Смерть, роботы и чернила

      Жизнь Уильяма шла своим чередом: работа, дом, таблетки. Никаких больше приступов и нервных срывов — только приятное расслабление до мурашек и полное спокойствие, доходящее до равнодушия. И всё благодаря дуотину. К странному же побочному эффекту в виде тумана и мелких галлюцинаций, возникающих на периферии зрения, привыкнуть было несложно. Это никак не мешало общению с людьми, а главное его работе. Теперь и неряшливые плакаты на стенах пиццерии, бедная обстановка собственного дома и дома Генри, грязные улицы города — ничего не вызывало в нём такого раздражения и чувства безысходности, как раньше.       — Чудесные таблетки! — нахваливал их Афтон, обнимая Эмили в кабинете. — Что бы я без тебя делал, любимый…       А Генри кивал в ответ и мягко гладил его по волосам, словно говоря «вот как надо было, а не то что ты там придумывал!». Тогда Афтону казалось, что Эмили изменился — больше не будет убийств, жутких сатанинских ритуалов и чертовщины вроде той куклы, которая присматривает за маленькой Чарли в отсутствие отца. Снова его образ замещался той идеальной версией, которую он видел все эти годы.       Уильям твердил себе, что его любовник безжалостный убийца и сатанист, но эти два факта отчего-то меркли в его сознании, казались неважными и ненужными. И дело было не в таблетках, нет! Какая-то страшная неведомая сила, определённо не являющаяся какой-то пусть даже самой совершенной химией, сводила его с ума. Это он выяснил и записал, чтобы совершенно не забыть, когда его рассудок прояснялся. А это было всего в двух случаях: в момент той тонкой грани перехода между сном и бодрствованием, а по простому дрёме, или, как ни странно, в церкви, куда каждое воскресенье и по праздникам его с детьми водила Линда. В такие моменты Уилл хватал листок и писал: «Я не должен поддаваться!». Но, кажется, помогало это слабо.       Теперь жизнь Афтона раскрашивалась приятными моментами, проведёнными вместе с Генри. Неожиданные спонтанные поцелуи в кладовой, прикосновения и даже расчёсывание — это сводило Уильяма с ума. Кажется, их отношения вновь начали налаживаться, как раньше. Только вот один вопрос уже давно точил душу: когда было это раньше? Казалось совсем маленький и несущественный, его даже можно списать на плохую память. Только вот сколько Афтон не пытался вспомнить, это упорно ускользало от него. Он совершенно чётко помнил, что не любил Генри, пока вдруг как по щелчку пальца не воспылал к нему страстными до помутнения рассудка чувствами. Эти душевные терзания продолжались всю осень, и только под конец зимы Уильям всё же решился спросить.       Это было второе воскресенье февраля 1971 года. Вместе с Линдой и всем скопом детей они сидели в церкви. Светило яркое утреннее солнце, причудливо преломляясь сквозь новенький витраж и отбрасывая на паркетный пол зелёные и синие блики. Они сидели в левом ряду на шестой скамейке — почти в конце, но это было на случай, если Линде придётся быстро выйти, чтобы успокоить близнецов, а точнее самую крикливую из них. Майк и Элизабет откровенно засыпали: не столько из-за монотонного голоса, сколько из-за раннего утра и банальной усталости. В единственный день, когда они могли законно отсыпаться, они также вставали рано. А жизнь у них в будни и правда была насыщенной, это Уильям знал по поступающим на Майка жалобам.       Афтон хмыкнул — и в кого это сын такой? Сам Уилл не то, что бы был задирой в школе, но обижать себя никому не позволял. Всю среднюю и старшую школу он был вполне обыкновенным подростком, и жизнь у него была соответствующей. Одинаковая, серая. До одного момента. Момента, когда Уильям познакомился со своим лучшим другом, сейчас сидящим под боком. Или… Или нет? Когда его жизнь словно начала переливаться красками, стоило ему взглянуть на Генри?       Слушая свои беспорядочно мечущиеся в голове мысли, Уильям не различал слов пастыря, не заметил когда служба подошла к завершению. Яркое солнце, греющее уже по-весеннему, слепило глаза и топило лёд на крыше, от чего холодные капли падали вниз. Одна такая шлёпнулась прямо Уильяму за шиворот, когда они выходили из церкви. Он смешно встрепенулся, озираясь так, словно только-только проснулся. Линда засмеялась, даже не скрывая этого, а Генри лишь снисходительно улыбнулся.       — У нас сегодня много работы, — заметил Эмили, поднимая голову и втягивая носом свежий воздух. — Надо перетащить Бейби в пиццерию, безопасно её установить… Понимаешь?       — Да. — Уильям кивнул, заворачивая за ржавую обледенелую ограду. — Только бы её сначала надо до пиццерии довезти       — Это сейчас устроим…       — Это вы что же, на весь день уходите? — вмешалась в разговор Линда. — А этих пятерых опять на меня вешаете?! Я что, рабыня может ваша или ещё кто?       — А чем тебе ещё заниматься, если ты родила? — недовольно прошипел Эмили.       Женщина от этих слов резко затормозила, так что Уильям чуть не налетел на неё. Линда крепче прижала к себе близнецов, покачивая их, и взглянула на мужчину так пристально, так обиженно, что тот невольно ответил:       — Линда, ну что ты… Это же работа и наша, понимаешь?       Майк и Элиза переглянулись: сестра шепнула брату на ухо: «Из-за нас она спорит, я знаю!» Тот рассеянно покачал головой, отворачиваясь — сил в последнее время не было ни на что, кроме прогулок с друзьями, от чего учёба сильно просела. Так что подзатыльники от отца и мокрым полотенцем по лицу от матери он получал с завидной регулярностью. Но это того стоило. Хорошо хоть отец не знал о том, сколько Майк курит — иначе бы совсем беда. А Линда тем временем продолжала:       — Знаешь что, вот этих хоть с собой возьми: пусть с вами побудут, а то что я всё, да я?!       — Элизабет, Майкл, вы обещаете, что не будете бегать, шуметь в пиццерии? — Уильям устало потёр переносицу.       — Да! — ответила за них двоих Элиза, исподлобья покосившись на мачеху. «Уж лучше так, чем дома с этой чокнутой!» — невольно пронеслось у неё в голове.       — Ладно, идёмте, — кинул им Генри, открывая автомобильную дверь припаркованной неподалёку машины. — У нас правда много работы, Уильям…

***

      В тот день в пиццерии не было ни единого человека, кроме семьи. Даже нового охранника на посту не оказалось: отбывал заслуженный отгул за дежурство в его нерабочее время. От тишины и тоски, что царила в здании, у Элизы сжималось сердце. Ну или не только от этого. Девочке захотелось примерить новое платье — чудный новый зелёный сарафан с короткими рукавами-фонариками и вышитым на воротничке белым голубем, держащим в клюве веточку. Шёлковый, он совсем не грел Элизабет, однако та слишком стеснялась сказать об этом несмотря на то, что её руки уже покрылись «гусиной» кожей. Майк, одетый по обыкновению в заношенный фиолетовый свитер, не раз и не два предлагал ей надеть его, но та лишь отмахивалась:       — Когда шёлк о шерсть потрёшь, он щипаться будет! — утверждала девочка, потирая ладони, а Майк с неким удовольствием отмечал, что всё-таки осталось в ней что-то от той самой вредной девчонки, что он встретил когда-то.              Уже давно время перевалило за двенадцать, а Уильям только начал копаться в механизмах громоздкой Бейби. К полу-то её прикрутили, это дело нехитрое, но вот настроить такую сложную систему было настоящим испытанием.       — Здесь ось не ровная, внутри будет механически подтормаживать, — сообщил он подошедшему Эмили, ковыряясь отвёрткой внутри аниматроника.       — Плохо, — неодобрительно цокнул языком Генри. — Как-то это надо исправлять?       — Не думаю, что это возможно, — покачал головой Уильям, отвлекаясь на ящик с инструментами.       Он достал ржавый гаечный ключ, похожий на серп, но чуть поразмыслив взял накидной. Увлечённый работой он не заметил, как Генри подошёл к нему вплотную и запустил руку в волосы Афтона, чуть оттягивая назад. Уильям послушно наклонил голову, улыбаясь Эмили и принимая правила «игры».       — Эй, предлагаю уединиться… — тихо произнёс Эмили, по-собственнически запуская руку под рубашку за шиворот.       — Нет, ты же знаешь, что у нас много работы… — прошептал Уильям, надеясь, что Эмили его как обычно не послушает.       — Успеем, — твёрдо ответил Генри, растягивая губы в улыбке. — Идём в кабинет.       — Там же замок заклинило? А если они зайду…       — Да, и я думаю так будет интересней, — нетерпеливо перебил его Эмили, заставляя подняться на ноги.       — Твои идеи меня всегда пугали, — рвано выдохнул Уильям, следуя за Генри.       Майкл и Элизабет притихли где-то в коридорах так, что их голоса доносились совсем приглушённо, а за толстой дверью и вовсе затихали. Уильям хотел было включить свет, однако Генри прижался к нему со спины, положив голову на плечо. Заметив, как тот раскраснелся, он аккуратно и неторопливо помассировал его мочку уха, мягко провёл кончиками пальцев по волосам, запустил в них руку и чуть оттянул от влажного лба. Чуть заледеневший от холода Афтон, разомлевший от таких нехитрых ласок тёплых рук, не успел подумать, прежде чем схватил руку Генри, прижимая её к себе — измазана чернилами, а его собственная пахнет железом.       Они пока лишь целовались, словно подростки за гаражами. От мыслей, что их могут застать врасплох и как будет потом стыдно, Уильям почувствовал себя мороженым на жаре — он так же начинал плавиться, ощущая жар изнутри, и ничего не мог с этим поделать. Тёмное помещение и незакрытая на замок дверь придавали ласкам остринки, как кофе с красным перцем. Афтон пошевелил тазом, снимая возбуждение, на что получил странный взгляд от Эмили.       — Только не делай синяки на шее, — едва слышно простонал Уильям, когда Генри приблизился к шее. — Линда может начать ругаться.       — Не будет. — Эмили ухватил его за руку, сильнее прижимая того к стене. — Ты мой, Уильям… Слышишь?        Незаметно его рука скользнула под штаны. Уильям хрипло выдохнул, ощущая как рукой Генри прикоснулся к входу, заставляя его встать на носки, но остановился, не заходя дальше.       — Сам, я сам, — пробормотал Афтон, обращаясь скорее к себе, нежели к Эмили.       Слегка виляя бёдрами, он опустился вниз, ощущая как пальцы внутри него сильно раздразнивали стенки ануса и активно стимулировали простату. Чтобы не излиться семенем прямо себе в штаны, Уильям сжался, однако стало только приятнее.       — Пощади, давай хотя бы штаны снимем? — переминаясь с ноги на ногу и задыхаясь, молил он Эмили и прикусил костяшки пальцев, сдерживая стон.       — В этот раз так, обойдёмся просто потрахавшись? — шепнул ему на ухо Эмили, толкая ближе к дивану. — Давно я тебя не брал…       Уильям кивнул, покорно переваливаясь через бортик дивана. Это была не удобная кровать, а грязный скрипучий диван, неведомо как пропахший нафталином. Жёсткая поверхность давила на рёбра, и Афтон стоял прямо спиной к двери, когда его обнажали. Наконец Эмили вошёл, заменив пальцы членом. Косточки таза боль ударялись о железо всякий раз, когда Уильяму было слишком тяжело удерживать себя в согнутом положении, или когда Генри неосторожно толкал его в бок — но наверное тогда ему было всё равно на то, что любовнику было больно. Пошлое хлюпанье сносило обоим крышу.       В кромешной тьме витали похоть и тихие стоны. Было удушающе жарко, и кажется на бёдрах у Уильяма должны будут остаться синяки — так сильно его сжимал Эмили. Сделав пару размеренных движений, выбивая из любовника остатки воздуха, Генри вернулся к прежнему темпу. Из полуоткрытого рта Афтона тоненькой ниточкой стекала слюна, слепляя кончики волос: от избытка чувств хотелось обнять Эмили, сделать ему приятно в ответ. Однако любые попытки сместиться Генри пресекал — слегка ударял того, натягивая волосы и задевая простату так, что у Уильяма подкашивались ноги и он вымученно стонал, силясь не упасть.       За столько лет Генри прекрасно выучил все чувствительные места любовника и активно этим пользовался: знал как лучше войти, чтобы впечатлить, знал и про на самом деле нежную шею, и про то, какие позы тот любит. Не понял он лишь одного — со временем Уильяму, когда он набрался достаточно опыта, перестало нравиться бездействие. Хотелось давать эмоциональную отдачу; ему тоже хотелось поцеловать Генри, сделать так, чтобы это он стонал в его руках или даже побыть сверху. Но никогда ничего подобного не происходило, и это удручало Уильяма, когда он уже одевался. Словно какое-то дело, не доведённое до конца.       Руки были неудобно заведены вперёд, иначе бы Афтон уже давно помогал себе, надрачивая в такт движениям. Генри об этом просить бесполезно. Из глаз брызнули слёзы, руками он сжал ветхую обивку дивана, и Уильяма сотрясло в болезненном оргазме, от которого звёзды из глаз посыпались. Кончил, не используя руки — лишь от члена любимого в себе.       Всё ещё разгорячённый, он ощущал, как в его обмякшее тело всё ещё вбивается Эмили, продолжая продлевать приятные ощущения после.       — Давай только не внутрь, — промямлил Уильям, вдыхая мерзкий запах гуталина.       Вскоре Генри встряхнул его за плечи, словно мешок соломы, и поставил на колени перед собой, оттащив Уильяма за волосы, придерживая их у корней и тем самым заставляя держать голову прямо. Он, понимая, открыл рот и закрыл глаза, вымученно улыбаясь. Вязкая солоноватая капля упала ему на нос и потекла вниз, в рот и по подбородку, капая на пол.       Пока уставший Эмили откинулся на диван, приходя в себя после разрядки, Уильям незаметно сплюнул сперму на пол, стараясь избавиться от солоноватого привкуса во рту. Вытерев лицо рукавом, он прилёг рядом, прижимая щекой к груди Эмили: сердце у того билось быстро и рвано, словно поезд идёт по рельсам.       «Ничего страшного не случится, если мы немного отдохнём» — подумал Уильям, прикрывая слипающиеся глаза.

***

             Минут через пять Генри уже сидел, сцепив руки в замок и облокотившись на колени, раскуривая сигарету. Уильям лежал, положив голову ему на колени, ноги закинув на бортик дивана, на котором его только что сношали. Никакого угрызения совести за то, что он по сути изменил жене Афтон не чувствовал, хотя и понимал, что так должно быть. Рубашка его была застёгнута лишь на три пуговицы, волосы разметались. Он вдыхал сигаретный дым и непроизвольно думал, как же здесь душно, дышать нечем: от едкого никотина, чернил, пыли и навалившейся усталости немного кружилась голова, слезились глаза. Свет они так и не включили — глаза успели адаптироваться, и теперь тоненького буро-жёлтого лучика из-за двери вполне хватало, чтобы различать каждый предмет в комнате. Они были близки, казалось, как никогда, и стоило спросить давно волнующий душу вопрос прямо сейчас сейчас:       — Генри? — робко позвал его Уильям, сам удивившись тихости своего голоса.       Он, запрокинув голову и приподняв брови, повторил. Но Генри кажется, вообще ничего не слышал: невидящим взглядом Эмили созерцал пространство перед собой, не замечая, что сигарета почти догорела до фильтра. Афтон повторил ещё несколько раз, уже громче. Генри наконец встрепенулся, помотал головой, словно стараясь вытряхнуть дурные мысли и вопросительно взглянул на любовника — выглядел он немного недовольно, и это читалось в проявившихся лицевых морщинах, словно Уильям уже спросил о какой-то злободневной теме.       — Чего? — изрёк он. — Опять боишься, что что-то пойдёт не так с тем роботом?       — Нет, нет, не только это. Я о другом хотел спросить. Думаю у нас есть немного времени… — Уильям задумался, правильно подбирая слова. От чего-то возникло желание встать, чтобы не быть скинутым на пол за такие вопросы: всего лишь разумная мера предосторожности. — Так вот… Как мы познакомились? Я совсем этого не помню, словно всё было так всегда.       — Ну как же! — Генри нервно рассмеялся и, кажется, немного напрягся. — Мы встретились, ты влюбился в меня без памяти, я влюбился: всё просто!       — Нет, это просто кажется… Неправильным. — Уильям сам не понял, как нашёл в себе силы произнести именно эти слова.       Теперь Эмили улыбался как-то неестественно, словно ему больно или его заставляют. Афтон тут же поспешил добавить:       — Я не совсем это имел в виду!       — Ты можешь чётче выражать свои мысли, милый? — процедил Генри через зубы, словно на ходу вдумываясь в смысл излагаемых мыслей.       — Думаю, любви с первого взгляда не бывает? Мне кажется, всё было несколько сложнее? — скорее не утвердил, а спросил Уильям, уже с опаской глядя на любовника. — Ты разве не считаешь так?       — Ну и как всё было по-твоему? — насмешливо спросил Генри, затушив сигарету о диван и стряхивая пепел на грязный пол.       — Ну…