О львах и гиенах

      Сегодня до дома Жданов не дотерпит - это он точно знал. Насколько это низко и противно, насколько это претило его тигриной натуре, ровно настолько и даже чуть больше, это возбуждало и сводило с ума. Он знал, что по приезду домой не вылезет из душа следующие полтора часа, которые проведет в попытке смыть, соскоблить с себя эту пакость, но это будет потом.       В первый раз это случилось в кабинке общественного туалета во время показа. Господи, как же отвратительно это было! - вспоминает он и брезгливо морщится, - а мигом каменеющий член тем временем наливается и больно сдавливается брючным швом, хоть скотчем к ноге приматывай.       У него даже не было времени спросить, какого хрена Катерина забыла в мужском туалете. На свою голову, услышав приближающийся стук ее каблучков (тот самый, который он ни с чьим другим не перепутает), он почему-то юркнул обратно в кабинку. Вдруг ему показалось, что она просто ошиблась, или не хотел ее смущать.       Когда к цокоту ее коготков по кафелю добавилась суетливая псиная возня, Жданов сразу понял - на территорию ступила лапа гиены. Будто не замечая, или не желая замечать ждановские ноги между полом и дверью кабинки, очевидно кричащие «вы здесь не одни», двое завалились аккурат в соседнюю.       Ему не нужно было видеть, что происходило следующие чертовы двадцать минут, но он видел. И видел лучше, чем если бы смотрел глазами. Раскаленный красный след, проявляющийся на его стороне тонкой фанерной стенки в форме кошачьей лапы, а чуть выше еще один - собачий. Он ясно видел, как Малиновский брал принадлежащую ему, Андрею, девочку сзади. Как одной рукой он упирался в стену, а другой зажимал ей рот, и как сдавленно и глубоко она дышала через нос.       Он чувствовал, как легко и беспрепятственно чужой член скользит по пульсирующим внутренним стенкам влагалища, он слышал, как ее железы продуцировали нескончаемое количество смазки, которая, стекая по тестикулам Малиновского, капала на пол. Порами на коже он чувствовал ее судороги в момент оргазма, а после - влажный шлепок чужого члена по мокрой заднице, по которой секундой позже потекла чужая, горячая сперма. Шуршание туалетной бумаги в попытке вытереться наспех и перекрученные кружевные - Жданов точно знал, что красные - трусики, в попытке натянуть их на все еще влажную, нежную кожу бедер.       Как только все закончилось, - а ему показалось, что эта пытка длилась вечность, - он немедленно рванул домой, даже ни с кем не попрощавшись. О боги, он ведь действительно полагал, что больше никогда не сможет зайти в общественный туалет.       Если бы он только знал, что это место в последовавшей за этим бесконечной череде самоудовлетворения станет для него чем-то вроде деликатеса. Терять голову окончательно он себе запрещал, но если бы не запрещал, то все кабинки в районе центра Москвы, а особенно та, на этаже с демонстрационным залом, вторая слева, в следующие пару месяцев точно безмолвно терпели бы на себе его генетический материал.       Как только ноги его переступили порожек душевой кабинки, он ощутил, как полоски со спины сползли. Когти втянулись, за спиной медленно и болезненно проклюнулись два черных крыла. А смертоносные тигриные клыки сменились огромным, горбатым и серым клювом грифа-падальщика.       От этих воспоминаний ниже пояса начало болезненно нарывать, он мог поклясться, что если бы он не скинул напряжение тогда, то точно умер бы от сердечного приступа. Опираясь черным крылом на мокрую кафельную стенку, он прокручивал в голове воспоминания часовой давности и измученно толкался в скользкий кулак и ненавидел себя. И в тот вечер, и во многие последующие.       И вот он, жалкий, общипанный кондор, сидит в машине, и даже не перелезая на заднее сидение, одной рукой наспех расстегивает ширинку, другой - истерично шарит в бардачке в поиске влажных салфеток. Ему не нужно было видеть, что происходило в кабинете Пушкаревой меньше десяти минут назад, но он видел это даже яснее, чем если бы смотрел глазами. «Уходи!» кричал его внутренний голос, но его тело заставило его проследить за виляющим собачьим хвостом, а после - жадно припасть ухом к двери, за которой тот только что скрылся.       Его, Андрея, девочка, лежала на его, Андрея, столе и с бесстыдно разведенными ногами извивалась под натиском чужого, не его, Андрея, языка.       Чутким слуховым проходом он видел, как чужой, мокрый и холодный нос утыкался в клиторальный капюшон, пока длинный и проворный чужой язык купался в ее обильно источаемой и наверняка ароматной, чуть солоноватой - самому Андрею так и не довелось попробовать - смазке.       Сжимая блестящую багровую головку, из которой с мучительной колючей болью выступала одна тягучая прозрачная капля за другой, он не сдерживал стоны. Он нетерпеливо подкидывал бедра вверх, навстречу шершавому кулаку не в попытке получить удовольствие, но в попытке унять доселе неведомое ему напряжение. Вихрем залетев в машину, он даже не отогнул спинку пассажирского сидения, а потому поясницу нещадно мозжило - он неудобно сидел. Колени при каждой фрикции бились о приборную панель, а кожаная куртка противно скрипела о кожаную обивку сидения.       «Какой же ты жалкий стервятник, Жданов!» — что есть сил прокричит он себе в зеркало и стукнет по кафельной стенке рядом, но несколькими часами позже, после того, как в очередной раз выйдет из двухчасового душа.       У каждого - заверял когда-то Малиновский, когда Жданов хотел перестать обманывать Катерину - свое место в чертовой пищевой цепи.       И он был. Чертовски. Прав.