Смерть, роботы и чернила

      Весна 1959 года выдалась голодной для Уильяма. Пятнадцатилетний подросток, недавно сбежавший от матери в другой город и совершенно не знавший, куда податься, наверное, представлял из себя весьма жалкое зрелище. Одетый в грубые затёртые джинсы с рваной бахромой, тащившейся по земле и футболку на размер больше, чем требовалось, он ходил как неприкаянный, от одной улицы к другой, пытаясь найти хоть какую-то работу. Однако ни одному работодателю не нужен был подросток, только окончивший школу, тем более, без опыта работы.       Денег не было не то что на еду — даже на жильё. Так что Афтон облюбовал дом, находившийся в аварийном состоянии, где практически никто не жил. Это был ещё довоенный дом, выполненный в колониальном стиле: высокие створчатые окна, белые стены, треугольная крыша, покрытая черепицей; его некогда красивый фасад перечёркивала чёрная трещина. Он выглядел словно раненный солдат, повисший на плечах своих товарищей. Однако для бездомного чердак стал неплохим укрытием.       С приходом весны стало совсем тепло. Протекала крыша, от сырости со стен отваливалась штукатурка. Но это было проблемой несущественной. Уильям находился на самом социальном дне, и иногда ему казалось, что для есть лишь один выход — пойти на панель. Но эти мысли были так ужасны, так несправедливы, что у Афтона начинала трястись губа и на глазах наворачивались слёзы. Это нельзя было назвать добровольным выбором: никто бы не захотел сделать себя живым товаром — скорее то было от безысходности.

***

      Когда оттаивает земля, даже люди становятся добрее и чуть рассеянней. Кажется, что весной уже никто уже не чувствует себя плохо, и мечта каждого оживает. Уильям мечтал найти чего-нибудь съестного, потому как уже три дня не брал в рот и маковой росинки. Он бродил в центре города, рассматривая стеллажи магазинов. Не в кино же: за погляд денег не берут.        Афтон поднял взгляд: «Мясная лавка», — прочитал он вслух. Конечно, от мяса бы он сейчас не отказался. Ну, хоть понюхает. С досады он пнул какие-то бумажки, но вдруг весь обмер: то оказались не бесполезные обрывки газет или рекламные баннеры, а целых три однодолларовых купюры! Они были смятыми, измазанными в чём-то вязком, но настоящими! Уильям скорее схватил их, пряча под футболку, чтобы никто не отнял, прижимая ближе к быстро-быстро колотящемуся сердцу.       Толкнув дверь, подросток зашёл внутрь и остановился в нерешительности. На него даже не обратили внимание, пока он рассматривал витрины. Естественно, ни на какое мясо или сало ему не хватало – как, в прочем, и на колбасу. И тут взгляд Уильяма упал на самый дальний ряд, где в металлической коробке лежали обрезки. И всего-то по доллару за килограмм!       — Здравствуйте! — в нерешительности позвал он женщину за кассой.       — Здравствуйте! — та формально приветливо улыбнулась. — Что-то выбрали?       — Да, мне вот того, что в коробке! — сбивчиво проговорил Уильям, от волнения едва составляя слова в предложения. — На все деньги! — он выложил на липкую кассу помятые бумажки.       — Мясные обрезки, три килограмма. С вас три доллара! — озвучила продавщица.       Взглянув сначала на деньги, затем на подростка, в её глазах мелькнула жалость: она грустно улыбнулась, наклонив голову, наблюдая, как светящийся от радости Уильям берёт пакеты в руки. Когда тот уже собирался уходить, женщина ему крикнула:       — Погоди, у меня для тебя кое-что есть!       Она всучила удивлённому Афтону ещё два пакета, наполненные рыбной требухой и похлопала его по плечу.       — Зачем? У меня нет столько денег! — запротестовал Уильям, однако его живот предательски заурчал.       — Да бери, бери. Это бесплатно, её всё равно выкидывать. А ты вон какой худой, тебя ветром-то не сдувает? — посмеиваясь ответила ему она, вкладывая пакеты в руку. — По-о-омни добрую Пандору!       Возможно, вся дальнейшая история сложилась бы по-другому, не задержи Пандора его в тот миг. Всё-таки имя, как у первой женщины, что обрекла наш мир на страдания, было у неё неспроста.       От всего сердца поблагодарив добрую женщину, Уильям бросился к себе на чердак. Светило яркое солнце, ослепляя прохожих и отражаясь в талой воде, в которой плескались воробьи и маленькие пташечки. Афтон бежал прямо по лужам, зачерпывая воду кроссовками и разбрызгивая грязь. Жирные пакеты он прижимал к себе, пачкая жёлтыми пятнами футболку: просто не мог поверить в такую удачу! Уильям почти не смотрел на дорогу, и пару раз его чуть не сбила машина. Встречные собаки заливались лаем, а прохожие оборачивались на него: некоторые грозили ему вслед кулаком. Всё-таки в субботний день улица была достаточно оживлённой.       Уильям в мыслях уже был не здесь, а у себя на чердаке, отдыхая в компании оставшейся требухи и колбасных обрезков — сытый и счастливый. Но внезапно перед ним словно выросла скала: какой-то господин, зловещий и неприятный, выплыл навстречу Афтону прямо из-за угла. Уильям не удержался на ногах и отлетел назад, больно ударившись головой о бордюр и разбросав добытые таким огромным трудом припасы. Человек же остался стоять на ногах. Он активно жестикулировал, выказывая недовольство, и, кажется, шумно ругался. Однако в ушах у Афтона звенело так, словно ему приложили брезентовым пологом по голове, и ничего, кроме этого он не слышал. Кивая, как китайский болванчик, Уильям приподнялся на локтях. Пары секунд ему хватило для осознания, что же случилось: он ахнул и принялся собирать грязную еду из лужи обратно в пакет.       — Эй, я с тобой разговариваю! — услышал он крик прямо над своим ухом, ощутив, как руки подняли его за шиворот и хорошенько встряхнули. Ткань жалобно затрещала по швам, грозясь порваться. — Ты что, оглохла?!       — Простите, пожалуйста, — вяло промямлил Уильям, стискивая виски руками от мучительной боли.       Он поднял взгляд: на него зло смотрел рыжий парень старше его самого, в коричневом драповом пальто по колено. В злобно сверкающих глазах читалось: «Убил бы!». Однако, словно что-то заметив в лице Уильяма или узнав в нём кого-то, лицо парня сменило выражение на более добродушное, а взгляд смягчился. Он, чуть улыбнувшись, потянул Афтона за руки на себя, помогая подняться.       — Извини, я тебя перепутал! У тебя такие длинные волосы, и лицо… Я подумал, что ты… неважно! — неловко улыбнулся. — Я Генри!       Уильям рассеянно ему кивнул и, вновь упав на колени, принялся собирать то, что осталось: всё ещё надеялся не ложиться сегодня спать голодным.       — Да оставь ты это вонючее месиво, — поморщился Генри. — Терпеть не могу грязь, знаешь ли.       — Это была моя единственная еда, мой ужин. — У Уильяма дрогнул голос.       — Да? Мне правда жаль! — он развернул его за плечи к себе лицом и поморщился — всё-таки футболка Афтона была грязной, но Генри переборол желание вытереть руки. — Идём. Я куплю тебе что-нибудь. Мясо, например.       — Не надо, мне негде его готовить, — тихо прошептал Уильям.       — Пойдём тогда ко мне? Я не могу оставить тебя голодным! Пошли!       Теперь парень искренне улыбался: в его глазах не было и тени фальши. Он сам словно светился радостью от того, что помогал человеку (пусть это отчасти и была его вина) – так просто и бескорыстно предлагая незнакомцу прийти к нему домой на ужин. Генри со всей откровенностью распростёр руки и поманил Афтона вслед за собой. Уильяму тогда показалось, что отказать будет очень грубо, и потому он, кивнув, несмело поплёлся вслед за Генри.

***

      Входная дверь захлопнулась. Квартира у Генри была узкой и тёмной — лампочки едва светили зеленоватым светом. Практически никаких вещей в доме не было, кроме самого необходимого. Дом словно был необжитым. Ещё и кто-то копошился под влажными обоями, покрытыми плесенью. Здесь, кажется, было зябче, чем на улице.       Уильям поёжился от холода, переминаясь с ноги на ногу и нерешительно застыв у порога. А Генри, не разуваясь, прошёл до самой вешалки, представлявшей собой вбитый в стену гвоздь и за шиворот повесил драповый плащ. Протянул было руку, чтобы взять одежду у Афтона, но тут же сообразив, глупо улыбнулся и махнул ему рукой, подзывая на кухню.       Уильям сел на стул в углу, поджав ноги под себя. Не зная, куда деть руки, он то скрещивал их на груди, то хлопал себя по карманам, будто что-то ища. Взгляд его метался из угла в угол и никак не мог задержаться на чём-то определённом. Генри поставил закоптелый чайник на плиту, и под мерный свист закипающей воды начал расставлять глубокую тарелку, стакан и погнутую алюминиевую ложку.       Вскоре перед подростком оказался бурый суп с плавающими жирными кусочками и чай, пахнущий шиповником и лимоном. Уильям, рассыпавшись в благодарностях, с удовольствием торопливо уплетал еду, казалось, даже не пережёвывая, пока Генри сидел напротив, подперев голову рукой, и тепло улыбался.       — Нравится? — спросил он наконец. — Я вот готовить не очень люблю, всё-таки это не моё, но так и с голоду умереть можно, да?       Афтон активно закивал, одобрительно соглашаясь с каждым словом Генри.       — Как тебя зовут? — поинтересовался Генри, заметив, что Уильям уже скрябает ложкой по дну.       — Уильям Афтон, — тихо представился подросток, поднимая голову. — Спасибо, это очень щедро с вашей стороны!       — О, давай на ты! Ты мне сразу понравился, Уильям. — Генри лукаво подмигнул. — Откуда ты, дорогуша?       Этот вопрос сначала ввёл Афтона в ступор. Поменявшись в лице, он прикусив губу, отвёл взгляд, поморщился, сжимая руки и тихо сказал:       — Я… Недавно только приехал… В город… И домом ещё обзавестись не успел…       — Бомжуешь? — Генри, нахмурившись, наклонился вперёд, приблизившись своим лицом к лицу Афтона.       — Нет! Не совсем. Я пока что на чердаке живу, там тепло. — Уильям понимал, насколько жалко звучит он сейчас. — Вот…       — Ясно, — кивнул Генри, прикрыв глаза. — А где родня твоя, Уильям?       — Родня… — вторил Афтон, ощущая, как к горлу подкатил комок.

***

      Эта тема всегда для него была особенно болезненной. Уильям никогда не знал, что такое любовь матери. Нет, он не получал от неё тычков, унижений, недовольных упрёков, от которых сердце ребёнка пронзают острые кинжалы и появляется ворох комплексов. Из-за своей невменяемости мать вообще мало что понимала и скорее уже Афтону пришлось стать для неё родителем, чем наоборот. Следить за тем, чтобы она принимала таблетки, убираться в доме, готовить, учиться тоже самостоятельно — все домашние и родительские обязанности были по сути на нём. Но не сказать, что выполнял Уильям их слишком успешно. Некому было его научить, как варить суп без червяков или почему посуду нужно мыть каждый день, а не раз в полгода.       В таких условиях для подростка оставалось загадкой, почему органы опеки всё ещё не забрали его. Наверное, его родной город был очень маленьким, и всем было просто плевать. Или потому, что технически мать справлялась со своими обязанностями — хоть она нигде и не работала, денег от пособия по потере кормильца было более чем достаточно, а Уильям ходил в школу обутый, одетый и без синяков.       Афтон никогда не знал своего отца и никогда не видел ни его фотографий, ни медалей. Да и мать не стремилась делиться информацией. Единственное, что знал Уильям это то, что говорили соседи.       — Хорошим он был человеком, — рассказывала ему однажды соседка, ровесница матери. — На войне без вести пропал, в битве при Арденнах. Очень кровопролитная была битва, очень. Тогда погибло ничтожно мало по сравнению с остальными потерями, но разве от этого легче? Когда матери твоей пришла похоронка, она так убивалась, что чуть в реку не бросилась. Мы за неё так все переживали! А после она и вовсе со всеми общаться перестала, замкнулась в себе. Ты у неё единственный смысл жизни, понимаешь?       — Что она станет делать без тебя не знаю. Руки на себя наложит, вот и всё! — вторила ей другая женщина лет пятидесяти. — Береги её, сынок! Мать – она у каждого одна, какой бы не была.       То же говорили и остальные люди, когда либо знавшие Афтона-старшего. Не сказать, что сам Уильям прямо любил эти разговоры: нет отца и не надо. Он его не знал никогда и не скучает, если говорить откровенно! (но впоследствии всё же жалел, что не расспросил соседей подробнее). И с матерью общаться он не может, да и не хочет. Она для него скорее обуза, которую и тащить дальше тяжело и бросить слишком жалко — но однажды это пришлось бы сделать, чтобы не утонуть самому. Не так говорят те, у кого было нормальное детство.       Не понимал Афтон и того, почему должен беречь мать, почему все разговоры сводились к тому, что он не имел права злиться и обижаться. Иногда просто хотелось тепла и поддержки, но для него единственная опора в жизни — это он сам.       Когда Афтону исполнилось пятнадцать, жизнь с матерью стала совсем невыносимой. Он старался остаться на ночь у своих малочисленных друзей, чтобы не возвращаться домой, но вскоре понял, что действует их родителям на нервы, да и знакомые уже стараются ему намекнуть, что устали от его компании.       Тогда Афтон решил действовать кардинальнее: он собрал все деньги, что были у них, из тайников, закладок книг и конверта матери, надел лучшие свои вещи и был таков. Напоследок, уходя холодной зимней ночью, он обернулся на свой дом. Отчего-то его сердце сжала тоска: то ли от того, что родные места Афтон видел в последний раз, то ли от того, что успел привязаться к матери, которая наверняка его любила, но не могла этого выразить из-за проблем в голове. Но разве то, что сейчас происходило, можно было назвать жизнью?! Бесцельно потраченное время, существование…

***

      И вот Уильям сидел перед новым знакомым, не зная, что можно было рассказать и стоило ли вообще начинать эту тему. Заметив, как затряслись губы у Афтона, Генри вздохнул, печально потупив взгляд, словно тоже вспомнив о чём-то тревожащем душу.       — Вижу не хочешь рассказывать, да?       Уильям отрицательно честно помотал головой, глядя на Генри исподлобья.       — Не буду тебе в душу лезть. Сам знаю, что это неприятно. — Генри начал собирать со стола посуду, оставляя ту в раковине.       Теперь атмосфера стала ещё более напряжённой, буквально грозя обрушиться на голову. Не выдержав, Афтон поднялся и, обращаясь к моющему посуду Генри, произнёс:       — Спасибо, я наверное пойду. Мне ещё нужно до темноты к себе добраться…       — Погоди. — Он отряхнул руки и подошёл ближе, прижимаясь к подростку почти вплотную. — Куда ты пойдешь?       — К себе… — неуверенно пробормотал Афтон, смущаясь от такой близости с парнем.       — Ты ещё за это не расплатился! — Генри странно на него посмотрел.       — В смысле?! — испуганно воскликнул подросток, понимая, что денег у него нет.       — Да не в этом смысле. Прости, я тебя напугал, — поморщился Генри и неожиданно спросил: — Сколько тебе лет?       — Пят… Шестнадцать! — Афтон облизал сухие губы, ощущая, как сильно прижали ладонью его плечо к стене.       — Врёшь, — прищурившись, утвердил Генри. — Не надо, не следует. Я не настолько ужасный человек, как ты мог подумать: по крайней мере для тебя. Когда у тебя день рождения?       Он отпустил подростка, и Уильям теперь чувствовал себя куда свободнее, хотя сердце продолжало колотиться.       — Двенадцатого июля, то есть совсем скоро! — Афтон нервно рассмеялся, неосознанно накручивая прядь волос на палец, словно кокетка.       — Вот совпадение, а у меня тринадцатого! Что это, если не судьба, м? Оставайся здесь, живи! Я не могу так просто отпустить тебя на улицу, неведомо куда. Расплатишься позже, или… Нет, нет, ты не обязан. Просто оставайся!       — Это слишком милосердно, чтобы быть правдой. — Уильям прикрыл ладонью глаза, прижимаясь к стене. Говоря откровенно, он пока не доверял новому знакомому, но и оставаться на улице он не хотел.       — Почему же? — «Просто что-то в тебе меня зацепило…»

***

      Десятого июля 1959 года Уильям сидел рядом с Эмили на кухне, изредка потягивая остывший чай. Однако, куда интересней ему было увлеченно рассказывать Генри о своём родном городе: за то время, что они провели вместе, Афтон успел освоиться и больше не испытывая такой стеснённости; раскрепостился, став больше говорить, высказывать своё мнение. Генри слушал внимательно, не перебивая и не отрывая взгляд от активно жестикулирующего Уильяма.       — В общем, водопад 88-футовый был на самой окраине и питал завод. В нашем городе, пожалуй, ничего кроме огнестрельного оружия и не производилось. Ничего, чем можно было гордиться.       — Жить в городе совсем без достопримечательностей скучно, — рассеяно заметил Генри.       — Ну… — Уильям задумался, — …это не совсем так. Когда рядом есть те, с кем можно пообщаться, это не становится таким уж препятствием.       — А тебе было с кем общаться?       — Это не имеет значения, ведь сейчас всё по-другому. Так ведь? Я уже не в том маленьком городишке, и моя жизнь кардинально поменялась, правда!       — И чем бы ты хотел заниматься теперь?       — Наверное, для начала выучиться…       — И на кого же, если не секрет?        — Да какая разница?! — Уильям раздосадованно махнул рукой. — Куда меня возьмут, туда и поступлю. Всё-таки мне будет сложно совмещать работу и учёбу.       — Но всё же? Быть может, у тебя есть любимое дело, с которым ты бы хотел связать свою жизнь?       Афтон замолчал, прикидывая в голове, как лучше рассказать и понятнее объяснить то, к чему его душа стремилась.       — Понимаешь, Генри, дома, чтобы не было скучно, я занимался разными вещами, — начал Уильям не очень складно, — так как больше никто это сделать не мог, я чинил всё в доме — полки там прибивал, делал так, чтобы не скрипела дверь. Со временем я вошёл во вкус и начал что-то клеить, паять, клепать уже из интереса – для себя. Приходил с учёбы и быстрее садился что-то мастерить. Благо у нас в городе у завода всякого интересного хлама было много.       Эмили с интересом слушал, уже понимая, к чему тот клонит. Уильям продолжал:       — У меня так в комнате целая мастерская образовалась. И я уже сам схемы научился мастерить, да так, что всё работало. Понимаешь уже, к чему я веду? Хотел бы я на механика выучиться, но это лишь мечта…       — А расскажешь мне что-нибудь ещё? — Эмили чуть наклонил голову.       — Конечно!       Афтон, воодушевлённый новым слушателем, с удовольствием начал болтать и о мелких несерьёзных штучках, вроде маленькой болгарки для резки бумаги, что он сделал из крышек и лезвий бритв, и о более грандиозных планах, что пока были лишь в его мечтах. Со временем его стал напрягать взгляд Эмили — тот ловил каждое слово и жест, не сводя глаз и не моргая, с одной застывшей улыбкой.       — Генри? Всё в порядке? — настороженно позвал его Уильям.       — Да, да. Я просто засмотрелся на тебя. — Последнее слово он выделил особым голосом.       Афтон сначала не понял. От осознания, что ему сделали комплимент, к щекам прилила кровь, и сердце забилось сладостной истомой — это не просто констатация факта или дружеский подкол — то явно сказано с подтекстом. «А комплименты, оказывается, это приятно» — подумал Афтон, глубоко вздыхая.

***

      Уильям всегда мучался от того, что заводили его не проклюнувшая грудь одноклассницы или задок продавщицы за кассой. Ему нравилось, когда на него обращали внимание парни: на то, чтобы ему делали комплименты и откровенные намёки, он и мечтать не смел. А Эмили всячески завоёвывал внимание его внимание, старался привязать к себе. Был таким хорошим и ласковым, хоть и в своей своеобразной манере приучал к нежности. Уильям слишком привык отдавать, а получать что-то в ответ… Для него те ощущения были совершенно новыми, непонятными. Для того, кто неосознанно тянулся к заботе с детства, даже простого вопроса «как сегодня прошёл твой день?» было достаточно.       Возможно, это и называлось любовью — не у кого было спросить. Уильям так боялся это потерять, что закрывал глаза на все мелкие странности нового знакомого: например, его одержимости волосами Афтона, которые отрасли уже слишком сильно и почти доставали до плеч, но стричь которые Генри почему-то запрещал; на резкие перепады настроения Генри без причины; на то, как тот ненавидит грязь и готов из-за неё стирать руки в кровь. В конец концов, у всех же есть странные привычки, так?       Двенадцатого июля Афтон проснулся в пустой квартире. Досталось ему место на диване в другой комнате. Уильям сел, проводя рукой по спутанным волосам, стараясь отогнать остатки сна: от чего-то ему думалось, что сегодня Генри останется дома. День Рождения, как-никак.       Когда за окном начало смеркаться, входная дверь хлопнула, а сердце Афтона радостно ёкнуло — пришёл!       Он вышел на встречу Генри и хотел что-то сказать, да так и застыл, забыв, зачем он здесь — по-пьяному глупо улыбаясь, Эмили в руках держал увесистый золотистый подсолнух. Тревожное наваждение спало, и Уильям тихо рассмеялся. Генри — лицемерный романтик, чертовски обворожительный, когда это нужно.       — Ты где достал его? — он принял подарок, разглаживая плотные лепестки. Руки почти сразу сделались липкими от ароматного масла.       Афтон от этих слов замер, не поднимая головы, покусывая губу. Обычно ссутуленные плечи сменились напряжённой стойкой. Генри застыл у порога. Они переглянулись с Уильямом, затем опустили глаза в пол. И только тишина, ехидно давящая любые попытки заговорить, звенела в ушах. Они стояли у порога, словно не могли решить: остаться в сумрачной прихожей или пройти в дом.       Эмили посмотрел на Уильяма как-то по-особенному — серьёзно и оценивающе. Афтон всё также молчал, Генри тоже не спешил говорить. Наверное, сейчас слова были излишни.       Они посмотрели друг другу в глаза всего на мгновение и Эмили шагнул вперёд, чтобы сделать то, чего оба ожидали ещё с дня их встречи. Он наклонился к губам, целуя, а Уильям же почти никак не отвечал, боясь своей суетой или испортить момент, или оставить плохое впечатление…       Наверное, именно долгое ожидание сделало мгновение таким ярким, будоражащим. Эмили, наконец, разорвал поцелуй и лёгким движением подхватил Афтона за талию, усаживая на тумбочку в прихожей. Игнорируя попытки отстраниться, он забрался руками под одежду, действуя уже грубее. Наверное, сейчас Уильям уже не чувствовал уверенности в человеке, склонившимся над ним: тот будто не слышал его сдавленных просьб подождать, дать ему немного времени. Для Афтона происходящее было чем-то страшно неловким.       Прежде чем Уильям успел понять, что произошло, его тело словно прошиб разряд тока — Эмили, бормоча пошлую дребедень, неожиданно опустил руку на пах, тем самым застав врасплох. Всё происходило быстро и очень неуклюже, когда они начали раздеваться. Оба остались без одежды лишь по пояс. Уильям стыдливо отвёл взгляд в сторону, когда между бёдер ему ткнулось горячее и твёрдое, совершенно точно не подходящее по размеру.       — Генри, Генри! Послушай! — едва смог выдавить Афтон.       — Что? — раздражённо спросил Эмили, немного отстранившись.       — Понимаешь, м-м… Мне жутко неловко, и здесь… ты уверен? — Уильяма начинало колотить от страха, напряжения и странного пугающего чувства незащищённости.       — Это всё? — сухо отчеканил он.       Уильям не нашёл что ответить. Он отвернулся, рвано вздохнув. Видимо, Генри был садистом лишь наполовину и со знанием анатомии, либо просто нетерпеливым, как решил Уильям, однако боль то уходила, то возвращалась, а после стало даже приятнее. В последнее Афтону хотелось верить всеми силами. Дискомфорт и первая неловкость прошла, сменившись апатией. Они вместе физически, но не морально.       Эмили наконец вздрогнул, крепче сжимая плечи, и Уильям расслабился. Отчего-то на душе не было конкретных чувств: ни радости, ни грусти, ни разочарования. Только осознание, что всё закончилось.       — Ты как? — поинтересовался Эмили, возвращаясь к своему обычному состоянию.       — Ничего не понял, — честно признался Уильям, наигранно пожимая плечами.

***

      С этого дня что-то словно переклинило в Генри. У Уильяма было много мыслей и идей на этот счёт, однако он понимал — всё что происходило между ними не было больше нормальным. И дело не в том, что его собственные чувства разнились с устоями вложенными в голову устоями о том, как верно и что допустимо: «мальчики не для мальчиков, нет, ни в коем случае», «тебе не могут нравиться мальчики просто потому, что не нравятся девочки». Нет, этим он как-то переболел, стерпелся почти.       Скорее дело было в Эмили. Всё было стабильно, но в общении всё больше нарастало напряжение. Генри стал более нервным. Ревновал к каждому столбу Уильяма, у которого даже других знакомых в городе не было. Нельзя было пойти куда-то без ведома Генри, однако на вопросы о себе Эмили всячески уклонялся. Создавалось ощущение, словно Уильям каждый день сдаёт экзамен.       Самокопания привели Уильяма к мысли, что ему просто не хватало человека рядом, чтобы опереться, а это — не любовь, что-то хуже. Генри им просто одержим: любовь — это когда уважают, а не контролируют.       Но всё опять наладилось, когда Эмили неожиданно одним днём отвёл Уильяма в сторону и подмигнув сообщил, что поможет с поступлением на учёбу, и более того — он поступит туда же.       — Мне всё, чем ты интересуешься, интересно! — сияя говорил он, прижимая к себе Афтона и поглаживая того по волосам.       И Уильям поверил. Не только потому, что на самом деле зависел от Генри — с того момента гневные вспышки и постоянные выговоры прекратились. Всё было хорошо до одного момента.       Однажды днём Афтон так вымотался, что уснул без задних ног. Однако вскоре сквозь сон он почувствовал что-то странное — боль и жжение в теле, словно его насаживали на раскалённую кочергу. Уильям дёрнулся в сторону. Слёзы непроизвольно брызнули из глаз. Мозг не понимал, что происходит — словно кошмар о преследующем маньяке. Ужас был удушающим.       Когда он наконец смог отползти в сторону, Афтон увидел Генри — тот сидел на постели, выглядя так, словно его оторвали от какого-то дела. До Уильяма начинало медленно доходить.       — Ты что, делал со мной это, пока я спал?       В ответ потрясённый и растерянный Уильям услышал короткое: «Да». Потом Эмили честно признался, что это происходит уже не в первый раз.       До утра Уильяма рвало. Как только рассвело Афтон выбежал на улицу — ему нужно было подышать свежим воздухом. Он долго ходил по оживающим улицам, вдыхая прохладную дымку. Волновался, переживал. Если верить чувствам и здравому смыслу, то Генри поступал с ним очень плохо, хотя до этого был невероятно заботливым другом со своими странностями       В квартиру Уильям зашёл, едва сдерживая истерику. Генри он не слышал. Тихо проскользнул в зал и заперевшись на цепочку лёг, поджав под себя ноги. На душе было мерзко. Он думал, что не сможет вообще больше заснуть в этой квартире, но едва его голова коснулась подушки, Уильям провалился в глубокий беспокойный сон.

***

      С того момента прошёл месяц. Уильям стал ощущать, что что-то странное происходит с ним изнутри — сознание путалось, появлялось всё больше навязчивых мыслей, не встречавших сопротивления изнутри… Наконец Афтон решился — нужно уходить немедленно, пока он окончательно не сошёл с ума.       Рано утром он на цыпочках дошёл до стула, где была его сумка с немногочисленными пожитками, взвалил её на плечо и хотел было уже бежать, как путь ему преградил Эмили.       — Отпусти меня, пожалуйста, — прошептал Уильям. Он помнил, как много хотел сказать Генри, но сейчас способен был только на эту фразу.       Неожиданно Эмили, вместо упрёков или злобы, опустился на колени — в глазах его стояли слёзы. Он кричал что-то про то, что не сможет жить без него, что был не прав и обязательно исправится, что если Уильям подождёт, то точно увидит его совсем другим. Наконец, он выбросил последний козырь.       — Дай мне неделю, прошу. Ты даже меня не увидишь за это время, только умоляю, обещай остаться здесь!       — А потом ты отпустишь меня? — устало спросил Уильям, без сил опускаясь на стул.       Генри кивнул. Потом он просто собрал какие-то вещи и с одной сумкой пропал, оставив Уильяма одного, наедине со своими тараканами в голове. Неделя тянулась медленно. Сначала были мысли плюнуть, развернуться и уйти, но моральный долг взял вверх.       А потом случилось нечто невероятное — то, что нельзя объяснить. Уильям чувствовал, как медленно меняются его приоритеты, мысли, образ жизни. Словно нечто пронзает его душу невидимыми иголками и отравляет ядом. Хотел бежать прочь из дома — рука не поднималась открыть дверь…       Что тогда происходило он помнил слабо, но когда Эмили вернулся, Уильям сам бросился к нему объятия.