Смотри в меня

      Дамблдор сразу подчеркнул, насколько важно, чтобы Драко и Гарри научились защищаться от вторжения в своё сознание, в особенности после того, что он им сообщил про Волдеморта. Снейп, со своими познаниями в тёмной магии и статусом двойного агента, был идеальным кандидатом на роль наставника. Гарри, как оказалось, уже посещал индивидуальные занятия с ним, а теперь настал черёд Драко. — Я поговорил с профессором Снейпом, — объяснил Дамблдор. — Ему известно, что ваш опыт с легилименцией до сих пор был травматичным. Он постарается… оставаться профессионалом. — Спасибо, профессор, — Драко оставалось лишь согласиться. Наученный горьким опытом, он знал, что, если имеешь дело с Тёмным Лордом, дополнительная защита никогда не помешает. Возможно, Снейп вооружит его новыми методами окклюменции, которые неизвестны Люциусу.       Сложно было представить Снейпа профессионалом, но на особое обращение Драко и не рассчитывал. Гарри делился, что его на сеансах спасала исключительно собственная дерзость, но Драко считал низостью дерзить человеку, который ценой собственной жизни поклялся вместо него пойти на убийство. Раньше Малфой думал, что относительно хорошо знает Снейпа, — тот был частым гостем в родовом поместье, и Драко познакомился с ним задолго до поступления в школу. Но теперь, когда оказалось, что профессор на протяжении многих лет был двойным агентом, Драко вряд ли мог считать его другом семьи. Не сказать чтобы он когда-то доверял профессору (некоторые уроки отца Малфой в своё время усвоил слишком хорошо), но то, что Снейп годами обводил Тёмного Лорда и Пожирателей смерти вокруг пальца, попросту не укладывалось в голове. При этом Снейп всегда знал себе цену. Не был раболепным, как Петтигрю, бессловесным, как Паркинсоны, или увёртливым, как отец. Драко не понимал, к чему профессору эта двойная игра. Может быть, он искренне верил в равенство чистокровных и магглорождённых волшебников и волшебниц и ждал поражения Тёмного Лорда? Даже если так, ему мастерски удавалось это скрывать.       Перед первым же занятием Снейп дал Драко понять, что ни о каком сближении между ними не может быть и речи. Он с порога начал упрекать Малфоя в том, что тот «сдался» Золотому мальчику, этому «ничтожеству, несправедливо обласканному вниманием». Драко с горечью узнавал в его обвинениях свои собственные слова, продиктованные слепой ревностью. Профессор ядовито отметил, что и у неразборчивости должны быть свои границы, видимо, тем самым намекая на дружбу Малфоя с Луной. Драко делал всё возможное, чтобы не выказывать своего раздражения, и сначала отвечал отрешённым молчанием, а после с лёгким наклоном головы вежливо попросил приступить к занятию. Если жизнь с отцом и Тёмным Лордом чему-то научила Драко, так это тому, что терпение — недооценённая добродетель, необходимая для выживания.       Вот тебе и наставник, с горечью думал он. Вот тебе и учитель. Но Малфой знал, что Снейп, при всём непрофессионализме, оказывал ему неоценимую помощь. Во время сеансов Драко заставлял себя не думать ни о чём, кроме ледяного насмешливого голоса профессора и его чётких инструкций. Он невольно наделял защитную крепость в своём сознании теми же качествами, которые приписывал Снейпу, и так работать было проще, будто профессор одним своим присутствием помогал ему защищаться. А может быть, теперь Драко готов был бороться за то, что ему дорого. Узнав, что его память уже однажды была повреждена, Малфой теперь хотел приложить все усилия, чтобы не допустить этого вновь. Об обете они со Снейпом ни разу не говорили, но иногда Драко казалось, что он чувствует невидимые нити между собой и профессором — ледяную хватку обета, нарушение или исполнение которого неминуемо повлечёт за собой смерть.       Кроме нечастых, но изнурительных встреч со Снейпом, почти всё свободное время Драко проводил с Гарри. Близился конец года, и их тянуло друг к другу всё сильнее, как будто каждый день мог оказаться последним. Они почти не говорили о неминуемом — о будущем, расставании, смерти, — потому что не хотели отравлять оставшееся время пустыми размышлениями. Но иногда Драко было больно даже просто смотреть на Гарри, пока тот занимался самыми обычными делами: общался с друзьями в Большом зале, шутливо дрался с Джинни в коридоре, рассеянно чертил пальцем узоры на парте во время Истории магии, — потому что Малфой понимал, что скоро их близости придёт конец. Зная об этом, Драко старался, как в былые времена излишней увлечённости своим школьным «архиврагом», уделять внимание маленьким деталям. Тому, как Гарри иногда морщил нос, когда улыбался. Как он, наученный деспотичными родственниками занимать как можно меньше места, на уроках сидел абсолютно прямо, не толкаясь локтями и не разбрасывая пергаменты по столу, но вне занятий не мог усидеть на месте и всё время ёрзал, не зная куда деть руки и ноги. Драко наблюдал за ним и невольно улыбался — просто потому, что это был Поттер, невозможный Поттер, успевший стать щемяще-родным. Вот он увлечённо рассказывает что-то мальчишке Уизли, небрежно воткнув перо в непослушную шевелюру; вот энергично машет Луне, сидящей на дереве на школьном дворе. Вот он рядом, и от его ласковой улыбки захватывает дух.       Драко необходимо было скрыть от Снейпа, отца и Тёмного Лорда не только свои отношения с Гарри. Многие разговоры с друзьями могли скомпрометировать его в среде Пожирателей смерти. Так, в отношениях с Пэнси Драко долгое время чувствовал себя свободнее всего — они могли разговаривать часами напролёт, пусть и делились друг с другом не всем. Так, они до недавнего времени почти не обсуждали собственные семьи — поговорить и без этого всегда было о чём, а клаустрофобию, которую вызывало общение с родственниками, хотелось забыть, когда они были вместе. Но в последнее время и это негласное табу было снято — Драко и Пэнси обсуждали книги, которые ей рекомендовала Гермиона, и мучительно пытались разобраться в себе. Малфой знал, что, несмотря на разницу в воспитании, в них закладывали схожие ценности: аристократизм, расизм, чувство превосходства, чистота рода. Эти по-своему стройные и навязчивые комплексы идей не выкорчевать одной книгой или откровенным разговором. Об упорной работе над собой и о книгах, которые отец посчитал бы лживой популистской пропагандой любителей грязнокровок, в кругу Пожирателей никто не должен был знать.       Разговоры Драко с Миртл на первый взгляд были безобидными, но в них он откровенно говорил о своём непринятии отцовской идеологии и нежелании быть частью его политических игр. Драко впервые встретил Элизабет по чистой случайности, а их дальнейшее общение родилось из отчаяния — что с его, что с её стороны. Миртл поддерживала Малфоя, не задавая вопросов, а он старался быть хорошим другом, слушая её и утешая на свой манер. Казалось, что Миртл день за днём металась в эпицентре урагана, не в силах прочувствовать, осознать и отпустить собственную смерть. Дружба с Луной тоже вряд ли пришлась бы по душе отцу и другим Пожирателям, в особенности разговоры о небинарности, о квир-сопротивлении и созидании, о статьях из журнала её отца. — Не понимаю, почему всё должно ложиться на тебя, — размышлял Драко, сидя напротив Гарри в туалете Миртл. — Только не говори мне, что ты самый сильный волшебник в стране, самый подходящий для этого!       Гарри покачал головой, обдумывая ответ. — Дело уже начато, а Дамблдор скоро умрёт. И у меня есть… эта связь с Волдемортом с самого детства, — пытался объяснить Поттер. Он невольно поморщился и поднял руку ко шраму на лбу. — Это может стать преимуществом. На самом деле, уже становилось, когда я видел нападение Нагини на мистера Уизли и смог об этом вовремя сообщить. — Драко изумлённо уставился на Гарри. — А в другой раз… — Гарри запнулся и закусил губу, неуверенно глядя на Драко, но всё-таки продолжил: — В другой раз Волдеморт мной манипулировал и заманил в ловушку, где погиб Сириус. Я знаю, что не всё так просто, но с этим ничего не поделаешь.       Они надолго замолчали, глядя на разложенные перед собой пергаменты, но не возвращаясь к недописанным эссе. — Ты скучаешь по нему? — тихо спросил Драко. — Сначала думал, да, — нерешительно начал Гарри, глядя куда-то вдаль. — А потом стало казаться, что скучаю не только по нему как человеку, но и по тому, кем он был для меня, понимаешь? По родственнику, который просто принимал меня. По взрослому, у которого я мог спросить совета. Он и сам смотрел на меня, а видел скорее моего отца. Сириус во многом жил прошлым, как и Римус. Может быть, если бы у них было больше времени вместе, они стали бы верить и в настоящее и будущее. Хотя опять эта война… Иногда я думаю, что мы на самом деле любили не друг друга, а свои собственные фантазии, — горько заключил Гарри. — У вас просто не было времени на то, чтобы узнать друг друга. Думаю, ты любил ту версию его, которую знал, как и он. Как ты сказал? Всё не так просто, но с этим ничего не поделаешь. — А теперь уйдёт и Дамблдор, — продолжал Гарри. — Он только начал открываться мне, хотя в основном, конечно, мы с ним говорим о Волдеморте. Как только начинаешь приглядываться к человеку, он тут же ускользает.       Как Мантия-невидимка сквозь пальцы, ускользнул по ту сторону Сириус. Всё случилось так быстро, что Гарри тогда не успел отреагировать. И что бы он мог сделать? Безвозвратно исчезнуть вслед за ним? Тогда Гарри пообещал себе: раз он жив, он обязан попытаться что-то изменить, чтобы прекратить эту череду безвременных смертей. — Я не могу давать обещаний, — тихо признался Драко, нежно обхватывая его ладони своими. — И, будем честными, моя семья вряд ли станет семьёй тебе. Но пока мы живы, и жив Дамблдор, слушай его сентиментальные речи и не опаздывай на наши встречи. — Эй, меня задержали!       Драко хитро усмехнулся: — Не сомневаюсь, что причина была самая благородная, Поттер. А всё-таки как насчёт того, чтобы искупить свою вину?       Гарри улыбнулся и крепко обнял его. — Мог бы просто сказать, что мы не обнимались целых десять минут, а ты избалован моим вниманием, — хмыкнул он.       Драко не стал возражать — он лишь теснее прижался к Гарри, счастливо вздыхая. Каким бы избалованным он сейчас ни казался, скоро он будет лишён этих простых радостей. Иногда Малфой задумывался о том, как всё могло бы обернуться, если бы их совместные дни не были сочтены. Гарри обещал, что впереди у них ещё годы и годы. — Пока я тебе не надоем, — добавил он, улыбаясь. Драко не нашёлся с ответом. Он отчаянно хотел поверить Гарри, наивно спросить: «Обещаешь?» Но после того, как Малфой обнаружил, что насильно связан Нерушимым обетом, он решил, что не имеет права брать ни с кого обещаний — по крайней мере, по собственной воле.       Драко всерьёз заинтересовался историей чистокровных предрассудков и спесишизма в магическом мире. В чём-то это было вопросом языка — в детстве Драко не задумываясь бросался словами вроде «грязнокровка» или «полоумный». И хотя он давно не позволял себе подобных бесчеловечных формулировок (вполне возможно, его отрезвила пощёчина от Грейнджер на третьем курсе), изучение вопроса словно сдёрнуло с его глаз завесу. Вещи, раньше казавшиеся привычными, само собой разумеющимися, стали восприниматься дикими и бесчеловечными. Несправедливость обнажалась на каждом шагу: негласные квоты для магглорождённых, черты оседлости для разных видов магических существ, запрет на многие виды деятельности для гоблинов. Магический мир теперь виделся несуразным и неправильным. Драко поражался, почему никто вокруг об этом не говорит. — Говорят, Драко, просто ты раньше не прислушивался, — сказала ему Луна, когда он выразил своё негодование. — Меньше, чем нужно, но говорят. И теперь ты тоже будешь это слышать. Ведь есть разные звуковые частоты, и не все из них способно воспринимать человеческое ухо. Так и с идеями: мы часто попросту не способны воспринимать информацию, которая противоречит нашим взглядам, и цепляемся за старые идеи, даже когда они изживают себя.       Гарри напоминал ему о движении сопротивления, и Драко знал, что Поттер мог бы возглавить подобную инициативу, как в прошлом году, но сам чувствовал, что на роль лидера претендовать не имеет права. Драко больше не стремился к первенству; он не лишился амбиций, но понял, что во всяком деле есть люди гораздо способнее его. В любом случае, после смерти Дамблдора без компромиссов не обойдёшься, и Драко как минимум ещё предстоит объяснение с отцом. Возможно, без компромиссов жить вообще невозможно. Но теперь Драко понимал, что есть компромиссы, продиктованные страхом, а есть другие, порождённые… здравым смыслом? Военной стратегией? Сердцем? Ведь его сердце теперь полнилось чем-то гораздо большим, чем животный страх за собственную жизнь.       Во время их тайных встреч Гарри по-прежнему смотрел в него открыто и в упор, но теперь Драко чувствовал себя в безопасности под его пристальным взглядом. Малфой не подбирался напряжённо, ожидая неприятного вторжения, а раскрывался в ответ. Ведь Гарри шёл к нему с открытым сердцем, вопреки совместному прошлому или даже благодаря ему — после нескольких лет недомолвок они наконец могли по-настоящему видеть друг друга. — Это просто я, — говорил Гарри, мягко обхватывая лицо Драко ладонями. — Просто Поттер. — Знаю, — это прозвучало почти как всхлип, но Драко было уже всё равно. Показывать свою уязвимость со временем становилось гораздо легче — как будто раньше что-то внутри него было наглухо заколочено, а теперь чувства свободно лились наружу и не нужно было говорить себе, что это не влечение, а ненависть; что брак с Пэнси — лучшее, на что он может рассчитывать; что он недостоин, недостоин, недостоин. — Поттер…       Драко остро захотелось прикоснуться с Гарри всем телом, слиться с ним и никуда не отпускать, но он не знал, что делать с этим внезапным порывом и боялся сделать первый шаг. Думал, что Гарри в любой момент передумает — или одумается — и убежит. А Гарри дышал спокойно и размеренно и нежно держал лицо Драко в тёплых ладонях. Казалось, он не подозревал о том, что всё тело Драко едва не сводит от настойчивого желания стать ближе. Борясь с мыслью, что его обязательно отвергнут, Малфой едва слышно спросил: — Можно? — обводя Гарри изучающим взглядом.       Глаза Гарри стали заметно темнее, ладони крепче обхватили лицо Драко. — Да, — ответил он на выдохе, и Драко жадно прижался к нему, прикрывая глаза. Малфой лежал на груди Гарри, слушая тяжёлые удары его сердца.       В их тихой близости было что-то сакральное. Драко присел на кровати, а Гарри плавным движением опустился на его бёдра, широко улыбаясь. Драко не смог сдержать вздоха и с усилием сжал его плечи, борясь с соблазном скользнуть руками ниже. — Поттер, — на выдохе прошептал он, как предупреждение, как заклинание. Гарри в ответ только довольно хмыкнул и поёрзал на его бёдрах, на что Драко тихо застонал. — Можешь не сидеть сложа руки, — усмехнулся Гарри.       И этот чёртов колдовской зелёный, эти глаза, оду которым Малфой написал на втором курсе. Смешно было признаться даже самому себе, но за все годы учёбы он так и не нашёл лучших слов для того, чтобы рассказать Поттеру о своих чувствах. Зато теперь у него появилась возможность это показать, пусть неумело, неловко, несмело. Уже одна мысль об этом опьяняла, языками пламени бежала по нервам.       Драко крепче прижал Гарри к себе и опустился на кровать, увлекая его за собой. Гарри развязал его галстук и хотел отбросить в сторону, но Драко перехватил его и размашистым движением завязал вместо гриффиндорского на шее Поттера, довольно улыбаясь. — Я думал, идея в том, чтобы раздеться, — игриво напомнил ему Гарри. — Боишься, как бы я не замёрз? — Тише, Поттер. Не остроумничай, это тебе не к лицу. А вот зелёная мантия на балу на четвёртом курсе — совсем другое дело… — мечтательно протянул Драко. — Я тогда впервые подумал, что слизеринская форма просто создана для тебя. — Да неужели? — улыбнулся Гарри и поправил галстук, приподнимая бровь в попытке изобразить Драко. Тот лишь хмыкнул и притянул его обратно к себе за галстук. — Ты что-то говорил про раздевание?       Гарри неспешно расстегнул рубашку Драко и начал покрывать поцелуями обнажённую кожу. Тая под его ладонями, Малфой почувствовал прилив щемящей нежности и благодарности, и начал невпопад: — Знаешь что, Поттер? У нас будет собственный дом с садом, и маггловская серийная посуда, а не фамильное серебро, и большая гостиная. Потому что у нас будут гости, но только не по воскресеньям, потому что по воскресеньям мы будем абсолютно одни, не прятаться по коридорам и запертым комнатам, а при свете дня и всё такое. И я буду готовить тебе ужасные пересолёные блюда, а ты будешь врать без зазрения совести и уверять, что не пробовал ничего вкуснее. — Он не заметил, что растрогал Гарри до слёз. Поттер приподнялся на локтях и покрывал влажными поцелуями его лицо. — Я снова могу мечтать, Поттер, — расслабленно выдохнул Драко, прикрывая глаза.       Гарри зарылся носом в его шею, вздыхая. — Я как будто вижу это наяву, — признался он.       Драко по-новому узнавал Гарри, его родинки и шрамы, ловил его вздохи, угадывал желания. Учился быть рядом, нераздельно и обнажённо. Целовал каждый шрам — не невинные раны после падения с велосипеда, а рубцы от встреч с Тёмным Лордом или жестокого обращения родственников. Следы того, что Гарри пришлось вырасти слишком рано. — Ты весь светишься, милый, — тихо прошептал Поттер, не спуская с него глаз. — Никогда не видел ничего красивее.       Драко только уставился на Гарри горящим взглядом, часто дыша через рот. — Драко? — Мне понравилось, как ты меня назвал, — тихо признался Малфой, прикрывая глаза. — Я боялся, что это будет чересчур. Тебе же нравится называть меня по фамилии. — Драко смущённо покачал головой. — Знаю, знаю. Это твой вариант слова «милый». Обыкновенных слов тебе недостаточно, — усмехнулся он. — Я на самом деле люблю, что ты меня так называешь.       Вместо ответа Драко приподнялся на локтях и накрыл его губы своими. Его щеки до сих пор горели от интимного «милый», и он готов был слушать Гарри бесконечно, но не мог не тянуться к нему, не касаться. Сила и уязвимость в Малфое больше не боролись, а слились в одно целое. Сила, которая раньше была скорее показной, — мальчишеская задиристость, желание привлечь внимание. Уязвимость — в наклоне головы, обнажающем шею, в румянце, в тихих признаниях. — Скажи мне, что чувствуешь то же, что и я, Поттер. — Что? — едва слышно спросил Гарри, рисуя узоры на обнажённой груди Драко. — Как будто я могу сделать что угодно, — Драко прикрыл глаза, пытаясь облечь свои чувства в слова. Его раздражала невозможность поделиться своими чувствами напрямую. Даже легилименция этого не позволяла, потому что была лишь взглядом со стороны. — Как будто это что-то большее, чем я, и я не могу всё это удержать в себе, но мне и не нужно. — Потому что оно не принадлежит тебе одному. И становится радостно… — Быть живым, — закончил Драко.       Выручай-комната надёжно охраняла их близость и редкие часы покоя.       Однажды в Большом зале Драко увидел, как Миртл приблизилась к Луне, а та радостно поприветствовала её. Драко отвлёкся на разговор с Пэнси, а когда снова нашёл взглядом Миртл, та уже общалась с какой-то другой девушкой с рэйвенкло. Малфой увидел, как Миртл улыбается, рассказывая ей о чём-то, и перевёл взгляд на Гарри. Тот подмигнул ему, не отвлекаясь от разговора с Роном и Гермионой. Нити, связывавшие Драко с другими обитателями замка, были незаметными для большинства. В детстве он думал, что жить нужно напоказ, чтобы вызывать зависть или даже страх, но те связи, которые он приобрёл за последний год, Малфой не променял бы ни за что на свете.       Дамблдор помог Драко написать Люциусу письмо, что снова обеспечило ему отсрочку, как и свидание с матерью. Очередное временное решение, но на большее Драко и не рассчитывал. Летом ему предстояло за всё ответить перед отцом и Тёмным Лордом. — Юношеская влюблённость… — задумчиво начал Дамблдор. — Меня в своё время из-за неё выгнали из дома. Конечно, это были совсем другие времена. Хотя такие уж ли другие?.. Вам тоже придётся непросто, но вы это знаете и без меня.       Драко по-прежнему не верил речам Дамблдора про спасительную любовь. — Но разве ваша матушка не спасает вас каждый день, Драко? — проницательно отметил Дамблдор.       Драко поморщился, вспоминая жертвы, на которые шла Нарцисса, в том числе ради него. — Любовь не делает нас бессмертными, вовсе нет, — продолжал Дамблдор. — Мало кто действительно ищет бессмертия, как Волдеморт. Вы ведь начали общаться с мистером Поттером не в надежде на бессмертие? — глаза директора озорно искрились, и Драко не мог не улыбнуться в ответ.       В один из летних вечеров Гарри показал Драко листовку с программой межфакультетского музыкального вечера. Драко едва заметно поёжился. — Я никогда… — осёкся он. — Я… Матушка играет на пианино, но мы с ней никогда не были на концертах. — Могу дать тебе свою Мантию-невидимку, если не хочешь, чтобы тебя там видели, — предложил Гарри.       Драко неуверенно кивнул. Он много раз был на балах, но во время светских приёмов музыка казалась плоской и безликой — лишь фоном для разворачивающихся ухаживаний и политических союзов. Он танцевал, потому что так было принято и потому что мать смотрела на него с нежностью и гордостью, машинально следил за ритмом и даже не пытался открыться музыке.       Чувствовать музыку его научила мама. Она сидела за старым фамильным пианино из красного дерева, и хрупкие пальцы то невесомо плясали по клавишам, то упоённо впивались в них. Драко с восторгом наблюдал, как Нарцисса, зажмурившись, отдаётся музыке без остатка. Это нисколько не было похоже на музыку во время приёмов. Нарцисса словно сливалась с инструментом, но вскоре это единство неминуемо разбивалось — Нарцисса вздрагивала, осекалась, зажималась, снова становилась тихой и покладистой, словно засыпала. Казалось, что во время игры ею овладевал некто другой — или, наоборот, она наконец становилась самой собой. Драко не просил маму научить его играть — казалось, Нарциссе так близко пианино, что делить его с ней было бы сродни воровству. Мама ставила ему по вечерам колдопластинки, водила в оперы и театры, и иногда совместного погружения в музыку было почти достаточно, чтобы на вечер забыть, что — точнее, кто — ждал их дома.       Отец музыку не особо жаловал. Драко всегда думал, что он отбрасывал её как нечто бесполезное, потому что попросту ничего в ней не смыслил. Иногда Драко просил маму сыграть исключительно для того, чтобы позлить отца. Мать редко соглашалась, но когда делала это, никогда не играла в полную силу, словно готова была прерваться при первом же слове отца. Вскоре Драко надоели собственные манипуляции — он предпочитал видеть, как мама играет для себя, отдаваясь этому целиком, а с отцом пересекаться как можно меньше.       На межфакультетском концерте Драко практически никого не знал. Зал был украшен флагами и лентами, символизировавшими все четыре факультета, и атмосфера стояла оживлённая и дружественная. Подобные вечера явно были уже устоявшейся традицией — люди сидели тесными группами, радостно приветствовали выступавших, подпевали. Большинство песен не походили на то, что мама исполняла дома — воздух буквально вибрировал и искрился от напряжённого ритма барабанов, гитарных риффов, энергии духовых. Драко не знал ни одной песни, не мог дать даже жанровых определений — это был для него абсолютно новый опыт. Но Малфой понимал, что Гарри хотел показать ему мир вне межфакультетской вражды и политических игр, и он действительно чувствовал себя частью чего-то большого и прекрасного. Неужели такое бывает? И неужели скоро всему этому придёт конец?       Даже будучи невидимым, Драко не ощущал себя чужим, как это часто бывает в малознакомой компании. Он расположился на полу рядом с Гарри, надежно закрытый Мантией-невидимкой. Поттер занял место недалеко от Хагрида, который покачивался в такт музыке и несколько раз едва слышно всхлипывал во время особенно пронзительных песен. Больше всего Драко понравилась мелодия, которую Луна исполняла на арфе, подпевая себе на бархатно-шелестящем исландском. Прикрыв глаза, Малфой видел приливы и отливы, покрытые мхом лавовые поля, мерцание звёзд.       В самом конце июня Гарри объявил, что вечером они с Дамблдором собираются на поиски ещё одной части души Волдеморта. У Драко похолодело в груди. — Уже? — оторопело ответил он непослушными губами. — Что мне делать? — Просто оставайся в своей комнате. — А если ты будешь ранен? А если… — Дамблдору придётся ещё хуже, — мягко перебил его Гарри. — Что бы сегодня ни случилось, мы с тобой не в силах это изменить. Я постараюсь вернуться к тебе, а дальше будем решать по ситуации, хорошо? Кстати, Дамблдор хочет увидеться с тобой.       Дамблдор при встрече поблагодарил Драко и добавил, что теперь секрет Волдеморта принадлежал только им с Гарри. — Ты всегда можешь обратиться к Ордену, — напомнил Дамблдор Гарри. — Но с чем-то все мы вынуждены справляться в одиночку.       Гарри ответил, что по-прежнему чувствует связь с Волдемортом; чувствует, что эта миссия уготована ему. Дамблдор молча кивнул, и Драко понял, что подобный разговор происходит у них далеко не впервые. Это было похоже на взаимную проверку. Дамблдор снова перевёл взгляд на Драко и протянул ему здоровую руку для прощания. — Профессор, — начал Драко, и директор подбадривающе кивнул. — Спасибо вам… за всё. За то, что поверили в меня. За то, что предоставили мне выбор. — О, абсолютно не за что, мальчик мой, — Дамблдор слегка похлопал его по руке сухой обугленной ладонью. — Вы пришли ко мне, уже сделав выбор. Я всего лишь старый уставший человек, которому давно пора на покой.       В его словах не было жалости к себе и самолюбования. Директор выглядел как человек, окончательно выбившийся из сил, но готовый на один последний подвиг.       Проводив Дамблдора с Гарри, Драко вернулся к себе в спальню и попытался отвлечь себя учёбой, но мысли путались и всё валилось из рук. Он беспокойно мерил комнату шагами, терзаясь неизвестностью. Соседи по комнате пытались его разговорить, узнать, что случилось, но Драко их почти не слышал. Он то и дело поглядывал на часы — неужели кто-то заколдовал стрелки? Ну не может время тянуться так медленно!       Не в силах выносить напряжения, Драко выбежал в полупустую общую гостиную, а оттуда — в коридор, как будто ведомый невидимой силой. При входе в подземелья, прислонившись к стене, стоял Гарри, бледный и смертельно уставший. Он едва держался на ногах. — Всё кончено, — прошептал Гарри гробовым голосом. Его глаза были сухи, но казались потухшими, неживыми, как будто смерть коснулась и его. — Он… он просил меня убить его, когда мы были там, в пещере. А теперь его нет. Больше нет. Я не знаю, Драко…       Малфой без слов заключил измождённого Гарри в объятия.