Смотри в меня

I

— Ты можешь меня подстричь, пожалуйста? — Джинни просунула голову в окно и вытянула руку вперёд, улыбаясь и раскручивая на пальце ножницы.       Луна подняла голову от шитья и молча посмотрела на неё, ожидая объяснений. — Посмотрела сегодня утром в зеркало и поняла, что не хочу больше длинные волосы. Тебе они очень идут и Биллу тоже. А я не знаю, что с ними делать, — Джинни взъерошила волосы на затылке и разочарованно вздохнула, — и с каждым днём всё больше раздражаюсь. Ещё немного — и я отрезала бы их сама сегодня утром, но решила, что у тебя лучше получится. И я люблю, когда ты играешь с моими волосами, — мечтательно добавила она.       Луна улыбнулась подруге. Джинни стояла, облокотившись на подоконник, и с мольбой смотрела на неё. — Маме ты, конечно, об этом не сказала?       Джинни закатила глаза: — Ты же знаешь, она бы не разрешила. Едва сдерживается, чтобы не отрезать Биллу волосы во сне, и точно не захочет, чтобы её единственная дочь ходила с короткими волосами. Хотя сейчас есть проблемы и посерьёзнее, маму не переубедишь.       Луна со вздохом положила платье с незаконченной смёткой на стол, и Джинни, приняв это за согласие, забежала в дом с ножницами наперевес. — Может, сначала доделаешь платье? — предложила она. — Ничего страшного, садись у зеркала, а я схожу помою руки. Какую длину ты хочешь? — Думаю, по уши будет в самый раз.       В умелых руках Луны Джинни всегда чувствовала себя в безопасности. Даже стрижка в её исполнении походила на ритуал — Джинни завороженно смотрела на подругу, стараясь не вертеть головой, и в который раз едва могла поверить, что Луна, чудесная, неземная Луна была с ней. А Луна понимала, что, раз Джинни приняла решение, им некуда торопиться, поэтому неспешно работала, напевая себе под нос, и иногда ловила на себе в зеркале благодарные взгляды подруги. Через пару недель им снова предстояло возвращаться в школу, на пятый курс, но Джинни не хотела об этом вспоминать. В такие моменты ей хотелось, чтобы в мире были они одни — никакого Волдеморта, беззакония и смертей. Она понимала, что мечтать о подобном эгоистично и по-детски, но разрешила себе зажмуриться и не думать ни о чём, кроме Луны и её бережных прикосновениях. — Вашу семью очень любит солнце. У вас у всех такие чудесные рыжие волосы, — сказала Луна, перебирая огненные пряди.       Джинни открыла глаза и улыбнулась ей. — А тебя — луна. О-о-о, — протянула она, встрепенувшись, так что Луна убрала ножницы, чтобы случайно её не задеть, — так вот почему ты Луна?       Луна рассмеялась и нежно потрепала Джинни по голове. — Мы с папой знали, что это моя судьба. — Я очень тебя люблю, — с чувством сказала Джинни, оборачиваясь к ней. — И каждый день влюбляюсь сильнее. Так бывает? — Ещё бы, — улыбнулась Луна и поцеловала её в макушку. — Я тоже влюбляюсь в тебя каждый день.       Женственность для Джинни никогда не была связана с косметикой и нарядами. Перед её глазами с самого рождения был почти исключительно пример мамы. Наблюдая за ней, Джинни подмечала, что та во многом воспринимает себя в рамках общественных ролей — мать, жена, домохозяйка. В редкие свободные часы Молли Уизли подпевала сладкоголосой диве Селестине Уорбек или читала любовные романы, но никогда не позволяла себе отдаться этому целиком, потому что знала, что в любой момент кому-то в доме может понадобиться её внимание.       Джинни точно знала, что не хочет повторять судьбу матери. Она с раннего детства помогала маме по дому, но делала это без особого энтузиазма. В какой-то момент Джинни вдруг поняла, что мамина работа была вовсе не её «любимыми занятиями» и не «женской стихией», как любили говорить отец и братья, а утомительным ежедневным трудом, который никто по-настоящему не ценил. Молли никогда не жаловалась и почти не просила о помощи. А любовные романы, над которыми Джинни посмеивалась в детстве, были убежищем от ежедневной рутины; миром, где правили романтика и случай.       Луну Джинни встретила случайно во время одной из своих вечерних вылазок из дома, но про себя всегда думала, что это Луна её нашла. Когда в её жизни появилась Луна, Джинни увидела, что женственность может быть другой — связью со всем на планете, живительной силой, которая одаривает мир, но от этого не скудеет. Сама Луна говорила, что это не столько женственность, сколько просто любовь. — А может, ты и права, — пожимала Луна плечами. — Это ведь не делает меня женщиной, правда? Эта сила, она просто есть во мне. Но разве только женщины ощущают себя частью природы? А ведь раньше так и считали… — задумалась она. — Я читала, что раньше женщин считали существами от природы, а мужчин — ещё и разумными. Сейчас, наверное, до сих пор кто-то в это верит. Это связывали с менструацией и способностью вынашивать детей, — добавила она. — Якобы гормоны препятствуют тому, чтобы женщины размышляли о высоком. — Ну и чушь! — возмущалась Джинни. — Я не понимаю, как ты можешь читать такие ужасные вещи и не беситься! — Мне чаще бывает грустно, — тихо ответила Луна. — Но я знаю, что ты так не думаешь и папа тоже. А остальные… Во-первых, всех не переубедишь. Во-вторых, можно самой своей жизнью противостоять таким взглядам.       Луна была ведьмой в исконном значении этого слова: она знала названия всех растений и животных, их особенности и повадки, и делbлась ими с Джинни во время совместных прогулок по окрестным лесам и болотам. Казалось, природа чувствовала заботу Луны и откликалась на неё. У Луны был свой сад, где под её тёплыми ладонями распускались цветы и созревали плоды. При уходе за участком Луна пользовалась только ручным трудом и стихийной магией, потому что целенаправленно заставлять что-то расти казалось ей противным природе. У них с отцом в доме всегда было много животных — некоторых они находили больными в округе и выхаживали, других забирали из окрестных приютов. Когда Джинни спросила Луну, не жалко ли ей постоянно отпускать животных, которые больше не нуждаются в её заботе, та ответила, что необязательно жить вместе, чтобы помнить о добре, которое они сделали друг другу. В доме Лавгудов были рады любому нуждающемуся живому существу, и Джинни это во многом напоминало радушие собственной матери. — Кстати о моде, — сказала Луна во время очередной из лесных прогулок. — Ты знала, что слово «гламур» связано с колдовством? Папа рассказывал, что в Шотландии оно раньше обозначало магию или заклинание. — В таком случае ты самая гламурная из всех, кого я знаю, — ласково ответила Джинни. — И вовсе не Чарли, — игриво добавила она.       Луна рассмеялась в ответ — Джинни часто с восхищением рассказывала ей о старшем брате. Если Джинни и хотела быть похожей на кого-то из членов семьи, то точно на далёкого Чарли, ухаживавшего за драконами в заповеднике.       Женственность Луны была Джинни гораздо ближе, чем женственность матери, но и первую, и вторую она лишь наблюдала со стороны. При этом свой собственный путь казался ей непонятным и пугающим. Мама и Луна постоянно о ком-то заботились, а Джинни казалось, что она и за собой уследить не может, не говоря уже о других. Больше всего на свете она любила летать, но тренироваться как следует не получалось, ведь она жила в тени шести братьев, которые страстно (кроме, может быть, Перси) любили квиддич.       Джинни искала свой путь постепенно, мучительно, наощупь — и решение подстричь волосы оказалось одним из шагов в правильном направлении.

II

      Джинни научилась драться едва ли не раньше, чем говорить. С шестью старшими братьями иначе и быть не могло — казалось, все они смотрели на неё в упор, но видели кого-то другого. Маленькую сестрёнку, которая не стоит того, чтобы посвящать её в свои тайны. С ней то обращались как с хрустальной вазой — везде носили с собой, но не давали ни в чём участвовать, боясь навредить; то оставляли совсем одну, тяготясь её присутствием и вечными неудобными вопросами.       Умение драться выросло из нежелания закрывать глаза на несправедливость. Её слова в семье никогда не воспринимали всерьёз — и она нашла более действенный способ решения конфликтов. Братья не дрались по-настоящему, их редкие потасовки оборачивались разве что синяками. Джинни же сражалась изо всех сил, не чтобы причинить боль, но чтобы быть услышанной. Её отчаянные удары сначала привели семью в ужас. — Джинни, ты же девочка! — на все лады повторяли они заезженную фразу, но Джинни было уже не остановить. — Вы никогда не слушаете меня! — отчаянно кричала она в ответ. — Никогда не берёте с собой играть! Я больше не хочу быть девочкой, раз их никуда не берут!       Когда Джинни поняла, что всё-таки может заставить окружающих прислушиваться к себе, она решила, что будет использовать эту силу и для того, чтобы кричать за других. За тех, кто сам не мог или не хотел заявить о себе. Она чувствовала огромную нерастраченную силу, разгоревшуюся во время первой драки, и была готова снова идти в бой — за себя, за Луну, за всё, что было ей дорого. Сначала получалось неуклюже и невпопад, но Джинни лишь усмехалась самой себе и снова рвалась вперёд, училась подбирать слова и обращалась к книгам или к помощи Луны в поисках аргументов.       С Луной, в отличие от семьи, Джинни могла просто быть собой. Ничего не доказывать, не сжимать кулаки, ожидая очередную добродушную шпильку о влюблённости в Гарри, излишней эмоциональности или неряшливости. Семейная шутка о влюблённости в Гарри особенно досаждала Джинни. Когда она увидела его в первый раз, ей было всего десять, а Гарри казался кем-то далёким, нечеловеческим, как эльф или дракон, и разве это чувство можно принять за влюблённость? Впрочем, часто любые интересы девочек воспринимаются как влюблённости — квиддичные игроки, актёры, музыканты. Все хобби превращаются в репетиции перед встречей с принцем на белом коне. Джинни с этим мириться не собиралась.       Когда от едва сдерживаемой злости Джинни посуда на кухне стала разлетаться на мелкие кусочки, а свет тревожно мерцать, Луна взялась учить Джинни контролировать свою магию. Они сидели друг напротив друга под своей любимой яблоней недалеко от дома Луны, закрыв глаза и держась за руки. Джинни чувствовала, что с каждым глубоким вдохом ей становится чуточку легче. Луна помогала ей быть внимательнее к миру вокруг и своему месту в нём. Шорох травы, шелест листьев, жар солнца, прохладная влажная земля — Джинни училась видеть и чувствовать заново.       С Луной всегда дышалось легче, словно никакое зло не способно было до неё добраться, когда они были вместе. А умение драться Джинни ещё пригодилось, когда Луну начали задирать в школе.

III

      Одним из самых любимых мест Джинни и Луны было яблоневое дерево около дома Луны. Они украшали его лентами и хранили записки друг для друга между ветвями. Одним августовским вечером, когда воздух полнился свежим запахом яблок и стрёкотом кузнечиков, Джинни сидела, прислонившись к стволу, а Луна лежала головой у неё на животе. Луна умиротворённо напевала какую-то мелодию, а Джинни гладила её по волосам. — Давай сыграем в игру, — предложила Джинни, хитро улыбаясь.       Через несколько дней им предстояло возвращаться в Хогвартс на четвёртый курс, и хотя Джинни любила школу, ей не хватало таких долгих ленивых вечеров наедине с Луной. — В какую? — тихо спросила Луна, не поднимая головы с её живота. — Каждый раз, когда будет падать яблоко, ты разрешишь мне тебя поцеловать.       Луна рассмеялась и слегка приподнялась, чтобы посмотреть на Джинни. — А тебе для этого нужен какой-то знак свыше? — Скорее предлог, — пожала плечами Джинни. — Ну так что, как тебе моя идея? — Что, если вместо этого я захочу поцеловать тебя?       Джинни притворно задумалась. — Даже не знаю… Хотя кто я такая, чтобы тебе отказывать?

IV

      Луна с детства шила себе одежду сама. В доме Лавгудов практически всё необходимое для жизни делали собственными руками — выращивали овощи и фрукты, мастерили мебель, шили и вязали одежду. Ксенофилиус Лавгуд боялся отчуждения от природы и предостерегал Джинни и Луну, что, если миру и придёт конец, виной тому станет не тёмная магия, а люди с их потребительским отношением к планете. Когда дело касалось одежды, Луна чертила любые фасоны, которые приходили ей в голову, а отец неизменно поддерживал её идеи. Когда Джинни поняла, что все эти годы в школьной форме её смущал вовсе не тот факт, что одежда была с чужого плеча, она, как всегда, обратилась за помощью к подруге. — Я знаю, что это немного против правил, но… Ты не могла бы сшить мне брюки для школы? — Я знала, что ты об этом попросишь, — тепло улыбнулась Луна. — Кажется, я становлюсь твоей персональной стилисткой. — Что, думаешь сделать свои услуги платными? — полушутя спросила Джинни, но Луна в ответ покачала головой, размышляя. — Если бы можно было, я бы вообще не хотела зарабатывать деньги. Просто жила бы и помогала тем, кто в этом нуждается. — Я могу работать за нас двоих, — тут же предложила Джинни. — Если получится стать спортсменкой.       Увидев Джинни в брюках, пара девочек поинтересовались у неё, где она их достала — кто с вызовом, кто с надеждой. Так у Луны появилось ещё несколько клиенток, чему Джинни сначала была совсем не рада. — Ты всегда так рада всем помочь, но никто никогда не помогает тебе! Я знаю, что ты против драк и насилия, но почему ты просто не можешь им отказать? Иногда я боюсь, что ты дружишь со мной только потому, что я предложила это тогда, сто лет назад. Что ты могла бы найти себе девушку и получше. — Ты не веришь мне? — тихо ответила Луна, но Джинни подскочила, как от крика, и стала семенить туда-сюда по комнате, буравя взглядом в пол. — Дело не в этом!       Джинни остановилась, переводя дух, пока наконец не признала: — Да, ты права. Я просто боюсь тебя потерять. Боюсь, что ты поймешь, что от меня никакого толку. Только и умею, что отшвыривать людей, когда они говорят что-то, что мне не нравится. Ты буквально строишь мир вокруг себя. Когда ты рядом, всё оживает, — она обвела руками комнату, как будто и наличием этих незамысловатых столов и стульев мир был обязан Луне. — А я только разрушаю. Почему я всё разрушаю? — надтреснуто добавила она, с болью смотря на Луну. — Садись со мной.       Луна похлопала по полу рядом с собой. Дождавшись, пока Джинни успокоится и сядет рядом с ней, Луна продолжила: — Ты ничего не разрушаешь, Джинни. Ты отстаиваешь то, во что веришь, смело и страстно, и не боишься сопротивления и косых взглядов. Иногда я забываю, как важно бороться, — призналась она. — Ведь и мой папа тоже борец — он печатает свой журнал, где не боится говорить о том, во что верит. Он знает, что любые изменения к лучшему происходят в результате борьбы. Если бы не волшебники и волшебницы до нас, мы с тобой не могли бы и мечтать о женитьбе! Но я верю в мирное сопротивление, в ненасилие, в путь Мартина Лютера Кинга. Я верю в помощь животным и в собственный сад. У тебя иногда дело доходит до кулаков, но я знаю, ты не хочешь нанести людям вред, а просто пытаешься быть услышанной. — Луна вздохнула, а Джинни виновато опустила глаза. — Это сила, которая рождается в бессилии. И ты знаешь, что не можешь поменять их точку зрения, но драка с тобой заставляет их замолчать и хотя бы не наносить вред тем, кого они презирают. И посмотри на себя! — Луна нежно положила руки Джинни на плечи. — Ты всегда искренне ищешь свой путь, и я горжусь, что ты моя подруга, и очень ценю, что ты обращаешься ко мне, когда тебе нужна помощь. — Я очень люблю тебя, Луна, — растроганная Джинни со слезами обняла подругу.       Они долго сидели в уютном молчании, Луна медленно гладила Джинни по спине. Наконец Джинни тихо попросила: — Расскажешь мне историю? — Конечно. — Расскажи ещё раз, как вы с папой выбрали тебе имя, — шёпотом попросила Джинни.       Эту историю Джинни готова была слушать бесконечно. В ней не было ничего замысловатого, но, когда Луна делилась ею с Джинни своим тихим мелодичным голосом, Джинни казалось, что мама Луны ненадолго возвращается в этот мир. — Маму звали Sólbjört, что означает «солнечный свет». У мамы всегда была особая связь с природой. Эту любовь она старалась привить и мне. Она учила меня быть внимательной к миру вокруг и прислушиваться к нему, особенно когда становится тревожно или грустно. Мама часто рассказывала нам с папой истории о деревьях, вулканах, горах, светилах. Папа, когда слушал её, просто лучился от счастья — я так и помню их, рука в руке, и казалось, что в мире не может случиться ничего плохого. Про луну мама говорила: «Мы видим луну, только потому что её освещает солнце. Но как величественна и прекрасна она по ночам! И сколько вещей на нашей планете зависят от луны: приливы и отливы, положение земной оси, затмения. Все мы обязаны своим рождением кому-то другому, но это не делает нас менее значимыми». И вот я — Lúna, обязанная своим рождением солнечному свету.       Какое-то время они сидели в молчании, чтя память Сольбьёрт. — А какое исландское имя ты бы выбрала мне? — подала голос Джинни. — Sigríður, — мгновенно отозвалась Луна, поглаживая подругу по голове, — потому что ты храбрая и добрая. А я бы звала тебя Fríða. — Что это значит?       Но Луна лишь продолжала успокаивающе перебирать её короткие огненные пряди.       Тем вечером, найдя в библиотеке исландско-английский словарь, Джинни узнала, что Фрида означает «возлюбленная». И она поняла, что имя может быть признанием в любви, ведь имена, которые Луна дала себе и Джинни, служили символами её преданности тем, кто был ей дорог.

V

      Они лежали на матрасе в комнате Луны знойным летом перед шестым курсом. Густой воздух был пропитан медовым солнечным светом. Джинни, приподняв рубашку Луны, осыпала бесчисленными поцелуями её живот, пока та рассказывала ей об одной из статей в отцовском журнале. Луна замолчала, выгибаясь на матрасе и часто дыша, нашла ладони Джинни и переплела их со своими. Джинни провела языком дорожку вдоль её живота и приподнялась на локтях, откидывая короткие пряди со лба. — И что же в итоге решили эти анархисты? — спросила она с невинным видом. — Не мучай меня, дорогая. Какие могут быть анархисты, когда у меня есть ты?       Джинни тихо рассмеялась. Об этой статье они ещё успеют поговорить, и не раз, а сейчас ей хотелось летней беззаботности наедине с той, кто был ей дороже всего на свете. — Какие-какие, ирландские, сама же говоришь. — Джинни чмокнула Луну в нос. — Но раз уж ты настаиваешь… — Пожалуйста, милая, — тихо проговорила Луна, нежно обхватывая улыбающееся лицо Джинни. — Люби меня.       Джинни прижалась к ней, находя её губы своими. — Для тебя что угодно, моя Фрида.