О львах и гиенах

      Уже который месяц Малиновский при виде Пушкаревой с завидным энтузиазмом вилял хвостом и остервенело выполнял все ее команды в ожидании косточки. И дрессированный Малиновский был умопомрачительно хорош - отмечала Катя, и невероятно, до зубного скрежета раздражал - думал Андрей.       Однако, несмотря на схожесть Романа с домашним лабрадором, Жданов все же не забывал, что он - гиена, которая только выглядит одомашненной, пока находится в зависимом положении.       — Где в пятницу был? — буднично спрашивал Жданов, делая вид, что не знает, — Я думал, ты на вечеринку к Синицкому приедешь.       — Катерина свет Валерьевна опять припахала разгребать ошибку в расчетах. — с напускной усталой грустью в голосе отвечал Малиновский, а сам прикрывал папкой область паха: не хватало еще, чтобы воспоминания о том вечере поставили колом то, что в присутствии другого мужчины должно лежать. Жданов с той же целью сел за стол, скрыв нижнюю половину туловища целиком.       — А ты не заболел ли, дружище? — нервно посмеивался он, — при моем президентстве я не замечал за тобой такого рвения к выполнению необязательной работы, еще и накануне выходных.       — Ну, ты же меня на производственный этаж не ссылал, — беспечно пожимал плечами Роман, закидывая ноги на стол, а руки за голову, — надо же как-то реабилитироваться в глазах начальства.       — Ну а сегодня? — не унимался Жданов, моргая медленно загорающимися чернеющими глазами, — Поедешь в аквамарин? Там девчонки будут.       — Боюсь, меня сегодня надолго не хватит, — уклончиво отвечал мужчина, и потягиваясь, сладко зевал, — я проснулся рано. Лучше сегодня высплюсь как следует, а завтра сходим, а?       "Значит, они и сегодня встречаются" - отметил Андрей, и уняв дрожь предвкушения в руках, начал терпеливо ждать конца рабочего для, стараясь не выпускать друга из виду.       Больше всего Жданов любил именно такие вечера - когда парочка оставалась в офисе после рабочего дня. Ездить и следить за ними в общественных местах было сложно, страшно, а иногда даже накладно. Особой фантазией они не отличались, и либо по старинке заваливались в кабинку туалета, либо - что уже сложнее, - развлекались прямо на месте. Как, к примеру, на прошлой неделе, когда они удумали идти в театр на чертову оперу!       Жданов тот вечер вспоминал благим матом до сих пор. Мало того, что разглядывать парочку в бинокль через очки и так было не совсем удобно, так еще и мест в соседней ложе не было, а потому пришлось выкупить балкон напротив целиком. "Вот бы еще прожектор на них направить", думал Андрей, вглядываясь в полумрак зрительного зала, в котором на одном кресле довольной лужицей растекался Малиновский, а на другом, перегнувшись через подлокотник, старательно двигала головой вверх-вниз Пушкарева. Ритмично стукаясь линзами бинокля об очки, Жданов скрипел спинкой кресла и учащенно дышал. Другая рука его с нарастающей интенсивностью елозила в кармане брюк, в котором уже давно была проделана дырка для быстрого доступа в любое время. "Это было слишком дорогое удовольствие" - думал он позже, когда подсчитывал свои расходы за минувший месяц.        Сегодня будет по-другому - улыбался он себе, время от времени поглядывая на часы. Он еще понятия не имел, насколько был прав.       Президентский кабинет встретил его холодно - на ресепшене Марии уже не наблюдалось, да и сама Катя куда-то запропастилась. Жданов громко вздохнул, и положив отчеты ей на стол, вдруг бесцельно замер, уперевшись взглядом в стол. Только сердце шумно качало кровь по ушам. Пробежавшись кончиками пальцев по гладкой поверхности, Андрей медленно его обошел и упал в кресло. Погладил обитые черным дерматином подлокотники, и откинувшись на спинку, отъехал назад до упора в стену.       Интересно, Малиновский единственный, с кем Катя сейчас спит? — подумал он и нервно расхохотался. Мог ли он представить хоть что-то отдаленное еще пол года назад, когда его Катюха носила круглые очки, как у Гарри Поттера и юбки таких размеров, что при желании под ними можно было отужинать всей семьей?       Услышав из коридора приближающийся топот, Жданов быстро соскочил со стула, и секунду пометавшись взглядом по кабинету, подбежал к каморке. Открыв дверь нараспашку, он молниеносно обежал ее и скрылся за ней, прижавшись к стене.       Сквозь тонкую полоску прозрачного стекла из-за двери было видно, как абсолютно бесцеремонно, хаотично переступая с ноги на ногу, внутрь ввалилась страстно целующаяся парочка. Оба уже растерявшие по пути половину одежды, взлохмаченные и шумно дышащие. Не отрываясь от нежной девичьей шеи, Малиновский аккуратно усадил Катерину на красное кресло в зоне отдыха, так, что Жданову открылся просто потрясающе подробный обзор.       — Кто я? — властно спрашивал Роман, освобождая Пушкареву от босоножек.       — Папочка, — блаженно бормотала она, закусывая нижнюю губу.       — Не слышу! — повышал тон Малиновский, прикладываясь губами к ее покрасневшим от ремешков щиколоткам.       — Папочка! — повторяла она громко и настойчиво, хватая его за пряжку ремня.       — Умница, девочка, — улыбался он, очерчивая большим пальцем контур ее губ.        Жданов вдруг совсем помрачнел и туго сглотнул: смотрел Малиновский на Катерину как-то слишком уж нежно. Следующие сорок минут Андрей не двигался и даже практически не дышал. Не признаваясь в этом самому себе, в глубине души он ждал этого дня уже не первый месяц, но когда он наступил, все ощущение предвкушения куда-то улетучилось.       Как смеет противный Малиновский целовать ее родинку на животе? С чего взял, что имеет право так чувственно целовать ее запястья и ловить шеей ее счастливую улыбку? Как может бережно придерживать ее за талию, а усаживая ее на себя, так крепко обнимать?       В кабинете давно никого уже не было, когда Жданов очнулся и вышел из своего укрытия. Шаткой поступью он заплелся в каморку, упал на стульчик у стены и достал из кармана влажные салфетки. Смахнув из уголков глаз горькие слезинки, рука его потянулась к ширинке. — Это последний раз. — прошептал он в пустоту и густо плюнул на ладонь. Еще через два часа, ворочаясь в собственной постели и пытаясь уснуть, он отметил, что это был самый грустный день за всю его жизнь.