Серебряные колокольчики и ракушки

      Мэри наслаждалась своими новыми привилегиями, и Моро умел вознаграждать её, когда она хорошо себя вела. Когда она ела регулярно, убиралась в доме и позволяла ему прикасаться к ней, он приносил телевизор, и она терялась в любовных историях, которые он показывал, купаясь в его жутком свете. У него была целая коллекция фильмов, и они могли смотреть их вместе, если она была очень хорошей. Когда он появился с одной из новых кассет, она, казалось, искренне обрадовалась их встрече. Это был один из немногих случаев, когда кто-либо проявлял волнение при виде него. Он приносил ей шоколад и угощения, включал шнур от чёрного ящика, и она спешила к дивану, вежливо дожидаясь, пока он поставит фильм и присоединится к ней.       Он мог держать её в объятиях в течение этих вечеров, и какое-то время он довольствовался тем, что просто сидел вот так, обняв её, тем, как она лежала на нём, её запах застрял в его горле, пока у него почти не потекли слюни. В конце концов, его руки захотели бродить по её телу, как и у любого мужчины, который мог бы находится так близко к такой прекрасной девушке, как Мэри. Это была настоящая головоломка - хотеть быть ближе, но желая, не слишком сильно давить на её застенчивое поведение. Но чтобы они могли двигаться вперёд, если он действительно хотел романтики, к которой стремился, ей нужно было привыкнуть к мысли, что они должны делать нечто большее, чем просто сидеть вместе.       Впервые ему удалось по-настоящему прикоснуться к ней во время просмотра Монте-Карло, старомодного фильма о радостях музыки и любви, о мужчине и женщине, которые влюбляются в друг друга, несмотря на первоначальные опасения. Старая киноплёнка потрескалась от многократных просмотров, и временами изображение искажалось статическими линиями или же звук странно колебался. Но, как всегда, Мэри была слишком поглощена его сиянием, чтобы обращать внимание на это, наблюдая с полузакрытыми глазами и странной маленькой полуулыбкой. Как хорошо, что он нашёл человека, который так же наслаждался побегом из реальности в киноискусство, как и он.       Он также накачал её.       Конечно, ничего страшного. Ничто не сравнится с сестрой Беневиенто, чья странная власть над цветением своего сада могла заставить умы мужчин расширяться или разрушаться по её вкусу. Нет, Мэри была хрупкой девушкой, и такие ужасные галлюцинации были бы слишком непредсказуемыми для его пристрастий или контроля. Вместо этого он приготовил для неё чай и вылил пузырёк с успокаивающим средством в её чашку, в то время как его чудовищная форма закрывала ей обзор. По его настоянию они вместе выпили чай, и он с нетерпением смотрел как она поднесла дозированную чашку к губам, наблюдал за её покрытым серебряными шрамами горлом, пока жидкость стекала по нему.       Она попыталась сесть рядом с ним, когда они оказались на диване, но он притянул её к себе на колени. Она немного напряглась, но он просто держал её в своих руках, и она не подняла шума. Он сложил вокруг них подушки, нежно накинул на неё одеяло и убедился, что ей тепло и уютно. Он хотел, чтобы она чувствовала себя комфортно, ожидая, пока подействует чай.       Это не полностью уложило ее спать, но пока он держал её во время просмотра Монте-Карло, она становилась всё тяжелее, её дыхание стало медленным и глубоким, а выражение её лица приобрело умиротворённость в её сумеречном состоянии. Он надеялся, что она чувствует себя хорошо. Он погладил её по волосам и прижался губами к её щеке, но во время этого действия, она оставалась прижатой к нему без каких-либо жалоб. Поэтому он поцеловал её в шею, и она тоже это приняла, и прежде чем он осознал это, он прижался языком к шрамам, попробовав её кожу, оставляя после себя блеск густой слюны.       Проведя языком по своей челюсти, он рискнул одной рукой взять её за подбородок, притянуть к себе лицом и прижаться губами к её губам. На вкус они были как чай или сладость, пока он облизывал их, такими маленькими и нежными в отличие от его грубой резиновой кожи, которой он целовал её. Её глаза закрылись, ресницы затрепетали, когда он крепче сжал её челюсть, сжимая её, пока её губы не приоткрылись, и он смог просунуть внутрь свой язык, жилистый и толстый.       Она только запрокинула голову от этого ощущения, и он громко сглотнул, когда другой рукой приобнял её за талию, скрюченные пальцы скользнули к её груди и очень осторожно сжались, чтобы обхватить её грудь. Сначала она, казалось, даже не замечала этого, глаза всё ещё были закрыты, пока он не стал щупать её более сурово, с восторгом катая в руке плюшевую плоть. Она посмотрела вниз, как будто не понимая, на что она вообще смотрит, и медленно наклонилась в сторону, пока чуть не упала. Моро быстро прижал её к себе и снова начал массировать ее грудь с очень довольным булькающим смехом.       “Тебе нравится? Мэри? Видишь, м-мы оба чувствуем себя хорошо.”       Сколько лет прошло с тех пор, как он был с дамой? Иногда ему было трудно что-то вспомнить, но когда он был моложе, у него были туманные вспышки улыбок, юбок и украденных поцелуев. Перед подарком. Перед Мамой. После Каду, когда мутации начали распространяться, женщины исчезли. Единственной женщиной после этого у него была только Матерь Миранда, и годы непоколебимой преданности. А после этого даже Мама ушла, мало хотя иметь с ним хоть какое-то дело. Но теперь у него была Мэри, мягкость женщины в его руках, и он начал вспоминать…       Фильм продолжал идти, пока он пытался расположить её вокруг своего деформированного тела, расстёгивая застежки её блузки и просовывая руку внутрь, чтобы она легла на её обнаженную грудь, и его холодная кожа прикоснулась к её теплу. Притупленные когти нашли текстурированную плоть соска, и он провел большим пальцем по нему, прежде чем слегка ущипнуть, и усмехнулся, когда она издала беззвучный писк. Некоторое время он повторял движения, пытаясь доставить ей удовольствие от этого действия. Он знал, что женщинам это должно нравиться почти так же сильно, как и их мужчинам. Несомненно, те тихие звуки, которые она издавала, и учащенное дыхание означали, что она наслаждается этим?       Ему пришло в голову, что существует куда более убедительный способ узнать это. Его Мэри не могла говорить с ним, и от наркотиков её реакция была замедленной и странной, но её тело не могло лгать. Он просунул руку под одеяло ей на колени, расстегнул пряжку её юбки, копаясь в слоях ткани, которая удерживала его от трофея, пока— Он не почувствовал, как её бедра попытаются сжаться, зажимая его руку, в то время как он почувствовал грубые волосы над её холмиком. Но он провёл рукой по нему, сквозь её слабые попытки остановить его, пока кончики его пальцев не коснулись обжигающего тепла и он не обнаружил, что она почти такая же влажная и скользкая, как и он сам.       “Ах! Я знал это, я знал, что тебе понравится. П-просто позволь мне, дорогая, я покажу тебе,” сказал он, заметив её гримасу и пытаясь унять её смущение. Мэри была скромной, и, несомненно, она не привыкла к таким вещам. “Всё хорошо. Я научу тебя как…”       Он гладил её, пытаясь вспомнить технику, пытаясь понять, что заставляло её дрожать, что заставляло её издавать те тихие приглушенные звуки, которыми она, казалось, не могла управлять. Когда он ткнул в неё пальцем, её голова откинулась назад вместе с шеей, она глядела в потолок со странной пустотой в глазах. Моро посасывал её обнаженное горло, царапал зубами её шрамы и вонзил в неё ещё один палец, перебирая ими чуть глубже, пока—       “Ох!” воскликнул он, приятно удивившись, обнаружив там тугую преграду, не позволяющую ему пройти дальше. Значит, его Мэри осталась нетронутой, как он и предполагал. Как замечательно, что она действительно смогла полностью отдаться ему, когда пришло время. Возможно, после того, как они поженятся. Тогда они действительно смогут обменяться подарками. Мэри отдаст ему свою невинность, и он, наконец, подарит ей Каду. С новой женой и благословением Мамы, он был бы так счастлив.       Он попытался взять Мэри за руку, направляя её к передней части своих выпуклых брюк, убеждая её ответить ему взаимностью. Но её рука упала наземь, когда он отпустил, и он подумал, было ли это результатом чая или её незнания, что делать. Возможно, это было ещё одной вещью, над которой они могли бы поработать позже, но сейчас он сосредоточился на ней, двигая пальцами неглубокими толчками, поглаживаниями, касаясь и играясь с ней, пока она не подавилась дрожащим свистящим звуком, и его пальцы стали липкими и липучими от женского удовольствия. Только после этого он вытащил их из неё, приподнимая, чтобы полюбоваться их сиянием, и засунул в рот, чтобы попробовать.       “Ты т-такая сладкая. Я знал, что ты будешь сладкой,” он вздохнул, приспосабливаясь к растущему дискомфорту из-за жёсткости штанов. Он тут же подумал о том, чтобы расстегнуть их, но глаза Мэри снова были закрыты, либо от блаженства, либо от того, что она была ошеломлена, либо от всего сразу. Как всегда, он поспешил утешить её. “Ооооо, вот так, так, дорогая. Ты была хорошей. Я понимаю— этого может быть слишком много для тебя. Мы остановимся здесь, остальное будет позже.”       Он снял её со своих колен, помог её нескоординированному телу безопасно опуститься на подушки дивана, снова накрыв её одеялом. Её голубые глаза закатились в глазницы, всё ещё не полностью скрываясь, рот был полуоткрыт, струйка слюны текла по её щеке, и он вытер её, прежде чем уложить её и подарить последний поцелуй в лоб, прежде чем оставить её отдыхать.       Снаружи он расстегнул брюки и позаботился о себе, посасывая пальцы, которые были внутри неё, пока не излился в снег. Он улыбался, когда делал это, довольный тем, что его проект с Мэри продвигался так хорошо. Конечно, у него еще была другая работа, но теперь ему было к чему вернуться домой, чего ждать. Натянув капюшон на своё зловещее лицо, он, хромая, поплёлся обратно в лабораторию, всю дорогу напевая.       Когда он пришёл на место, он дрожащим движением стряхнул снег с пальто и сел за свой стол, не обращая внимания на стоны из задней комнаты. Он хорошо знал эти стоны, мог сказать, какие звуки были стонами умирающих, а какие превращались в рычаниями, наполненных слюнями, ликанов. Но он проигнорировал их, и теперь он зациклился на стонах Мэри. Он открыл свой дневник, облизывая застывший кончик ручки, чтобы согреть его и заставить потечь чернила, пока он изучал свои записи.       Скоро Мэри должна была сдать менструационную кровь на анализы, с отметками в те дни, когда они были наиболее вероятными. Её болезни сделали их слабыми и ненормальными, и их было труднее отслеживать, но если он сможет заставить её нормально есть и расслабить нервы, они скоро станут здоровыми и регулярными. Рядом было открыто несколько книг о женской фертильности, страницы согнуты там, где он делал многочисленные отметки. Он схватил одну, открыл её и начал читать дальше. Он должен быть готов к тому, когда придет время.       На его битком набитом столе были разбросаны другие записи и довольно детские наброски, которые он сделал. Некоторые изображали Матерь Миранду и его самого, обнимающихся или держащихся за руки. Некоторые из них были просто набросками животных, определённых ликанов или существ, которые ему показались интересными. Одним из них был грубый рисунок, на котором Гейзенберг разрубил Энджи пополам деревянным топором (частая фантазия, о которой Гейзенберг рассказывал ему и Моро находил её смешной). Другие изображали его и улыбающуюся Марию, целующихся или обнимающих друг друга или окруженных маленькими фигурками детей в сопровождении игристых сердец.       В стороне виднелась куча вырванных страниц из журналов, плесень начала разъедать их края. В основном это были украденные из-за пределов деревни фотографии женщин в свадебной одежде, которыми он восхищался, а не традиционные деревенские свадебные платья, которые были лишь немного более красивыми версиями их обычных платьев. Нет, эти были похожи на те, что он любил в фильмах; чистые, белые, развевающиеся, украшенные кружевом, вуалью и красивыми изящными вещами. Он разрезал парочку из них на части и по любимым кусочкам собрал воедино, создав лоскутное чудовище, подобное ему самому.       Поверх картины свадебного платья, вбитой в дерево перочинным ножом, была ещё одна нацарапанная им пометка, относящаяся к этому платью.        «ПОЗВОНИТЬ ДОННЕ»