Смотри в меня

      Драко бегло прочитал письмо от отца, нахмурился и скомкал в ладони листок с родовым гербом, невидящим взглядом прожигая стол перед собой. Малфой поднял глаза и наткнулся на настороженный взгляд Пэнси, но лишь помотал головой, не желая впутывать подругу в эту историю. Пэнси скрестила руки на груди, по-прежнему глядя на него с тревогой. — Это от отца, — тихо сказал Драко, раздумывая, может ли он поделиться чем-то ещё. — Понятно, что не от Министерства магии, — фыркнула она, но во взгляде не было ни капли иронии, и Драко понял, что Пэнси пытается защитить их обоих от тяжести невысказанных слов. Но что Малфой мог ответить ей? Ведь чего бы она себе ни придумала, Драко знал, что никакие её предположения не сравнятся с реальностью — с тем, что ему, несовершеннолетнему волшебнику, предстоит убить директора и получить Тёмную метку. — Может быть, всё-таки расскажешь, что происходит у тебя с отцом?       Пэнси выжидающе и грустно смотрела на него. Паркинсоны, как и Малфои, числились в рядах Пожирателей, но её семья была совсем другой. Отец Драко всегда хотел большего — больше денег, больше власти. Он змеёй извивался, чтобы стать правой рукой Тёмного Лорда, и при этом держал в кулаке Министерство магии. Драко не сомневался, что, если бы не предрассудки отца против магглов, он пробился бы и в немагическом мире.       Паркинсонов же Тёмный Лорд привлекал как харизматичный лидер, способный уверенно и авторитетно подтвердить их убеждение, что мир — чёрно-белая шахматная доска, где есть «мы» и «они», короли и пешки. При этом на месте Тома Риддла мог оказаться кто-нибудь другой — такой же безукоризненно одетый белый мужчина, убедительный оратор, цитирующий родовые книги, как католический священник Библию.       Таким был Волдеморт во время Первой магической войны, и таким он оставался в памяти магических масс, тех, кто боялся даже произнести его имя. Сейчас Том Риддл превратился в тень себя прежнего — он фактически восстал из мёртвых и потерял в схватке со смертью слишком многое. Впрочем, кто-то угадывал на его слабой плоти отпечаток едва ли не мученичества — спаситель чистокровных семей от маггловской скверны, готовый пожертвовать всем ради своего дела. Ждать от подданных уважения или страха? — этот макиавеллиевский вопрос никогда не тревожил Волдеморта. Для него все средства были одинаково хороши, и в этом как ни в чём другом он был похож на Люциуса Малфоя.       Чистокровных семей в Великобритании осталось совсем немного — уже не один десяток лет выходили статьи и книги с заголовками, вопиющими о «вымирании» и «вырождении». Паркинсоны ценили и лелеяли древние традиции и предрассудки. Они с нетерпением ждали продолжения рода в Пэнси и её сыновьях — конечно, сыновьях, и никак иначе. Имена будущих внуков, как и их жизненный путь, были продуманы до мелочей, а сама Пэнси засватана за Винсента Крэбба ещё до рождения (правда, девушку об этом пока не поставили в известность, так как ждали совершеннолетия, но делались многочисленные намёки, с годами всё более настойчивые и прямолинейные). А пока Паркинсоны закрывали глаза на то, что не все спутники Пэнси были чистокровными — перебесится, думали они, а вырастет — поймёт разницу между чистокровными семьями и выродками.       Словом, семьи Малфоев и Паркинсонов были (на взгляд тех, кто не принадлежал к узкому кругу приближённых Волдеморта) как две капли воды похожими друг на друга. Но из Драко готовили Пожирателя смерти, готового пожертвовать чем угодно на пути к власти и держаться за неё железной хваткой, из Пэнси же — прилежную хозяйку и мать многочисленного чистокровного потомства. Драко не знал, как рассказать подруге о поручении Тёмного Лорда. И стоит ли рассказывать вообще? Ведь это ничего не изменит. На самом деле, Драко попросту боялся ей открыться. Всего пару лет назад, кружась на рождественском балу во время Турнира трёх волшебников, они строили планы о фиктивном браке и свободной жизни вдали от жадных до контроля семей. Но с тех пор Драко связали по рукам и ногам угрозами и проклятьями. Он давно не был тем мальчишкой, с которым Пэнси когда-то подружилась. И каждый новый день с момента, когда ему было поручено убить Дамблдора, лишь отдалял Драко с Пэнси друг от друга.       У Драко осталось не так много ярких детских воспоминаний. Но он отчётливо помнил вечера, когда ждал возвращения матери после светских приёмов. Она, в отличие от отца, не аппарировала прямо в замок, а заглядывала с свой любимый парк за поместьем и неспешно прогуливалась среди розовых кустов и живых изгородей. Нарциссе всегда требовалось много времени наедине с собой, чтобы восстановить силы и спокойствие духа, в особенности после шумных многолюдных приёмов, но Драко тогда этого не понимал. Он просто хотел, чтобы матушка снова была рядом с ним, ведь по вечерам мир казался таким большим и опасным. И вот Драко, прибравшись в комнате и почистив зубы, чтобы порадовать маму, стоял в ночной рубашке, прислонившись ладошками к холодному стеклу, запотевшему от его дыхания, и ждал. Ему не терпелось выбежать к маме навстречу и раствориться её тёплых родных объятиях. Но каждый раз ожидание было отравлено страхом, что матушка не вернётся, что кто-нибудь другой завладеет её вниманием или она вовсе решит, что ей лучше быть одной, без Драко.       Это чувство покинутости и ненужности до сих пор преследовало Малфоя — порой ему казалось, что он давным-давно мёртв для собственной семьи, что его никогда не поймут и не примут. В детстве он верил, что от внимания и счастья мамы зависит вся его жизнь. И в чём-то Драко нашёл себе новую семью на слизерине, особенно в обществе Пэнси, но это не могло перечеркнуть детское полусознательное чувство покинутости, жажду близости.       И Драко прекрасно знал, что он стал семьёй для Пэнси точно так же, как она для него. Они принимали друг друга без вопросов и осуждения и зачастую понимали друг друга без слов. Но в те дни, когда поручения отца и собственные секреты висели на нём тяжёлым грузом, Драко казалось, что они с Пэнси бесконечно далеки друг от друга, а близость между ними невозможна. Как будто задание убить Дамблдора перечёркивало всё совместное прошлое. Малфой понимал, что, возможно, он излишне всё драматизирует и должен просто сделать шаг навстречу, чтобы почувствовать близость и поддержку подруги. Вот только он не был уверен, что достоин её внимания и сочувствия.       No man is an island entire of itself; — вспомнил Драко слова поэта. Напевные строчки всегда напоминали ему о матери, её мелодичном успокаивающем голосе, о мягких чертах любимого лица в тёплом сиянии свечи. Нарцисса часто читала ему перед сном, и если в детстве это было их ежевечерним ритуалом, то теперь мать позволяла себе читать ему, только когда Драко болел. Малфой дорожил этими моментами, но он также знал, что чувство безопасности и единения с миром, которое дарили поэзия и родной материнский голос, было мнимым. Его легко было разрушить — легче, чем неосторожным вздохом потушить свечу. И всё же — No man is an island entire of itself; every man is a piece of the continent, a part of the main;       Драко смертельно надоело одиночество, отчуждённость от семьи и друзей. Томление по чему-то тёплому и родному не покидало его, и он хотел бы открыться Пэнси, раз и навсегда пообещать, что у него больше никогда не будет от неё секретов. Драко хотел простоты и честности, чтобы совесть не мучила его за каждый следующий шаг. any man's death diminishes me, because I am involved in mankind. — Просто поговори со мной, Дрей. Хочешь, мы уйдём куда-нибудь, до первого занятия ещё полчаса. — Пэнси смотрела на него почти с мольбой.       Драко не мог продолжать врать ей или отмалчиваться. От него требовали невозможного, а время было на исходе. Он знал, что такое дружба — ненавязчивое, но щемяще-тёплое в своём постоянстве присутствие Пэнси и мелодичный голос Луны. Знал он и что такое любовь — мать, закрывающая синяки кружевами блуз, но вновь и вновь разрешающая Драко поступить наперекор отцу. Но если бросаться в пропасть — в любую из двух, к Дамблдору или Тёмному Лорду, Драко не имел права тащить Пэнси за собой. В отличие от него, подруга могла закончить школу и убежать от грязи и предрассудков, от татуировок на предплечьях и изуродованных тел в подземельях. And therefore never send to know for whom the bell tolls; it tolls for thee. — Оставь меня в покое! — прошептал он, борясь с подступающими слезами. — Иди к Нотту, или к Забини, или с кем ты решила играть в любовь на этот раз! — Слова, которые он бросал, почти не задумываясь, рикошетом ранили его самого. Горло сдавил неродившийся крик.       Не глядя на искривившееся от боли и изумления лицо Пэнси, Драко подскочил и едва ли не побежал прочь, минуя десятки лиц и не слыша утреннее щебетанье перед классными комнатами. Было нечем дышать; ворот рубашки сдавливал горло, а по грудной клетке разливался раскалённый металл. Малфой машинально влетел в туалет Миртл и едва не вздрогнул, когда вдруг наткнулся на собственное отражение в зеркале. — Я больше не могу. Не могу, — горячечно шептал он снова и снова, цепляясь за раковину, словно она была единственным, что не позволяло ему упасть. Слова после бесконечных повторений потеряли всякий смысл, но он продолжал машинально бормотать «не могу, не могу». Слёзы, копившиеся так долго, наконец прорвались наружу. Драко крепко зажмурился, но даже с закрытыми глазами не мог отделаться от лиц отца, матери, Тёмного Лорда, Снейпа, Пэнси, Луны, Поттера. Они мелькали перед ним, весёлые, печальные, утешающие, пугающие, и Драко не поспевал за этой головокружительной вереницей.       Драко нетвердо стоял на ногах, оглушённый собственными рыданиями, обессиленный и разбитый. Он не заметил, как дверь туалета распахнулась и тихо закрылась. Судорожно выдохнув, Драко с силой провел ладонями по закрытым векам, проморгался и уставился на своё отражение, но наткнулся на напряжённый взгляд до боли знакомых зелёных глаз. Драко едва не вскрикнул и отпрянул от зеркала. Не зная, куда себя деть, обернуться или закрыть лицо, он тяжело дышал, с трудом выдерживая на себе чужой взгляд. Гарри медленно шёл к нему. — Не смотри в меня, Поттер, — тихо, пересохшими губами прошептал Малфой.       Гарри застыл, как будто слова Драко выстроили перед ним ощутимую преграду. — Прости, я… — Гарри, отводя взгляд от Драко, нервно провёл рукой по волосам. — Я пойду.       Когда Гарри отвёл взгляд, на теле Малфоя перестала гореть точка, как от снайперского прицела, загоравшаяся каждый раз, когда Поттер обращал на него внимание. Поттер всё ещё медлил, а Драко судорожно соображал, не упускает ли он свой единственный шанс, и взвешивал, остались ли в нём силы побыть храбрым хоть однажды. В груди ныло, как будто с уходом Поттера в нём готова была разорваться невидимая струна.       Драко весь подобрался, как пловец перед прыжком в воду, и, найдя в себе последние крупицы храбрости, тихо сказал: — Смотри в меня, Поттер.       Как мольба и приглашение. Как ответ на незаданный вопрос. И Поттер обернулся с улыбкой, словно Драко вручил ему долгожданный подарок. — Луна сказала, мой взгляд тебя беспокоит, — осторожно начал он, снова подходя к Драко, медленно и бесшумно. — Волнует, может быть, — ответил Драко не думая. Его взгляд был всё ещё прикован к улыбке Поттера.       Оказалось, взгляд Поттера вовсе не жжёт, а греет. Окружив себя холодными стенами, Драко стал принимать любое тепло за обжигающий огонь.