Смотри в меня

      Украдкой оглянувшись на пустой коридор, Драко бесшумно проскользнул в туалет Миртл. Пока остальные ученики обедали в Большом зале, Малфой хотел увидеться с Элизабет и послушать её знакомые жалобы на жизнь и смерть. Внутри, как всегда, было безлюдно и неестественно светло. Свет резал глаза, будто при выходе из замка на заснеженный, искрящийся на холодном солнце двор. Драко неслышно закрыл за собой дверь и привычно окликнул Элизабет, но ответил ему другой потусторонний голос, медленный и мелодичный. — Здравствуй, Драко.       Луна Лавгуд сидела, скрестив ноги, на полу у одной из раковин, подстелив под себя лоскутное одеяло; в руках мелькали крупные бусины и разноцветные нити. Драко был так погружён в свои мысли, что не сразу успел опомниться. В последнее время он часто замыкался в себе, и вовремя реагировать на перемену обстановки получалось далеко не всегда. Очередной побочный эффект поглотившей его целиком чёрной тоски. В такие моменты Пэнси приходилось окликать его по несколько раз. Сейчас Драко не успел даже смутиться или задуматься о необходимости держать лицо (всё-таки его застигли при входе в женский туалет). — Лавгуд? — запоздало поприветствовал он, разворачиваясь, чтобы уйти. Драко мысленно проклинал себя за неповоротливость. А ведь следовало наоборот всегда быть начеку. Но, живя в постоянном страхе с сентября (и это не считая двух летних месяцев бок о бок с Тёмным Лордом), Малфой растратил все силы. — Меня позвала сюда Элизабет, — приветливо ответила Луна как ни в чём не бывало, глядя на Драко и одновременно ловко вплетая в какой-то браслет или пояс разноцветные нити. — Девочки не любят, когда я хожу с ними в один туалет. Когда я с Джинни, меня не трогают, но я не люблю её беспокоить. Раз уж им так не хочется иметь со мной ничего общего. — Луна то ли поёжилась, то ли пожала плечами.       Драко незаметно для себя развернулся и присел рядом с ней на холодный кафель. Что-то в голосе Луны завораживало, располагало к себе. Это было не жарко-приторное гипнотическое вещание Трелони и не стальной властный голос Снейпа; не привлекательность тайны или силы. Но что-то внутри Драко откликалось на её голос. Это было похоже на чувство, которое он испытал, впервые встретив Гарри. Тогда, шесть лет назад, Малфой мгновенно захотел стать ему другом и не задумываясь рванулся навстречу. Драко было абсолютно всё равно, что отец запрещал ему разговаривать с незнакомцами или что Гарри не выглядел как ребёнок из «уважаемой семьи» — одежда на нём была потрёпанной и на несколько размеров больше нужного. Малфой наговорил удивлённому Поттеру разнообразной чепухи (как это виделось теперь), во многом ссылаясь на слова отца — для одиннадцатилетнего Драко Люциус Малфой оставался каким-никаким авторитетом. И всё существо Драко стремилось к Гарри, как будто этот худой неряшливый мальчишка был ответом на ещё не заданный вопрос. — Однажды я забрела сюда и встретила Элизабет, — продолжала Луна. — Оказывается, она пережила то же, что и я.       Драко никогда не задумывался о том, почему именно над Миртл издевались в школе. Она всё время твердила об очках и брекетах, а Драко, который к девичьей внешности был равнодушен, никогда особо не приглядывался к новой знакомой. Выходит, Элизабет теперь решила ему открыться? А может быть, Луна просто не знала, что Драко с Миртл никогда это не обсуждали? — Если хочешь, я уйду. Или можешь помочь мне сделать оберег, пока я расскажу о том, как познакомилась с Джинни, — заключила Луна. — Познакомились… Не хочу показаться невежливым, но зачем? — нахмурившись, ответил Драко, а Луна мягко улыбнулась. — Обереги нужны не для того, чтобы защищать нас от мозгошмыгов и других существ, — начала она, как будто вопрос Драко относился к оберегу. — На самом деле, существа вокруг нас либо абсолютно безвредны, либо легко прогоняются. Защищаться надо от людей, особенно от тех, кто ждёт беспрекословного подчинения. — Луна посмотрела на Драко, кивая самой себе, и медленно опустила взгляд на оберег. — Джинни и Гарри не влюблены друг в друга, — продолжила она всё так же мелодично. — Все думают, что мы с Джинни подруги, и это правда, — она лучезарно улыбнулась, — но мы поженимся, когда закончим школу. — Зачем мне знать о любовной жизни Поттера? — упирался Драко, хотя на самом деле при словах Луны о том, что Джинни — её возлюбленная, на душе стало непривычно тепло. То, что она так открыто говорила ему, фактически незнакомому человеку, о своей девушке, дорогого стоило. Луна выглядела при этом спокойной и радостной, как будто делиться подобным было легко и естественно. Драко удивляло и восхищало, что кто-то может так уверенно говорить о себе и своей любви.       Луна молчала, склонив голову набок, и, казалось, чего-то ждала от Малфоя. — М-м-м… Ты хотела мне рассказать, как вы с Уизли познакомились? — растерянно добавил Драко, тщетно пытаясь придумать вежливый ответ на её откровенность. — А, точно, — Луна щёлкнула пальцами и подвинулась, освобождая Драко место рядом с собой. — Садись, а то замёрзнешь. Надо расплести эту пряжу для оберега, — она непринуждённо протянула Драко бледно-голубой вязаный шарф, как будто он помогал ей с этим каждый день. — А я пока расскажу. Наши дома находятся совсем рядом, и мы знаем друг друга с самого детства. Джинни всегда любила исследовать новые территории, убегала с раннего утра куда глаза глядят и так однажды набрела на меня. Я пропалывала грядку с цветами, а она с бесстрашной и лукавой улыбкой выглянула из-за кустов и спросила, чем я занимаюсь. Она думала, я ищу червяков или яйца муравьёв — в общем, делаю что-нибудь интересное. Идея об огороде её тогда не сильно привлекала. — Луна слегка улыбнулась. — Но она всё равно прибежала ко мне, протянула руку и сразу предложила стать подругами — «товарищами», как она тогда это назвала.       Луна ненадолго замолчала. Она методично нанизывала бусины, закрепляя их узлами, и периодически откидывала длинные вьющиеся волосы со лба. Драко неспешно распускал пряжу, увлечённый рассказом Луны. Её мелодичный голос и ловкие движения успокаивали, настраивали на особый ритм, как размеренная колыбельная морских волн. В то же время Малфой думал о том, что Луна до сих пор не потеряла доверие к людям, хотя столкнулась с куда более серьёзным непринятием, чем выпавшие на долю Драко презрительные комментарии и проклятья отца. Малфоя удивляло, что у Луны так запросто получалось разговаривать о себе с почти незнакомым человеком. Он чувствовал, как её рассказ связывает их невидимыми нитями — было понятно, что Луна делилась с ним своей историей не просто так, чтобы разбавить неловкую тишину или обменяться любезностями. — Нашу первую встречу я помню очень хорошо, — продолжала Луна. — До Джинни я никому не говорила, что меня зовут Луна. Мы с папой выбрали это имя уже после того, как умерла мама, и говорить о нём кому-то ещё казалось новым и удивительным, почти неправильным. Как будто имя перестанет быть настоящим, если кто-то посторонний о нём узнает. Но Джинни сказала, что оно очень красивое, и спросила, можно ли рассказать обо мне маме.       Луна замолчала и подняла голову, кивая, и через мгновение Драко увидел силуэт Миртл. — Драко, — с привычным прискорбием начала Элизабет. — Я подумала, что компания Луны тебе нужнее моей. И она так хотела помочь. — Ты никогда не говорила мне, почему… — А ты понял бы? — прервала его Элизабет. Она возвышалась над ним, скрестив руки на груди, и выглядела обиженной, но решительной. — Понял бы? Или отреагировал бы так же, как все? Так же, как ты реагировал на нечистокровных волшебников и волшебниц?       Драко замолчал, сердито уставившись на неё, вот только злился он не на Элизабет, а на себя самого. Мысли Малфоя о том, что факультет и чистота крови на самом деле ничего не значат, всегда оставались лишь словами. Он ни разу открыто не заступился за то, что считал правильным, потому что пытался себя убедить, что вообще ни во что не верит. Так проще было мириться с несправедливостью.       Но безверие и молчание — роскошь, доступная только тем, кому не приходится отстаивать своё достоинство. Элизабет и после смерти жила изгнанницей в туалете, куда её вытравили просто потому, что при рождении ей приписали мужской пол. Как будто Миртл до сих пор приходилось расплачиваться за то, что она отказалось притворяться и проживать чужую жизнь. Жестокая ирония судьбы! И к чему тогда даже пытаться быть хорошим человеком? Раньше Драко всегда выбирал молчание, потому что считал своё положение временным. Он думал, что закончит школу, перестанет зависеть от родителей и тогда сможет жить по-настоящему, во весь голос. Стоит только перетерпеть — и ситуация разрешится сама собой.       Луна завязала Драко на запястье браслет, который сплела за время их встречи, и мягко предложила: — Может, тебе попросить помощи у того, кому тоже приходилось возводить вокруг себя стены? У того, кто знает, что сейчас стоит на кону?       Драко и думать забыл, что ему нужна была помощь. Прикоснувшись к чужим страданиям, он понял, что молчаливым барахтаньем в собственных грешках всё это время лишь поддерживал статус кво. Теперь детство Элизабет, Луны и Джинни гораздо ярче стояло перед его глазами, чем отец и Тёмный Лорд. Драко думал о том, как важно чаще слушать других, а не замыкаться в себе. Тогда ложное представление о собственной значимости и исключительности рассеивается, и мир ширится и наполняется цветом. Нечёткие силуэты оживают и обретают голоса. Теперь Драко видел Луну, добрую, непосредственную, незлопамятную. Видел Джинни, протянувшую ей руку безо всяких вопросов. И вечную школьницу Элизабет, чужую даже среди привидений Хогвартса.       Сначала Луна не махала Драко в коридорах и никак не подавала вида, что знакома с ним. Драко это слегка задевало, и он почти готов был сделать первый шаг, но одёргивал себя. Малфой боялся, что новость о его нежелательной знакомой стараниями Снейпа дойдет до отца и пути назад уже не будет. Но оберег Луны Драко не снимал, не как средство защиты, а как напоминание об их встрече.       С того первого разговора с Луной Малфой бросил строить смутные, беспомощные и гротескные планы по убийству директора, которые у него так никогда и не хватало смелости воплотить. Дышать сразу стало немного легче. А общение с Луной завязалось само собой после того, как Драко в коридоре решился дать отпор хаффлпаффцу, который настойчиво интересовался её анатомией. Малфой сделал это почти машинально — он много думал о Луне в последние дни, а увидев, что ей досаждают, отогнал бесцеремонного пятикурсника как бы в продолжение своих мыслей. Парень недоверчиво уставился на него и отошёл, разыгрывая оскорблённую невинность и бормоча о том, что «не имел в виду ничего такого» и «просто хотел спросить, с каких пор это запрещено?»       Драко знал, что никто из слицеринцев не станет доносить его отцу про дружбу с Лавгуд. Он убедил себя в том, что и Снейп, при всём новообретённом интересе к делам Малфоя, вряд ли посчитает их общение серьёзной угрозой — отца Луны нельзя было назвать политически благонадёжным, но по крайней мере их семья была чистокровной. В целом же факультет держался друг за друга железной хваткой не хуже гриффиндорцев, потому что слизеринцы знали, что постоять за них больше некому. И даже экстравагантный выбор подруги, как в случае с Драко, не мог заставить факультет от него отвернуться. Некоторые из них (как они сами признавались по вечерам в общей комнате, обсуждая последние новости) давно ожидали от Малфоя чего-то подобного. В конце концов, шептались они, Малфой близко общается с Паркинсон, которая всегда выбирала себе друзей и возлюбленных не по популярности и точно не по чистоте крови, а, как им казалось, по чистой прихоти.       Во время бесед с Луной в пустых кабинетах или во дворе Драко чаще слушал, чем говорил. Луна, казалось, была не против — она рассказывала ему о своём детстве, родителях, магических существах, о которых Драко раньше никогда не слышал. С ней было приятно и просто молчать или делать домашние задания. А иногда Луна пела, и Драко был заворожен её голосом — Луна не пыталась его впечатлить и не ждала похвалы, а Малфой, зажатый формулами этикета и не привыкший делать искренние комплименты, постепенно учился выражать ей своё восхищение и благодарность. У Драко впервые за долгое время появился искренний интерес к жизни, и он стал проводить больше времени с Элизабет и Пэнси. Оказалось, он кое-что успел пропустить в жизни подруги — Пэнси рассталась с Ноттом и теперь мечтала о настоящих отношениях с человеком, к которому её по-настоящему тянуло… С Грейнджер. — У нас нет никаких шансов, да, Дрей? А как бы хотелось, чтобы никакой чёртовой войны и никаких сторон. Никаких факультетов. Я становлюсь нигилисткой, да? — озорно глядя на него, вставила Пэнси, сидя на кровати и укладывая Драко волосы. — Тебе, наверное, дико это всё слушать после разговоров с Лавгуд. — Да нет, она не видит всё в розовом цвете. Просто она как бы… принимает всё, что с ней происходит. Она по-своему права, как и ты. Она сказала бы тебе что-то вроде «мы должны любить, пока ненависть вместе с войной не затопили всё вокруг. Войны не прекращаются с начала времён, но именно любовью мы ещё здесь». Не знаю, верю ли в это. Мне кажется, человечество ещё не вымерло по чистой случайности. — Да, звучит красиво, но из твоих уст неубедительно и слишком абстрактно, — хмыкнула Пэнси. — А вообще это похоже скорее на Дамблдора, чем на Лавгуд. Хотя я её не знаю. Не вертись, — вставила она, уверенным, но мягким движением отворачивая голову Драко, — я почти закончила. Может, познакомишь меня со своей Лавгуд? — задумчиво предложила Пэнси. — Если не хочешь, я пойму, — быстро добавила она. — Да, она сама хочет с тобой познакомиться, — ответил Драко и в этот раз сдержался от того, чтобы обернуться к подруге. — Сказала мне подождать, пока ты не будешь готова. — А я готова? — хмыкнула Пэнси. — Да, ты ведь сама об этом попросила.       Драко не верил почти ни во что — ни в превосходство чистокровных, ни в равенство, ни в возможность изменить чью-то жизнь. Вера Луны же была безгранична и охватывала права домашних эльфов, мозгошмыгов, Джинни, красоту, Джинни, отцовский оппозиционный журнал, Джинни… Иногда Малфою казалось, что Луна верит даже в него. — Ты хороший друг, Драко, — уверяла Луна. — Помогаешь мне вязать и умеешь слушать, даже если тебе говорят что-то, с чем ты не согласен. Обычно люди в такие моменты торопятся закрыть уши, чтобы их ничто не тревожило. А ещё, — она опустила голос почти до шёпота, хотя они сидели в пустом кабинете, — ты заступился за меня, хотя я привыкла к тому, что меня задирают. Интересно, да? Они смотрят мне прямо в глаза и говорят «он». Смотрят, не моргая, и ждут моей реакции. А что на это ответишь? Что я точно не «он» и, возможно, даже не «она»? Но я очень благодарна тебе, что ты это сделал. И Джинни тоже тебе благодарна.       Драко покачал головой: — Это ничего не изменит. Думаешь, мнение этого хаффлпаффца изменилось?       Луна, как часто бывало, ответила не на поставленный прямо вопрос, а на тот, что Драко оставил при себе: — Ты не можешь изменить прошлое, но можешь показать, что теперь готов к тому, чтобы в тебе разглядели нечто большее, чем сына своего отца. — Я… — Когда почувствуешь, что время пришло, Драко, — мягко продолжила Луна. — Просто протяни руку. — Он снова выберет не меня, — почти не думая, бросил Драко. — Теперь Гарри знает, что ему не нужно выбирать, как и тебе. Пока нет. Просто делай то, что кажется правильным, и всегда к чему-нибудь и куда-нибудь придёшь. — Луна загадочно улыбнулась, разглаживая вязание, и многозначительно добавила: — Меня это обычно приводит в запретный лес.       Луна засмеялась, увидев удивлённое выражение на лице Драко, и тот улыбнулся ей в ответ. Ему в первый раз захотелось её обнять.       Но н следующий день за завтраком семейный филин принёс письмо, после которого Драко понял, что время на раздумья истекло. Уважаемый сын, Я надеюсь, ты не забыл о неотложном деле, которое было тебе поручено. Наши знакомые начинают волноваться. Необходимо, чтобы ты оповещал нас о своём прогрессе. Мать посылает тебе привет и пожелания здоровья. Л.