Смерть, роботы и чернила

      — Значит, ты правда ничего не помнишь? — с интересом спросил Генри.       — Да говорю же, нет. — Уильям тяжело вздохнул, хватая Генри за ладонь и прижимая ту себе к щеке, — Мы познакомились, влюбились… Но что было в тот промежуток, словно вырезали из памяти. Помню только, что что-то очень приятное. Может быть, ты тоже расскажешь?       — Не думаю, что расскажу тебе больше, — насмешливо протянул Эмили, поглаживая Афтона, — но если тебе интересно…       Эмили посмотрел в сторону рассеянным взглядом. Есть вещи, о которых рассказывать пока что у него не было ни сил, ни желания. Однако одно Генри знал точно: он любил его с тех пор всегда без остановки. Живым или мёртвым. Ревновал ко всему и всем до того, что готов был сам идти и убивать проклятых разлучников. А всё потому, что обожал.       И при всём при этом в глубине души всё же чувствовал, что не имеет права удерживать его около себя, словно на привязи; не имеет права так им пользоваться, заставляя делать то, чего не хочется самому; не имеет права заставлять идти его к цели, которая ему, скорее всего, не нужна вовсе. Отпустить и не причинять страданий окружающим вроде бы нужно, но невозможно для человека, под завязку заполненного злобой на людей, на несправедливый мир, где путь себе можно лишь вырезать.       Любовь у Генри была странной и искажённой. И, несмотря на всё, у Уильяма эта мысль наверняка билась где-то на периферии сознания: его душа, насильно удерживаемая, билась в истерике, не принимая ничего, кроме того, кто приголубил её.       Эмили смотрел вперёд и не видел для себя ничего, кроме постулата: я не хочу умирать! Любой ценой. Генри — эгоист, который не слушает никого кроме себя, который использует единственного человека, которого когда-либо любил и единственного человека, который к нему неравнодушен, как рабочие руки.       Но как всё это было объяснить Уильяму, если Генри сам не до конца осознавал то, что происходило с ним?       — Знаешь, я не думаю, что могу что-то вспомнить, — наконец смог выдавить Генри. От неприятных мыслей у него сжало горло.       — Ну как же, совсем ничего? Может, хоть что-нибудь?       — Как у тебя всё просто. Ладно, что-нибудь так что-нибудь…

***

      Весна 1959 года ощущалась для Генри как-то по-особенному. Он уже потерялся во времени, и хотя была уже суббота, ощущалась она как понедельник: бесконечная неделя.       Времени не было ни на что, кроме работы, работы, работы, а потом изучения рукописной черной книги в самодельном переплёте с выцарапанным на корке названием «Иллюзия жизни». Она — самое ценное что у него было, и потому относился он к ней бережно, чтобы книга была в целости и сохранности.       Усложняло и замедляло чтение и то, что все надписи были на латыни. Как подумал тогда Эмили, связано это было с тем, что все религиозные и околорелигиозные (и не только) вещи в средневековье писали на латыни. Традиция, однако.       А когда в жизни Генри появился подросток, с ним произошло просто что-то невероятное. Эмили нравилось его целовать — не просто потому, что он его заполучил, но и потому, что в такие моменты он будто ощущал себя… живым? Уильям всё равно никогда ему не отказывал — значит, ему это тоже нравилось. Поэтому он целовал любовника, сминая губы и грубо хватая того за нижнюю челюсть. Словно не замечая, что тот уже не реагирует и просто ждёт, когда это закончится. А Эмили хотел, чтобы тот ему отвечал: он вынуждал его, не позволяя закрыть рот или отстраниться.       Раньше Генри ощущал, будто уже проживал эту жизнь множество раз и знает, что ничем хорошим она не кончится. Он вроде бы что-то делал, куда-то ходил, злился, но время от времени чувствовал какое-то недовольство, раздражение. Словно всё шло по накатанному сценарию, который писал кто угодно — мать (будь она проклята), ненавистная сестра, отвратительный отец, начальник на работе — но не он сам. А когда появился Афтон, жизнь Эмили хотя и не поменялась кардинально, но он получил возможность иногда отвлекаться от гнетущих мыслей. И это сделало его зависимым.       Самый сильный наркотик — это не секс, не карфентани́л и не дезоморфин. Это — нежность. Её не купишь за деньги, не сваришь в затхлом подвале. Нежность можно лишь заслужить, пройдя все степени отчаяния.       — Я тебе нравлюсь лишь потому, что похож на женщину, — как то пошутил Уильям, — у меня волосы длинные…       Эмили тогда это сильно задело. Внутри себя он всячески это отрицал. Говорил, словно пытаясь убедить себя же, что ему нравятся их отличия и он всегда сделает выбор в пользу Афтона… Надеялся, по крайней мере, что это так.

***

      И когда Эмили успел стать почти одержимым? Настолько, что мог долго-долго не моргая, смотреть на Афтона и при этом в голове в такие моменты не было не единой мысли. Лишь когда, наконец, замечал, что Уильям нервничает из-за этого, отводил взгляд. Ощущения непривычной любви и нежности в душе иногда могли быть такими сильными и непривычными, что Генри начинало мелко трясти.       Болтовню Уильяма Генри мог слушать часами. С каким же увлечением и тем самым безумным огоньком в глазах тот рассказывал о своих мечтах! В такие моменты Эмили невольно мог позволить себе подумать о чём-то хорошем: например, об их совместном будущем и о том, что будет, когда он осуществит свою главную цель в жизни. Ему не было интересно то, о чём был монолог. Ему был интересен Уильям.       Возможно, только из-за Уильяма он и стал постепенно знать и интересоваться механикой: сначала, чтобы банально иметь возможность поддержать разговор, потом для своих собственных целей. И в дальнейшем в то же колледж, что и Уильям, он пошел по той же причине: всё, что интересовало объект его обожания, начинало интересовать и его. К тому же лишь так бы он получил возможность проводить с ним больше времени.       — Мне кажется, что то, что между нами происходит… не совсем правильно, — как-то сказал Уильям Генри.       Выглядел он так, словно долго собирался с духом и эти слова дались ему с большим трудом. Будто боялся этим поругаться с Эмили, нарушить его доверие.       — Дурачок! — Генри вздохнул.       — Я что-то не так сказал?       — Ты просто переволновался, — принялся объяснять Эмили. — Поверь, я знаю лучше! Ты же знаешь, что я тот человек, который никогда не причинит тебе вреда. Я всегда буду рядом, и если сомневаешься в чем-то, то обязательно скажи мне, хорошо?       — Ох, хорошо… Просто… Дело не совсем в том, что мы оба парни или типа того. Не знаю, как это объяснить, но то, что ты со мной делаешь — это очень тесное, личное, понимаешь? Одно дело - просто комплименты, а другое, что ты не спрашивал меня, хочу ли я поцеловаться или согласен ли на нечто большее.       «Какая чушь!» — пронеслось в голове у Генри, однако вслух он сказал.       — Но ты же хочешь.       Похоже, Афтон не нашел, что на это ответить. Он стушевался — видно, сам был уже не рад, что затеял этот разговор. А Эмили продолжил давить:       — Поверь, так всегда, когда пробуешь что-то новое! Пройдет немного времени и вот увидишь. Ты привыкнешь, адаптируешься.       Уильям устало потёр переносицу, напряженно о чем-то думая, стараясь выстроить свои роящиеся мысли в более-менее грамотные логические цепочки. И, наконец, спросил еще раз:       — Ты точно уверен, что это нормально?       — А ты что, мне не веришь?       Лицо Эмили на мгновение свело судорогой от накатившей злости. Взгляд его почернел. И хотя у него и в мыслях не было вредить Афтону, тот, едва заметив эти изменения, тут же добавил:       — Нет, что ты! Я, наверное, тебя уже достал своими вопросами. Не буду тебе больше мешать.       И поскорее ушел в другую комнату. После этого разговора они не говорили весь день и за ужином не проронили ни слова. А на следующий день Генри с увлечением целовал Уильяма у двери, перед тем, как уйти на работу.

***

      Всё изменилось, когда Уильям захотел уйти. Но кто же мог подумать, что такая незначительная мелочь может выбить его из колеи?!       Эмили пытался с ним объясниться, сказать, что ничего плохого он, конечно же, не имел в виду, но взгляд Афтона — смесь страха и беспокойства — говорил о том, что он не верит во все его оправдания.       — Поверь, пока ты рядом со мной, всё хорошо, глупенький! — Генри старался сделать свою речь более беспечной, хотя из глубины души медленно начинала подниматься злоба.       — Нет. — Уильям отрицательно покачал головой. — Ты не в порядке. Всё не в порядке. Я так больше не хочу.       Афтон опустил глаза в пол, сжавшись, словно ожидал удара, и беззащитно обхватив себя руками.       — Пожалуйста, — громко и четко отчеканил Эмили.       Его голос начинал терять нежность. Словно злая фурия, до этого дремавшая в его сердце, очнулась и заменила собой светлые чувства.       — Генри, я так правда больше не хочу!       В этот момент Эмили хотелось угрожать, шантажировать, сказать: «Ты что, хочешь что бы я разозлился?» или: «Уверен, а если подумать?». Лишь бы единственный человек за всё это время, к которому он чувствовал ни злости, ни раздражения, остался. Но он сдержал свой эмоциональный порыв, тихо процедив сквозь зубы:       — Давай ты останешься здесь на неделю и подумаешь? Я уйду и не смогу тебе… — он недоговорил.       Какое-то время Уильям колебался. Лицо у него было такое, словно он шагал по острым осколкам стекла. Но, впрочем, в итоге он согласился.       Генри едва понимал, что происходит, когда собирал свою кожаную сумку, когда шел по улицам из дома до места своей работы, где он и планировал провести всё это время. И едва он зашел через черный вход в здание и нашел подсобку, где ему таки разрешил переночевать охранник, Эмили без сил упал на накрытую простынёй кушетку. Всё это выматывало. Он немного порылся в принесённых вещах и достал небольшой завёрнутый кулёчек — отрезанный клок чёрных волос подростка.       Пылинки мерно плыли под потолком, то появляясь в свете лампы, то исчезая в темноте. Где-то наверху были слышны голоса людей, звук едущих по кафельному полу каталок — жизнь за пределами подсобки кипела. А теперь нужно было и Генри решиться сделать свою жизнь чуть лучше.       Двигаясь неуклюже, он достал «Иллюзию жизни», в который раз перечитывая одни и те же страницы. Всё должно было работать, все необходимые материалы тоже под рукой, однако… Пугали предупреждения. Одно из них гласило (лишь примерный его перевод): «Священнослужители считают, что всякое зло любви является преступлением против личности, так как оно вмешивается во все судьбы человека, ломает его волю и желания. У объекта заколдованной любви могут быть и мёртвые мысли. Объект заколдованной любви не может пройти даже через Врата Смерти. Он примет тебя и вернет к жизни, хочешь ты этого или нет…».       Но всё же оно того стоило? Внутри у него смешались и странная, непонятно откуда взявшаяся тоска, и чувство ностальгии, и ощущение, что Эмили сильно-сильно ошибался. Тогда он, наконец, чётко осознал, нашёл подходящее слово для своего состояния, и его словно озарило солнце: он влюблён. Но, видимо, не той светлой любовью-наслаждением, а любовью-истощающей.       Теперь он и сам не понимал, как жил до этого раньше. Возможно, ему и любить-то было некого. Надо решиться, ведь другого такого шанса может просто не представиться. Тем более, что одно из звеньев для ритуала ожидает его в морге вот уже несколько дней…

***

      — Это точно всё?       — Да, всё, что я помню. — Генри развёл руками.       — Ты ничего от меня не утаиваешь? Мне кажется, было что-то еще, — слабо объяснил Уильям.       — Когда кажется — креститься надо, — ответил Эмили равнодушно.       Уильям помолчал — слишком его друг безучастный, чтобы это было правдой.       — Ты мне постоянно так говоришь. Что мои подозрения глупость, додумки, — Афтон едва не перешел на крик, пытаясь достучаться, — а потом оказывается, что ты занимаешься тем… чем занимаешься!       — Наверное, я так говорю, потому что у меня есть повод?       — Ну и какой же?       Напряжение повисло в воздухе до того, что им обоим стало больно. Как и обычно, Афтон первый сделал шаг к примирению.       — Извини, мне сложно говорить об этом хладнокровно…       Эмили тоже хотел что-то сказать со своей стороны, но какой-то странный звук, эхом отдавшийся от стен пиццерии, прервал их.