а не очередной несбывшийся сон, прежде чем начать разговор.       Гермиона не знает, куда деть волнующиеся руки. Она останавливает саму себя, чтобы не начать поправлять свои волосы, которые очевидно потерпели поражение в борьбе с играющимся ветром. Ей до безумия хочется прикоснуться к нему. Или ущипнуть себя, чтобы окончательно убедиться в реальности этого момента.       Ей кажется, что его присутствие смогло парализовать её тело, работая лучше, чем брошенный «Остолбеней». Внутри все буквально закипает от эмоций, но снаружи она остается сдержанной и уверенной в себе. Почему-то сейчас она желает, чтобы он увидел её с лучшей стороны. Гермионе не хочется признаваться, что в этот момент она готова расплакаться от облегчения. Или от разочарования в самой себе. Она была уверена, что Драко Малфой больше не имеет над ней абсолютно никакой власти. Но непреодолимое желание обнять его вперемешку с потребностью влепить жгучую пощечину, говорит ей о том, что она чертовски ошибалась.       — Это даже обидно, — почти усмехнулась она, не узнавая свой голос.       — Что именно? — Его голос звучал на удивление спокойно.       — В моей голове ты всегда говорил что-то очень впечатляющее.       Губы Драко расплываются в искренней улыбке, и Гермиона поздно понимает, что не перестает пялиться на него и ловить его каждое движение. Также она замечает неприкрытый изучающий взгляд серых глаз.       Они столкнулись в новой реальности и уже давно не знали друг друга. Не знали, как подступиться и что теперь им было дозволено.       — В моей тоже.       Ей кажется, что молчание, повисшее в воздухе, давит на них. Её волосы на ветру развеваются, и лицо щекочут непослушные кудри. Кожа становится гусиной то ли от вечерней прохлады, то ли от его взгляда. Она понимает, что почему-то смущается рядом с ним, как первокурсница. Удивительно и странно испытывать такие чувства, ведь когда-то она оголяла перед ним не только свое тело, но и душу.       Драко первым нарушает тишину.       — Поздравляю, Грейнджер.       Она растерянно моргнула. Его голос прозвучал мягко, без намека на язвительность и без защитной иронии, к которой когда-то у нее был иммунитет.       — С чем?       Он чуть склонил голову, разглядывая её так, словно видел впервые. Она хотела бы сказать, что её не волнует, что он видит в ней сейчас спустя пять лет. Но тогда бы она солгала.       — Ты стала именно той, кем всегда хотела быть.       Она не знала, что сказать в ответ. Просто молча смотрела на него и мысленно просила Мерлина сделать этот разговор менее неловким. А потом тихо спросила:       — А ты?       Он усмехнулся. Достал из кармана пиджака пачку сигарет, вытянул одну, и закурил. Затянулся, глядя на озеро, явно размышляя над её вопросом. Дым смешался с вечерним воздухом. Она не могла оторвать от него глаз. Обрывки памяти всплывали в её голове, напоминая о прошлом, где она делила с ним одну сигарету на двоих на этом самом месте. К слову, это была единственная выкуренная сигарета в её жизни.       — А я стал никем, — сказал он, не глядя на неё. — Как и планировал.       Ей было не смешно.       — Драко.       — Что?       — Я серьёзно.       Он наконец повернулся к ней. Усмешка всё ещё держалась на губах, но в глазах уже не было веселья.       — Я тоже, Гермиона.       Её неожиданно накрывают с головой чувства злости и обиды. Они вызывают непрошеные слёзы, которые готовы сорваться и покатиться бисеринками по щекам. Воздух вокруг становится холоднее, но ей всё равно, потому что внутри неё кто-то буквально вскипятил кровь.       Она неожиданно для себя смеётся. Это пугает не только её, но и Драко. Он вздрагивает едва заметно, но она видит, как дёрнулись его плечи. Этот смех такой чужой и неестественный. Бьёт под дых сильнее, чем их встреча сегодня.       — Я долго тебя ненавидела, — признаётся ему Гермиона и шумно выдыхает, стараясь взять эмоции под контроль.       — Знаю.       — Нет. Не знаешь.       Она резко посмотрела на него и увидела, как он поёжился от её взгляда. Не так Гермиона представляла их встречу. Здесь не было места для нежности. Только голая правда.       — Я ненавидела тебя не за то, что ты ушёл.       — Тогда за что?       Гермиона сжала пальцы, словно собиралась с силами, оставляя болезненные следы на ладонях. В груди росла потребность высказать всё то, что она так долго копила в себе. Это желание вырывалось с каждой минутой всё сильнее, и уже не могло найти дорогу назад.       — За то, что ты не дал мне возможности попрощаться.       От этих слов он останавливается. Его брови сошлись на переносице, и он, очевидно, хотел ей возразить. Всегда так делал. Он щелчком отбросил окурок в темную гладь озера и набрал в грудь воздуха.       — Гермиона...       — Нет. — Она покачала головой. — Просто послушай.       В её голосе не было злости. Она наконец-то сможет сказать ему то, что её волновало. Из-за чего она не спала ночами. Из-за чего ей хотелось кричать в подушку, проклиная его. Она устала хранить это в себе. Это чувство было больше неё.       — Ты оставил прощальное письмо. Оставил кулон, который я никогда не снимала за эти пять лет. Не знаю почему, но я считала себя обязанной хранить его и беречь, как что-то очень ценное. Хотя ты со мной распрощался без оглядки. — Она по привычке находит рукой холодный металл, что висит на груди, рядом с её сердцем. — Ты оставил свои решения, Драко. Но мне не оставил ничего. Ни единого шанса сказать тебе хоть что-нибудь. — Она запнулась, но уверенно продолжила. — Я даже не знаю, что сказала бы тогда.       Гермиона видит, как на его лице не остается ни одной маски, как его ладонь поднимается в нерешительной попытке взять её руку, но тут же опускается. Они оба понимают, что эту привилегию он потерял в тот момент, когда принял решение уйти.       — Может быть, я бы кричала. Может быть, умоляла остаться. Или же отпустила бы тебя сама. — Она отворачивается от него и смотрит вслед уходящему солнцу. — Но ты не дал мне выбора, Драко. Ты просто ушёл, как всегда это делал.       Всё это время он молчал. Впитывал каждое слово и не хотел возражать. Слова теснились в груди, запутываясь между собой. Он смотрел на неё и ему становилось не по себе от того, как она отчаянно сжимает кулон в ладони, как вздрагивают её плечи, а в уголках глаз блестят скопившиеся слезы. Драко понимал, что сделал ей больно. Действительно больно. Он был готов к любому наказанию, лишь бы забрать эту боль себе. Он знал, что прошлое нельзя исправить, его этой истине научили сполна. Но он готов признать свои ошибки. Ради нее точно готов.       — Ты права, — сказал он тихо. — Ты во всём права.       Он видит, как от его слов она сжимает кулаки сильнее. Очевидно, что ожидала чего угодно, но не его согласия. Когда-то давно, он бы стал возражать, спрятал бы правду за едкой язвительностью, которой он всегда прикрывал настоящие чувства. Но не сейчас. Ему больше не от кого было бежать.       Он поднял на неё глаза и сделал всего один шаг навстречу. Расстояние ничтожно сократилось, но от этого внутри него проснулось забытое тепло, которое дарила ему только она.       — Я не буду спорить с тобой, — продолжил он. — Не буду говорить, что у меня не было выбора, что я хотел как лучше. Всё это правда, но тебе от неё не легче. Я это понимаю. Теперь понимаю.       Драко пропускает несколько ударов сердца, прежде чем тихо продолжить.       — Ты сказала, что я не дал тебе возможности попрощаться. — Его голос стал ниже, во рту пересохло. — Я исправлю это. Если ты хочешь уйти — я не стану тебя держать. Если хочешь ударить — я не отстранюсь. Если хочешь просто развернуться и больше никогда меня не видеть — я приму это. Ты имеешь на это право. Ты всегда его имела.       Он видит, как в её глазах что-то загорается. Медовые радужки, манят его своей теплотой, как это было всегда.       — Спасибо, — доносятся её слова, произнесенные шепотом.       — За что?       — За то, что услышал меня и не стал спорить.       Ему хочется сказать, что он сделает все, что она попросит, лишь бы вернуть её доверие, которое он сам потерял. Но единственное, что он может ей предложить — это правду.       Он шагнул ближе, аккуратно вторгаясь в её личное пространство. Всё это время его согревала мысль о том, что его подарок оставался у неё. Что она не забыла. Возможно, это было эгоистично с его стороны, но благородством он никогда не отличался.       — Я хочу, чтобы ты знала одну вещь, — произнёс он, и его голос дрогнул. — Кулон, который ты носишь... это не просто память обо мне. Это ключ от моего дома. Ты всегда могла прийти ко мне, Гермиона. Все эти пять лет. Просто не знала об этом.       Она отступает назад, когда слышит его слова. Её глаза широко распахнулись, и в них он увидел изумление. Гермиона замерла в напряжении, держа руку на груди.       — Послушай, я не говорю это, чтобы ты простила меня сейчас, — продолжил он. — Не для того, чтобы ты осталась. Я просто хочу, чтобы ты знала, если ты когда-нибудь решишь, что хочешь меня видеть, я буду тебя ждать.       Он готов ждать столько, сколько понадобится. Время — ничто, для человека, который поставил свою жизнь на паузу.       Драко замолчал, и ветер стих вместе с ним. Солнце почти село за горизонт, и шум волн успокаивал своей мелодией.       Он видел, как Гермиона обдумывает его слова, пробует его признание на вкус.       Драко почувствовал, как внутри развязывается тугой узел. Возможно, впервые за эти годы.       — Я надеюсь, что однажды ты меня простишь.       Грустная улыбка коснулась её лица. Он знал, что сейчас не получит ответа. Видел, как она не может найти себе места после услышанных слов.       Он сделал медленный шаг, почти нерешительный, совсем не такой, какими были раньше его шаги. Раньше он требовательно врывался в её пространство и брал, что хотел. Теперь же просил разрешения.       Она не отстранилась. Не отрывала глаз от него и следила за каждым движением. Провожала взглядом его руку, когда та поднялась, чтобы поправить выбившуюся прядь за ушко. На мгновение задержала дыхание, когда он коснулся холодными пальцами её пылающей кожи.       Он запоминал эти минуты, проведенные рядом с ней и хотел верить, что это еще не конец.       Но он был бы полным придурком, если бы отказал себе в одной простой вещи.       Он смотрел в её глаза и обещал себе, что никогда не забудет этот момент, в котором они снова существуют в одной реальности.       Драко медленно наклонился и коснулся губами её щеки. Легко. Почти невесомо. Так, как не целовал никогда. В этом поцелуе не было ничего, кроме тихого и бесконечного «прости». Губы молили о большем, но он не хотел её спугнуть.       Гермиона закрыла глаза. Всего на мгновение, но Драко успел это заметить. Успел запомнить, как дрогнули её ресницы, как чуть приоткрылись губы, как она задержала дыхание, словно боялась, что выдох разрушит этот момент.       Он хотел бы, чтобы она осталась здесь с ним. Хотел бы выслушать все обвинения и вымолить у нее прощение. Хотел бы, чтобы водоворот магии унес их вместе к нему домой. Хотел бы показать, какая теперь его жизнь. Впустить её по-настоящему.       Но он должен был дать ей возможность отпустить его. Если не пять лет назад, то сейчас было самое время.       — До свидания, Гермиона, — произнёс он.       Их взгляды столкнулись, как прежде. Серые грозовые тучи поглощали медовую теплоту.       И в этой борьбе не было больше злости и не было обиды. Не было того тяжёлого, выстраданного чувства, которое она принесла с собой к этому озеру. В них было что-то другое.       — До свидания, Драко. — Произнесла она и отступила назад.       Её глаза последний раз прошлись по нему. Кажется, она тоже хотела запомнить каждую деталь этого вечера.       Она развернулась и медленно пошла по тропинке обратно к замку. Шаг. Ещё шаг. Он смотрел ей вслед и понимал, что всё сделал правильно.       В груди просыпалось знакомое чувство. Гермиона была еще рядом, но он уже тосковал по ней. По её легкой улыбке, теплому взгляду и способности согревать его лишь своим присутствием.       Он уже почти отвернулся и хотел последний раз ощутить на себе магию этого места, прежде чем вернуться домой, когда она остановилась.       Гермиона стояла на возвышенности, в нескольких шагах от него, и ветер играл с прядями её волос. А потом она обернулась.       — Драко!       Он замер. Ему казалось, что он никогда не поймет это странное ощущение в груди, когда его имя срывалось с её губ. Оно каждый раз проносилось волной электричества по телу, запуская стук сердца с такой силой, что он чувствовал пульс в висках.       — Ты не сказал как работает кулон.       Он смотрел на неё, на то, как она сжимает маленький серебряный треугольник в ладони, как ждёт ответа. И в этот момент он понимает, что внутри зарождается хрупкая надежда.       — Просто скажи ему привести тебя домой, — ответил он. Его голос прозвучал мягче, чем он ожидал, а губы растянулись в довольной улыбке.       — Хорошо, — сказала она тихо и поспешила прочь.       Он стоял у старого дуба и смотрел ей вслед, пока её силуэт не растворился в сумерках.       Между ними были сотни несказанных вслух признаний. Тысячи «но» и столько же «если бы». Между ними лежали руины из обломков воспоминаний и пепел из несбывшихся совместных мечтаний. Между ними была жизнь длиною в пять лет, которую Драко прожил, словно остановившись во времени. Между ними когда-то стояла точка — та самая, из которой для Гермионы выросла целая вселенная с личным взрывом по имени Малфой.       Но, возможно, сегодня эта точка стала запятой. Ведь всего одно слово, сказанное ему в ответ, было хрупкой, едва ощутимой, надеждой для них двоих.       И этого было достаточно.