Смотри в меня

      Гарри наконец был по-настоящему рядом, не как соперник по дуэли или квиддичному матчу, а как возможный союзник в попытке выбраться из ада, созданного Тёмным Лордом. Гарри предлагал свою помощь, но у Драко не было причин ему доверять. Малфой помнил, как на четвёртом курсе участникам Турнира трёх волшебников нужно было спасать своих близких из мутных озёрных глубин. Рассчитывать на то, что теперь Поттер спасёт его, было бы безответственно и глупо. Но раньше Драко думал, что сумеет дышать под водой, сможет переждать весь ужас, готовый вот-вот обрушиться на волшебников и волшебниц по вине Тёмного Лорда (или по своей собственной?). Вот только письмо отца показало ему, что кислород на исходе.       Шагнуть навстречу Гарри значило сделать отчаянный прыжок веры в момент, когда на то, чтобы нести бремя воли Тёмного Лорда, не осталось сил. Возможно, это чувство испытывают все, когда открываются кому-то новому. Прыжок веры и надежда на то, что, даже если тебя не поймают, вы шагнёте в неизвестное вместе. Может быть, для Драко пришло время довериться кому-то, кто по-настоящему мог бы его понять. Уже шестой год они с Гарри ходили по кругу, не выпуская друг друга из вида, а это чего-то да стоит. — Почему я должен доверять тебе, Поттер? — В словах Драко было больше мольбы, чем вызова.       Драко раньше казалось, что он беспомощен перед Гарри — не способен ни сделать шаг навстречу, ни по-настоящему оттолкнуть его. Но теперь, глядя на Поттера, Малфой понимал, что в этой уязвимости своя сила. Человечность, в которой он привык себе отказывать. — Потому что ты хочешь мне довериться, — ответил Гарри, открыто глядя на Драко. Он подошёл совсем близко к Малфою и развёл руки в стороны, как будто показывая, что ему нечего скрывать.       Драко покачал головой, не отвергая слова Гарри, но обдумывая своё положение. Он снова почувствовал себя обнажённым под взглядом Поттера, и захотелось прикрыться и в то же время распахнуться ему навстречу. Прикоснуться, как давно мечталось.       А ведь Гарри вполне мог действовать по чьим-то указаниям. Он всегда ждал от Драко худшего, и, раз в этот раз его подозрения оказались правдивы, мог выведать всё, что нужно, и уйти, оставив Малфоя разбираться с последствиями. Но Драко был не настолько важной фигурой, чтобы его допрос мог как-то помочь противникам Тёмного Лорда. На его глазах творилась чёрная магия и проводились пытки, но о конкретных планах Тёмного Лорда он ничего не знал.       Пока Драко мучительно копался в себе, пытаясь принять решение, Гарри подошёл к нему почти вплотную и осторожно протянул руку, как будто приглашая Малфоя на танец. — Можно?       Драко едва заметно кивнул, и Гарри неспешно взял его ладони в свои. Поттер смотрел на него с теплотой и без малейшей неприязни, к чему Драко был совсем не готов. После намёков Луны он строил планы разговоров с Гарри, но даже в самых смелых мечтах вымаливал у Поттера возможность его выслушать, пытался заслужить право голоса. Драко давно усвоил, что у всего есть цена, тем более у самых сокровенных желаний. Он по-прежнему загнанно дышал, онемевшие ладони казались чужими в горячих руках Поттера. — Когда шёл за тобой, думал, дело дойдёт до драки, — признался Гарри, слегка сжимая его ладони в своих, но не отпуская. — Раньше ты всегда был рядом, сыпал едкими комментариями и пытался вывести меня из себя. Но в этом году всё время убегаешь. Хотел догнать тебя и встряхнуть хорошенько. — Хотел ударить? — В голосе Драко снова зазвенел вызов, и Гарри усмехнулся. — Хотел прикоснуться. — Тогда коснись меня, Поттер, — прошептал Драко, не сводя с Гарри глаз, как будто боялся, что Поттер исчезнет или рассмеётся ему в лицо, ведь разве мог он спокойно разговаривать с без пяти минут Пожирателем смерти?       Драко понимал, что в отношениях с Гарри никогда не придерживался золотой середины — его заносило то в отчаянные мечты о близости, то в яростную озлобленность при любом упоминании о Поттере. Хотел удивить, задеть, чтобы быть всегда у Гарри на виду, если не лучшим другом, то хоть заклятым врагом. Теперь впервые за шесть лет у него появилась возможность выстроить отношения на настоящем общении, а не собственных фантазиях и обидах. Это было гораздо страшнее, чем привычные попытки спрятаться за маской высокомерия и враждебности. Но упустить свой шанс Драко просто не мог.       Он очень ценил хрупкие мгновения наедине с Поттером. После первой улыбки и первой встречи были другие, тайные, в пустых коридорах и закрытых классных комнатах. Та встреча в туалете Миртл была скорее энергетическим обменом, чем полноценным разговором; скорее признанием и обещанием, чем прощением. Но оказалось, что и по-настоящему разговаривать, без ревности или желания задеть побольнее, они тоже могли. Доверие приходило постепенно, с каждым взглядом и касанием. Это было похоже на танец — говорить, не обходя болезненные темы, но учась касаться их бережнее. Драко по-прежнему во многом прятал признания под слоями иронии, но в его словах больше не было яда, и Гарри, вместо того чтобы раздражаться, только улыбался, ведь это значило, что Драко снова становился собой — разговорчивым и жаждущим внимания.       Малфой пообещал себе быть по возможности честным с Гарри. Он признался, что все эти годы его злость к Гарри была защитной реакцией на живой интерес, который он тщетно пытался подавить или перевести в другое русло. Драко также решился рассказать, что Тёмный Лорд поручил ему убить Дамблдора. Пусть от его отчаянных планов никто не пострадал, умолчать об этом задании Малфой не мог. Драко было совестно, что о его тайне первым узнал Поттер, а не Пэнси, но он убеждал себя, что обязан быть честным с Гарри, если хочет сблизиться с ним. К тому же, ему отчего-то казалось, что именно Гарри сможет его понять. — Спасибо, Драко. — За что? — За то, что решил довериться мне.       Драко молча кивнул. — Я согласен, что важно быть честным, от начала и до конца. Предлагаю не думать про наши старые перепалки. Мне кажется, мы оба делали то, чего от нас ожидали. Ты вел себя так, как тебя воспитывал отец. А я… Меня, кстати, распределяющая шляпа тоже хотела отправить на слизерин. — Драко недоверчиво поднял брови. — Да-да, — рассмеялся Гарри. — Как я тогда разозлился! Я же думал, что на слизерине учатся одни злодеи.       Драко кивнул, поджав губы. Он слышал подобные обвинения сотни раз и привык не обращать на них внимания, а теперь задумался: не начали ли слизеринцы строить вокруг себя стены тогда, сразу после распределения? Когда поняли, что почти никто с других факультетов с ними общаться не будет? А многие, как Драко и Пэнси, раньше фактически не видели других детей, потому что их воспитывали и обучали дома. К тому же, родители тщательно следили за их кругом общения, чтобы дети не попали под нежелательное влияние. Как рады были Драко и Пэнси поступить в школу и увидеть ребят со всей страны! И как быстро поняли, что за принадлежность к факультету, к этой второй семье, придётся платить. — Я почти ничего о вас не знал. И не только а вас, а о магическом мире вообще. Даже не знал, что такое быть волшебником! Я всю жизнь провёл с магглами, — продолжал Гарри. — И тогда, на первом курсе, мне хотелось стать самым храбрым и бесшабашным, просто чтобы доказать кому-то (или этой самой шляпе, будь она неладна), что я достоин гриффиндора. А ещё я просто был рад, что меня наконец где-то принимают, что я не какая-то ошибка природы. Хотел быть полезным, наверное. Распределение дало мне цель… всё как будто сложилось само собой. — Слизеринцев распределение изолирует, — задумчиво ответил Драко. — Мы с самого начала учились держаться друг за друга. Понимали, что есть мы — и все остальные. Это потом стало ясно, что межфакультетская дружба — не такая уж и редкость даже для слизеринцев. Сначала мы все чувствовали, как будто у нас что-то отняли, — Драко нахмурился. — И тогда попытались перевернуть всё с ног на голову и превратить это в преимущество: нас ненавидят, потому что завидуют, а значит, надо поддерживать имидж и везде быть первыми. Замкнутый круг — нас ненавидят, потому что мы высокомерные расисты, а высокомерны мы, потому что нас ненавидят. Не знаю, с чего это началось. С Салазара Слизерина? — Всегда так, да? — Гарри лукаво посмотрел на Драко. — Всюду какие-то ненужные распределения, от которых только хуже.       Драко усмехнулся и покачал головой, бросив на Гарри быстрый смущённый взгляд. — Антиправительственные речи под прикрытием размышлений о факультетах, Поттер? Философ из тебя так себе, не обольщайся. — Да ну тебя, Малфой, больше ни слова не скажу, — притворно насупился Гарри, скрестив руки на груди. — К чему я это всё вёл… — задумчиво добавил он, подбирая слова, и энергично продолжил: — Ты не имел особого выбора. Но ты теперь дружишь с Луной и Миртл, Драко! Если честно, я их очень долго сторонился, потому что считал… себе на уме, — Гарри виновато пожал плечами. — Хотя кому как не мне понимать, что разговоры о «нормальности» — полная чушь. Меня самого всё детство презирали родственники из-за моей «ненормальности».       Драко смутился и, меняя тему, спросил, почему Гарри вдруг решил заговорить с ним тогда, в первый раз, в туалете Миртл. Поттер, нахмурившись, ответил, что накануне встречался с Дамблдором, и директор подтвердил его опасения, что время на исходе. Гарри решил воспользоваться последним шансом… — Спасти меня? — насмешливо закончил за него Драко в попытке жалить скорее самого себя, чем Поттера. Он снова вспомнил о Турнире трёх волшебников. Возможно ли на самом деле кого-то спасти? Пэнси, мать? Себя?.. И в этом ли смысл? — Узнать тебя, — твёрдо ответил Гарри, и Малфой слегка улыбнулся, но продолжил: — Это ты хорошо придумал — подождать, пока я едва не свихнусь, Поттер, — иронично похвалил он, скрестив руки на груди. Язвить Гарри было привычнее, чем разговаривать откровенно. Это отвлекало и разряжало обстановку. — Иначе я бы тебя и близко к себе не подпустил. А теперь, как видишь, начал разгуливать на пару с Лавгуд, а потом и общаться с тобой. — Брось, мы тебе нравимся, — улыбнулся Гарри, игриво толкая его плечом.       Драко слегка улыбнулся, благодарный, что Поттер не принимает его язвительность всерьёз. Малфой видел в этом зачатки взаимопонимания, но обещал себе, что научится реагировать на искренность иначе. Он был убеждён, что Поттер заслуживает гораздо большего, чем сам пока может ему предложить. — Не исключено, что вы мне не неприятны, — сдержанно признал он. Гарри рассмеялся на изобилие отрицаний: — То-то же! Не буду спорить, а то, не дай Мерлин, не станешь больше со мной разговаривать, — беззлобно поддразнил он.       Драко заново учился доверять людям, и наедине с Гарри, как и с Луной, чувствовал себя на удивление спокойно и безопасно. Возможно, потому, что Поттер за годы взаимной вражды успел узнать его с самых неприятных сторон, но несмотря на это оставался понимающим и открытым. Если бы Драко спросили, что ему нравится в Гарри больше всего, он назвал бы лояльность, обострённое чувство справедливости и частые проявления нежности (и, может быть, вполголоса признался бы в том, что не вполне равнодушен к его непослушным волосам и слизерински-зелёным глазам). Гарри же прямо сказал, что его восхищают сдержанность и трудолюбие Драко, его храбрость и способность сопротивляться воле отца, но Малфоя это не слишком убедило. — И конечно же, я сражён твоим безупречным чувством стиля, — добавил Гарри, и Драко рассмеялся, подчёркнуто тщательно стряхивая с мантии несуществующие пылинки.       Однажды Драко признался ему в своей вечной зависти, которая порой мешала видеть в Золотом мальчике обычного человека. Когда удивлённый Гарри напомнил ему о своём детстве в чулане и многочисленных лишениях, Драко покачал головой: — Я имею в виду, тебя безоговорочно любили, — объяснил он. — Родители отдали за тебя жизнь. Преподаватели смотрят на все твои нарушения правил сквозь пальцы. Да, не все и не всегда, но всем вообще нравиться невозможно. Наверное, я завидовал этому. А ещё тому, что, как я думал, тебе всё легко давалось. — И так же легко от меня уходило, — парировал Гарри. — Знаю, — ответил Драко. — Теперь знаю. Я ведь завидовал не тебе, не совсем тебе, а тому, каким хотел тебя видеть. Было удобно представлять себе, что ты — моя полная противоположность, а жизнь у тебя лёгкая и счастливая. А иначе как мне было тебя ненавидеть? — иронично продолжил Малфой, и Гарри приобнял его, невесомо целуя в висок. — Спасибо, что дал мне шанс и согласился узнать меня настоящего, — тихо сказал он. Драко от этих откровенных разговоров и нежности Поттера готов был расплакаться или невпопад признаться ему в любви (вот она, хвалёная сдержанность), но лишь прошептал едва слышное «спасибо» и приобнял Гарри за талию.       А злость и зависть — это напускное, думал Драко, ведь в ненависть с Поттером он начал играть не сразу. На самом деле, его с самой первой встречи в мастерской Мадам Малкин просто тянуло к Гарри, вот и всё. Этому можно было найти множество объяснений, но в моменты близости в голову приходило лишь то, что словами не выскажешь. Как Гарри улыбался — открыто и светло, каждой чёрточкой лица. Как активно жестикулировал, вовлекаясь в разговор целиком. Тембр его голоса. Как он, казалось, во всём был равен самому себе. Цельность, вспомнил Драко. Поттер, Поттер, Поттер… Ну как тут не влюбиться?       Взгляд Гарри грел, даже когда они виделись на занятиях или в школьных коридорах, где не должны были показывать вида, что оставили враждебность позади. Что-то неуловимо изменилось в глазах Гарри после того первого разговора. А может быть, изменился сам Драко.       Сначала Малфою с трудом верилось, что Гарри может ему симпатизировать. Он знал, что вкусы у всех разные, а значит, кому-то наверняка по душе трусливые засранцы с синяками под глазами. Но было сложно поверить, что кому бы то ни было — тем более Поттеру — он мог по-настоящему нравиться. В какие-то дни отвращение при одном взгляде на себя было почти невыносимым, в другие это чувство исчезало без следа. Дело было не в том, что Драко не нравилась в себе какая-то конкретная черта или привычка — он просто был убеждён, что отвратителен от и до и никакие условно «хорошие» поступки не способны этого перекрыть. Он вспоминал об отце, о Тёмном Лорде и порой чувствовал, что запятнан навсегда, что не имеет права встречаться с людьми глазами, потому что тогда они увидят, каков он на самом деле, и отшатнутся. С самим Гарри заговаривать на эту тему было бесполезно, потому что тот начал бы переубеждать Малфоя, а это ни к чему бы не привело.       Поэтому, когда Поттер впервые поцеловал его одним вечером в тёмном пустом кабинете, Малфой старался ни о чем не думать, кроме ощущения тёплых губ Поттера на своих и его мягких, но уверенных руках на талии. Вспоминая наставления Пэнси, Драко убеждал себя, что Гарри сам выбрал его, и отталкивать его просто потому, что Малфой считал себя недостаточно хорошим, значило отказывать Гарри в собственном выборе. — Прекращай думать, Драко, — Гарри нежно потёрся носом о его щёку. Он снял очки, и теперь его лицо казалось другим, более уязвимым и открытым. — Я здесь, ты здесь. Может получиться что-то хорошее.       Поттер был по-поттеровски тёплым и близким, он смотрел на Драко с нежностью и едва ли не отчаянием, не выпуская из объятий, а Драко больше всего на свете хотел остановить время, чтобы Гарри всё так же целовал его и шептал глупости и им никуда не нужно было идти.       После этого поцелуя неуверенность Драко в себе и страх потерять связь с Гарри слегка отступили. Остались тепло и желание видеть Поттера как можно чаще, разговаривать, касаться. Осталась открытость Гарри, которая располагала к взаимности. Поттера в его жизни всегда было чересчур много и болезненно мало. Драко хотелось отбросить все сомнения и не думать о будущем, но он понимал, что нужно как можно скорее поговорить с Дамблдором начистоту и понять, как двигаться дальше.       Гарри не выстраивал между ними иерархии, не кичился своей праведностью. С каждой новой встречей вместо образа Поттера, который Драко за многие годы выстроил в своей голове, вырисовывался настоящий Гарри, весёлый и задумчивый, храбрый и стеснительный. Раньше Малфою казалось, что детство, проведённое с тираничными родственниками, не коснулось Поттера. На самом деле, хоть судьбы Гарри и Драко были совсем разными, их детские шрамы оказались на удивление схожими. Им обоим не хватало тепла и принятия, уютного соприсутствия и поддержки. Когда однажды Драко в порыве храбрости признался Гарри, что ему очень нравится, как часто Гарри его касается, тот ответил, что ему очень важно показывать симпатию тем, кто ему дорог. До знакомства с Гермионой Поттер не догадывался, насколько ему раньше не хватало прикосновений. Первое объятие подруги он помнил до сих пор — и это воспоминание было таким же счастливым, как и внезапное осознание, что он волшебник. — Конечно, это нравится не всем, — добавил Гарри. — Рон, например… — Он замялся, и Драко мгновенно насторожился. — В общем, он считает, что это… — Слишком по-гейски? — догадался Драко. Гарри кивнул, нахмурившись, а потом добавил: — Гермиона пытается его перевоспитать, конечно, но Рон упрямый. В этом они с Гермионой друг друга стоят. Да и я, в общем-то… Короче, — перебил себя Гарри, махнув рукой, — Рон обниматься не любит.       Драко привлёк его к себе. Он решил разрядить обстановку и игриво прошептал, как будто делился чем-то секретным: — Видишь, как тебе повезло со мной, Поттер. Даже твои гейские прикосновения не способны отвратить меня от наших платонических отношений.       Гарри рассмеялся, и Драко удовлетворённо положил голову ему на плечо. — Тот самый Платон, что воспевал любовь к мальчикам? — хитро спросил Гарри. — Не ожидал от тебя таких познаний в истории и философии. — Это всё Гермиона, — признался Гарри. — Один из её аргументов Рону в пользу того, что мы вполне себе полноценные люди. Платон, Микеланджело, да Винчи…       Драко хмыкнул: — Думаю, Уизли её книжные примеры не сильно впечатлили. Зато впечатлили тебя, так что Грейнджер не зря старалась.       Гарри часто заговаривал о будущем, но Драко напоминал ему, что никакое будущее ему не светит — ни если он останется с отцом, ни если порвёт с ним. Поттер считал, что Драко нужно открыться Дамблдору. Однажды Малфой высказал Гарри свои сомнения насчёт авторитета директора. — Я согласен, что нужно ему открыться. Других вариантов у меня, видимо, нет. Но я не понимаю, почему ты доверяешь ему. Он совсем не умеет управлять и выбирать людей. Вспомни Квиррелла. Муди! — Драко поморщился. — Готов признать, что и из Снейпа учитель… сомнительный. — Да ну? — усмехнулся Гарри. — А вообще сейчас вопрос не в его способностях как директора. Он знает о Волдеморте то, что тебе и не снилось. И именно он должен был стать твоей жертвой, так? — При слове «жертва» Драко поморщился. — Вполне логично спросить у него, как этого избежать.       Отношения Гарри и Драко приходилось держать в тайне — Люциус и так слишком много узнал о чувствах Драко благодаря легилименции. Но они рассказали друзьям — Пэнси, Луне, Элизабет и Гермионе. Гарри решил, что может открыться Гермионе, потому что знал, что во время занятий в библиотеке она начала общаться с Пэнси. Правда, когда Гарри прямо спросил подругу, что она думает о Паркинсон, Гермиона смутилась и пробормотала что-то вроде «ничего не думаю» и «я вообще-то занимаюсь, Гарри». Гарри пообещал, что не будет давить на неё, если она не готова об этом говорить.       Тем не менее (как Гарри рассказывал Драко), сначала Гермиона скептически отнеслась к его признанию — её возмущала принадлежность Драко к слизерину. Гарри нахмурился, сдерживаясь, чтобы не нагрубить ей и не напомнить о её собственном общении с Паркинсон, когда на помощь пришла Джинни. Она, не церемонясь, ехидно ввернула, что сама Грейнджер в последнее время не больно-то сторонится слизеринцев. — Правда, Гермиона, если ты отказываешь в чём-то себе — это твоё личное дело, но почему другие должны страдать от того, что тебе хочется видеть в каждом слизеринце чуть ли не Того-кого-нельзя-называть во плоти? — Джинни, тебя это вообще не касается! — вспыхнула Гермиона. Джинни смотрела на неё с вызовом, но без злобы. — А вот и касается, — отрезала она. — Гарри, видимо, боится тебя ранить, поэтому ничего не говорит.       Гарри стоял, закусив губу. Он хотел было что-то добавить, но не стал — ему казалось неправильным встревать в спор. Разгоряченная Джинни едва не лучилась от переполнявшей её энергии — Гарри почти забыл, как она любит вести споры. Сам он часто не знал, как подступиться к Гермионе, когда чувствовал, что она не права. — Но я-то молчать не буду, — пылко продолжила Джинни. — Ты постоянно поливаешь слизеринцев грязью, хотя они давно переросли свои детские предрассудки. Да, не все, — примирительно сказала она, когда Гермиона недоверчиво вскинула на неё глаза. — А на гриффиндоре, по-твоему, все белые и пушистые? Гермиона, мне кажется, ты сама знаешь, как тебе поступить. И Драко тут совсем ни при чём. Кстати, мы с ним сегодня уже поговорили, — Джинни с улыбкой повернулась к Гарри, и он благодарно кивнул.       Гермиона извинилась и призналась, что ещё не разобралась в себе. Она выглядела испуганной и пристыженной, как будто Джинни застала её на месте преступления. Когда Джинни убежала в библиотеку, Гарри мягко напомнил Гермионе, что он очень любит её и всегда готов выслушать. Гермиона обняла его и ответила: — Сама не знаю, что со мной такое. Я на самом деле рада за тебя, Гарри. Если ты веришь Малфою, значит, у тебя есть на это причины. А Джинни права, — тихо признала она. — Иногда всем нам нужна встряска от Джинни, — ответил Гарри, успокаивающе поглаживая её по спине. Гермиона благодарно улыбнулась.       Тем утром в коридоре Драко рассказал Луне и Джинни, что они с Гарри смогли честно поговорить и признаться друг другу в симпатии. Луна радостно закивала и тепло обняла Малфоя, а Джинни подмигнула ему и ответила, что друзья Луны — её друзья, ведь Луна никогда не ошибается в людях. — Не каждый осмелился бы дать отпор обидчикам Луны, — отметила Джинни. — Боятся, что их самих в чём-нибудь заподозрят, видимо, — хмыкнула она, но потом обернулась к Луне: — Зря я это сказала, да?       Луна лишь покачала головой. Её взгляд, казалось, говорил: «Зря, конечно, но что же с тобой поделать?»       С тех пор Луна часто передавала Драко записки от Гарри, когда разговаривала с ним во время перемен. Иногда в них были время и место встречи, иногда комплименты или замечания обо всём и ни о чём. С этими записками Драко чувствовал, что Поттер рядом, даже когда они не могли быть вместе. Сам Малфой отвечал как мог:       Поттер, научись, наконец, укладывать волосы. Это просто возмутительно. Я смотрел на них всё Зельеварение и почти прослушал объяснения Слагхорна, и это при том, что Зелья — мой любимый предмет.       Они встречались гораздо реже, чем хотелось бы, во многом потому, что вечерами Гарри часто пропадал у Дамблдора. Он не рассказывал, чем они занимались, но обещал, что Драко всё узнает, если согласится сам поговорить с директором.       Однажды вечером, когда Гарри в очередной раз ушёл к Дамблдору («Я почти начинаю ревновать, Поттер,» — вздохнул Малфой, отпуская его), Драко предложил Луне навестить Миртл, и та с радостью согласилась. — Сегодня как раз самый подходящий день, — таинственно прошептала ему Луна, беря его за руку. — Вот увидишь, случится что-нибудь чудесное.       Драко только пожал плечами и распахнул дверь туалета. — Ты знаешь, я люблю обижаться и долго жаловаться, что ты редко ко мне заходишь, — сказала Элизабет, увидев Драко, — но в этот раз не буду. Что-то мне подсказывает, что у тебя всё стало налаживаться. — Она хитро посмотрела на Малфоя из-под толстых стёкол очков. — Я очень рада. Пока ты жив, нужно уметь быть счастливым, а то застрянешь, как я.       Элизабет обвела комнату хмурым взглядом. — Но ведь ты не обязана здесь всё время находиться! — нахмурился Драко. — Ты можешь общаться с другими призраками или учениками. — Вот уж спасибо! — Миртл скрестила руки на груди и недоверчиво посмотрела на Драко. — Насмешек мне хватило и при жизни, а за пятьдесят лет люди совсем не изменились. — Я показала бы тебе свои выкройки, — мягко предложила Луна, — и любимые растения на школьном дворе. Может быть, ты нашла бы ещё друзей. Не тех, кто приходит сюда от отчаяния, а тех, с кем тебе просто хорошо.       Драко перевёл взгляд на Луну. Он с болью осознал, что к Элизабет действительно все приходили практически исключительно от отчаяния — Поттер с Оборотным зельем, Луна в попытке уйти от обидчиц и Драко с желанием сбежать от ответственности. Может быть, были и другие люди, о которых он не знал. Эта комната словно губка впитывала самые негативные эмоции. Каково было жить здесь день за днём, при жизни и после смерти?       После некоторых колебаний Миртл согласилась выйти из замка. Уже смеркалось, а школьный двор почти опустел. Сначала Элизабет боялась, что ничего не выйдет — замок, где она умерла, будет цепко держать её в своём гравитационном кругу, или Пивз решит выкинуть одну из своих мерзких шуточек. Но она вылетела во двор, не встретив никакого сопротивления, и увидела, что за полвека мало что изменилось. Было заметно, что Элизабет непривычно и слегка неуютно находиться на улице впервые за столько лет, но она всё равно поблагодарила Драко и Луну. — Я не почувствовала себя живой, но мир как будто стал ближе, — сказала она, ощупывая воздух вокруг себя. — Его по-прежнему нельзя коснуться, зато можно смотреть и слушать. — Элизабет обернулась на замок и покачала головой. — Как будто я не обязана быть привязана к месту своей смерти и могу двигаться дальше. Давно пора, да? Раз уж я всё ещё здесь. Мне казалось, что, раз я стала призраком, я заслужила оставаться в том туалете. Не смогла себя защитить, не смогла даже умереть нормально. Но раз у меня появилось всё это время, можно использовать его на что-то большее, чем бесконечные жалобы.             Драко тоже был готов использовать то немногое время, которое у него осталось в учебном году, на что-то большее, чем короткие тайные встречи с Поттером и разговоры, которые всё время возвращались к Дамблдору.       Гарри расслабленно сидел на задней парте в пустом кабинете. Драко запечатал дверь заклинанием и подошел к нему. — В жизни я почти ни во что не верил, Поттер, — сказал он, осторожно кладя руки Гарри на бёдра. — Когда я был маленьким, верил в отца… Потому что в него верила матушка — или убедительно делала вид, что верит. — Драко насупился и решительно качнул головой, а потом продолжил, тише и мягче: — Но я верю в твою улыбку. — Гарри подбадривающе кивнул и слегка улыбнулся. — Верю в то, что Пэнси и Грейнджер будут вместе. Я не верю в то, что мать спасётся, — вдруг признался он, хмурясь. — Если бы я мог поговорить с ней наедине… — Может, попросить Дамблдора подключить вас к каминной сети? — предложил Гарри, накрывая его ладони на бёдрах своими. — Ты можешь заранее написать ей письмо и договориться о встрече. — Значит, пришло время выложить всё Дамблдору, — Драко поморщился, опуская взгляд. — У нас всё получится, вот увидишь, — убеждённо ответил Гарри, мягко целуя его.