Смерть, роботы и чернила

      Наверное, из всех терминов, которыми можно было описать пиццерию, когда там не было людей, это лиминальное пространство. Такая вот чувствовалась необъяснимая атмосфера в длинных пустынных коридорах и гулких залах, что вызывала у Элизабет тревогу, у Майкла — как бы ностальгию. Словно люди должны были быть, но куда-то пропали: лишь полутьма, запустение и поблёскивающие праздничные колпачки на столах. Это не страшно, но неестественно, словно чего-то не хватает. А возможно, дело в том, что лишь когда, наконец, стихают детские крики, допевает последнюю песню аниматронная кукла, выключаются мерцающие под потолком звёздочки, а механики, повара и другие сотрудники завершают свою работу и уходят на заслуженный отдых, можно взглянуть на пиццерию по-настоящему. Увидеть то, чего раньше не замечал или не предавал значения.       Предоставленные сами себе дети могли, конечно, исследовать пиццерию почти в любое время — всё-таки здесь они могли находиться каждый день на правах детей владельцев. Но вот пробираться в сторожку охранника или на «запрещенный» склад — скорее всего нет.       Теперь в здании появилась ещё одна комната — «Запчасти и обслуживание». И, как следует из названия, в ней не были не аниматроники, а их запчасти. На шкафах и тумбочках лежали запасные головы, механические детали, плюшевые маски. Искать тут что-то, связанное с преступлениями, было бессмысленно: на глаза Майку не попадалось ничего важного.       — Эй, смотри! — окликнула его Элиза.       Улыбающаяся девочка держала в руках плюшевую маску кролика, которая была больше её головы раза в два. Когда брат обратил на неё внимание, она нацепила её на голову.       — Она гораздо мягче снаружи, — сообщила та приглушенным голосом, хитро прищуривая глаза.       — Тут ещё одна есть, — Майкл потянулся к маске Фредбера, — и в ней нечем дышать…       От чего-то ему этот момент казался до того трепетным и личным, что захватывало дух. За столько лет Майкл осознал, насколько он привязался к сестре: если раньше та была лишь раздражающей помехой, то сейчас — лучшей подругой. От того ли это было, что они проводили много времени вместе, или от того, что та была, наверное, единственной, кто относилась к нему с той самой теплотой, мальчик не знал.       Куда бы они не шли, Майк старался принять удар на себя. Скорее машинально. А Элизабет ему доверяла. И как можно млеть от таких банальностей, как сейчас?       — Нет, наверное, лучше снять, — вздрогнула Элиза, поспешно стягивая с себя маску.       Майк пожал плечами, разглядывая часть руки эндоскелета: проржавевшая, с истёршимся механизмом, словно она пребывала в эксплуатации больше пятнадцати лет. Он нахмурил брови, пытаясь хотя бы примерно представить, как это произошло. В любом случае, ему хотелось найти ответы, а не ещё больше вопросов.       — Что-то я не слышу Уильяма. Может, они уже ушли? — спросила девочка, поглаживая уши маски.       — Подожди, я пойду проверю.       Майкл торопливо зашагал туда, где, как он думал, работал отец.       — Пап, а что… — начал было Майк, выходя в главный зал, но осёкся.       Он прищурился: около привинченной к полу Бейби лежал ящик-кейс с инструментами, но отца не было рядом, как и Эмили. Воровато оглядываясь, Майкл подошел ближе и, встав на колени около чемоданчика, заглянул внутрь. Чего там только не было: молоток, канцелярский нож, рулетка, плоскогубцы, бокорезы, крестовая и шлицевая отвертки…       — Майкл, что ты делаешь? — крикнула Элизабет, подбегая ближе. — Тебе же, наверное, нельзя трогать это?       — Пока его нет – можно. — не обращая внимания на сестру, Майкл продолжил разглядывать инструменты. — Нашёл!       Он достал отвёртку и шило. Поймав на себе недоумённый взгляд, он поспешил пояснить.       — У нас недавно разговор интересный вышел о том, как открыть дверь без ключа… В общем-то не о том была речь. Но это значения не имеет. Замки в этом здании примитивные и в теории легко отмыкаются любым тонким предметом, будь то нож, отвёртка, шило или скрепка.       — А что ты собрался взламывать? — от удивления у Элизы брови поползли на лоб.       Майкл тяжело вздохнул, чуть ссутулился, словно сверху на него навалился тяжёлый груз, и произнёс:       — Мне не давал покоя тот случай под Рождество… Я имею в виду Фредбера. Это не может быть просто так, — он перевёл дыхание, поднимаясь на ноги. — В общем, я думал, думал, и додумался. Замечала, как в пиццерии холодно?       Вместо ответа девочка поёжилась от стада мурашек, пробежавшего по спине, однако всё равно не понимая, к чему ведёт брат.       — А теперь вспомни, что говорил нам Джон: сотрудник пиццерии находится в Фредбере, от того аниматроник и проводит большую часть времени в подсобке и ведёт себя так агрессивно.       — Ты же не хочешь…       — Подожди! Что, если холодно здесь от того, что сотрудник в прямом смысле находится внутри костюма? — Майкл выделил фразу голосом. — А чтобы гниющий труп не завонял раньше времени, Генри это так скрывает?       — Это глупость! — глаза Элизы округлились от ужаса. — Ты хочешь сказать, что перед людьми выступает труп?!       — Может быть. Пока мы одни, это нужно проверить.       Майкл, прихватив инструменты, решительно направился в сторону склада. Девочка всплеснула руками и бросилась за ним следом.       — Ты что, это опасно!       — Опасно, — согласился Майк, — но только ночью. Сейчас же день, а значит, всё пройдёт хорошо.       — Ну откроешь ты дверь, а что потом?       — Приспущу маску, посмотрю, что под ней. Может быть, там ничего кроме эндоскелета и нет…       Когда они дошли до склада, решимости у Майкла поубавилось. Но когда им ещё выдастся такой удачный случай? Ни охранника, ни посетителей, и Уильям с Генри оставили их без присмотра…       Дрожащей рукой Майкл ввёл острое шило в личину замка, всё время прокручивая её в нужную сторону. Как только инструмент зацепился за механизм, они вздрогнули от щелчка, бывшего в полной тишине сродни выстрелу.       — А может, ты не пойдешь? Может, ты себя накручиваешь? Я волнуюсь за тебя. — Элиза, чувствуя себя неловко, обняла руками плечи. — Это же глупо, что труп в костюме. Что, если просто везде, где убивали –холодно? Потому что почему-то они не могут уйти, оставаясь на земле?       — Не хочешь – не иди, я тебя не держу! — разозлившись, крикнул Майкл. — Трусиха…       Эти слова больно резанули девочку. Сколько раз он уже ей подобное говорил? А Майкл, словно не замечая навернувшихся слёз на больших глазах Элизабет, продолжил:       — Ой, ручке больно! Ой, пальчик режет! — пародируя манеру речи, причитал он. — Хотя, чего я от тебя хочу? Все вы…       Возвращая своё хрупкое самообладание, он крепко сжал кулаки и выдохнул сквозь сжатые зубы, крепко зажмурившись.       — Я волнуюсь просто, а ты под руку лезешь, — объяснил он, — так что постой вон там и не мешай.       Элиза не любила оставаться одна без брата в стенах пиццерии. Пожалуй, даже параноидально боялась с того момента, когда груда металла едва не сравняла её с полом. Но идти за Майклом она тоже боялась. «Неужели я правда настолько трусливая, и совсем-совсем недостойна его?» — мелькнула в её голове мысль. И, сдерживая предательски капающие слёзы, она отвернулась, стараясь приглушить сбивающееся дыхание рукой и одновременно не шмыгнуть носом слишком громко, чтобы Майкл не подумал, что она ещё и ревёт из-за него. Больнее всего ранят слова тех, кому доверяешь…       В это время Майкл, едва сдерживая внутренний мандраж, медленно приближался к аниматронику. Пусть он и был недвижим сейчас, жути нагонял ещё той. Но Майкл верил, и хотя весь обмирал от страха, ему смерть как хотелось проверить свою догадку, хоть одним глазком заглянуть!       Негнущимися пальцами он аккуратно, как учил отец, приподнял плюшевую маску. С замиранием сердца посмотрел, и ни то к сожалению, ни то к счастью, ничего, кроме покрытого бурыми вкраплениями ржавчины эндоскелета и кучи проводов, не увидел.       Всё время, которое он шел обратно, ему хотелось сорваться на бег, но тогда бы страх полностью завладел им. Наконец, он захлопнул дверь и выдохнул: всё! Дело сделано. Теперь он знает, что нет никаких трупов в аниматрониках, а значит они буквально… Одержимы? Лишь только потому, что в них умер человек или есть нечто, о чём он еще не знает?       — Нам еще много предстоит узнать, — сообщил он сестре. — Ты была права, но проверить я был обязан.       — Угу. — Элиза старалась смотреть в сторону или в пол, но только не на брата.       Они больше не проронили ни слова, пока шли в главный зал. Убрав инструменты на место, словно так и было, Майкл устало растянулся на стуле у стены. Рядом, прижимаясь плечом к плечу, присела и Элизабет, ушедшая в свои мысли. Майкла вечно тянуло на разные приключения, хотя они и могли быть смертельно опасны для него. Но он всё равно ничего не боялся: ни отца, ни хулиганов, ни страшных роботов. А даже если и сердце у него в такие моменты билось чаще, он шёл вперёд. А что она? Неужели только и может, что прятаться за его спину и вечно искать у него защиты?       — Ты, наверное, устал меня защищать? — как бы невзначай бросила Элизабет, словно ей было всё равно или речь шла о погоде за окном.       Она ведь и правда как-то не думала раньше, что Майк не должен и не обязан быть для неё надёжной каменной стеной.       — Ты чего, Элиз? — Майкл, пребывавший совершенно на другой волне, даже не сразу понял суть её вопроса. — Ты про то, что я тебе наговорил? Я просто очень сильно переживал, а ты не давала мне сосредоточиться.       «Я тоже хотела тебя защитить, со всей душой тебе, а ты… Грубиян!» — размышляла девочка, нервно обкусывая губы. Но вслух ничего не говорила: боялась, что голос предательски дрогнет.       — Ты сильно обиделась, да? — смягчился мальчик.       — Нет!       — Я не со зла. — Майкл отвёл взгляд в сторону, стараясь лучше сформулировать свою мысль. — Просто ты моя сестра и очень-очень милая девочка, которую мне хочется защитить, понимаешь?       От чего-то щеки Элизабет вспыхнули. Немного помявшись, она добавила:       — А считаешь ли ты меня слабой?       Вопрос с подвохом. В чём измерить в данном случае силу? В количестве разбитых носов одноклассников или в том, что Элизабет жила без матери, с ненавистной мачехой, однако старалась оставаться такой же счастливой и не теряла веру в то, что мама обязательно вернётся? Пока Майк колебался, Элизабет сама ответила себе:       — Считаешь, значит. Думаешь, я ни на что такое не способна.       — Тебе это и не нужно, — пожал плечами Майкл.       И тут взгляд девочки остановился на Бейби. Что Майкл, что Элизабет – знали, что Уильям запрещал им к ней подходить (и наверняка неспроста!). А ещё, что внутри неё огромная клешня, на конце которой торчит небольшая блестящая пружинка, а в ней — импровизированное мороженное. Ненастоящее, конечно, но для «краш-теста» подойдёт.       В голове у девочки что-то щёлкнуло. Быстро вскочив и подбежав к роботу, она крикнула:       — Ты вот считаешь меня трусихой, да? А если я сейчас вот это мороженое тебе принесу?       — У тебя сил не хватит его вытащить, — авторитетно прищурив глаза, констатировал Майкл.       — Но всё же?       — Попробуй! — Майкл подскочил, встав чуть поодаль от сестры: намечалось интересное представление.       Забыв обо всех предупреждениях и подбадриваемая Майклом, девочка подошла к огромной кукле почти в упор. В глазах её горел азарт: сейчас она докажет и себе, что главное – брату, сейчас…       То ли клешня не была закреплена слишком хорошо, то ли Элизабет задела в ней какую-ту небольшую детальку, держащую весь механизм. Только вот клешня пришла в движение. Резко выпрямившись, она толкнула девочку с такой силой, что та отлетела бы, если острые железки не нанизались в её живот, словно на крючок.       «Что произошло? Мне больно. Я не могу пошевелиться» — подумала Элизабет, хватаясь руками за клешню.       Майкл остолбенел, лицо у него смертельно побледнело: насколько всё плохо? Позвать отца? Сестру лишь оттолкнуло или…? В шоковом состоянии он потянул девочку за плечи. Та не сопротивлялась, лишь тихо и хрипло дышала, словно ей это было очень-очень непросто, и широко открывала рот.       Майк развернул девочку к себе лицом.        — Элиз! — громко крикнул он, с силой сжимая её плечи.       — Что со мной?       Говорила Элизабет медленно и словно не реагировала на эмоции брата. Будто бы он со спящей говорил.       И вдруг лицо у девочки исказилось агонией, но взгляд оставался таким же отрешённым. Что-то мягкое, тёплое с хлюпающим звуком упало к ногам мальчика. Едва осознавая реальность, он взглянул на пол: там всюду были кровавые сгустки и разводы. Из вспоротого живота любимой сестры медленно вытекали кишки. Ослабшее тело рухнуло на Майка, заливая его свитер кровью, и они в обнимку осели на пол.       Девочка забормотала что-то неразборчивое, и, тихо глотая слёзы, слабеющими с каждой секундой руками попыталась ухватиться за выпадающие органы, прикладывая те куда-то к животу. Она не кричала, не паниковала, не выражала вообще никаких эмоций.       А Майкл замер, глядя на органы, лежащие у него на коленях, и понятия не имел, что сделать, что сказать. Как пришибленный он наблюдал, как синеет лицо теряющей сознание девочки. Эту кошмарную сцену.       Проглотив подступающий к горлу ком, он из последних сил закричал:       — Кто-нибудь, помогите, умоляю!       Слово «ужас», наверное, даже близко не могло передать то, что чувствовал он сейчас.

***

      На его отчаянный вопль прибежали Уильям и Генри. Майкл видел, как сжались в кулаки руки отца, как разрезало его лицо не то злобой, не то страхом.       Не в состоянии что-то воспринять, Майкл крепче сжимал в руках сестру. Его отдёрнули неожиданно резко и над полом так, что тот касался пола лишь носками ботинок. Не успел он что-то пролепетать, как щёку обожгло болью.       — Ты мелкая дрянь! — заорал на него отец. — Я же говорил! Предупреждал! Дрянь, ненавижу!       Новый удар чуть ниже рёбер, второй — в грудь, а далее Уильям потерял голову от переполнявшей его злобы, со всей силы полосуя тело сына. Тот весь изгибался, стараясь облегчить себе участь, ускользнуть от удара. До последнего сдерживал крик, застрявший в глотке, тяжело и рвано дыша через сжатые зубы. Рука у Афтона была тяжёлая, так что бить больно он хорошо умел.       — Клянусь, я не виноват! — неспособный больше выдержать муки, Майкл выставил вперед руки в защитном жесте.       — Ты будешь всегда виноват, всегда!       Майкл неожиданно для самого себя замер: от чего именно эти слова звучали так жестоко, так сильно врезались в память, что его даже жгло изнутри? Наверное, от того, что он внутри согласился с ними. После того, что случилось из-за него, он будет виноват всю жизнь. Эта ноша будет тяжёлым крестом висеть на нём даже после смерти. Ему нет прощения. А значит, всё то, что будет делать с ним отец — правильно? Хорошие люди имеют право наказывать плохих людей так жестоко, как посчитают нужным. Захотят — могут забить до смерти. А раз так, то он должен всё принимать с рабской терпимостью, так ведь?       — Ты не убей его смотри, — Эмили брезгливо поморщился.       Майкл почувствовал, как отец с ненавистью сжал его одежду, но, послушав друга, отпустил. Мальчик, придерживая рукой бок, хотел было пойти к Элизабет, но дорогу ему преградил Генри.       — Запакуй её пока что, я должен сказать Майку пару слов, — обратился он к Афтону.       Выглядел Эмили спокойным. На удивление спокойным.       — Генри, она же ещё… — Уильям запнулся, — ...дышит.       — Это не надолго. Пусть будет так, объясню всё позже.       — Ещё один? — Уильям закрыл лицо руками.       — Ты же мне доверяешь?       Эмили помог Майклу, мысли которого отчаянно бились о черепную коробку, доковылять до стула, где недавно они сидели с сестрой. Мальчик опустил мутный взгляд в пол: он виноват…       — Смотри на меня! — Генри грубо приподнял его голову за подбородок, разворачивая к себе, но заговорил неожиданно мягко: — Ты знаешь, что тебе за убийство грозит электрический стул, Майк? Или пожизненное заключение…       — Я не хочу, — промямлил Майкл.       Слезы затуманили ему взгляд: несмотря ни на что, как и всякому ребенку, ему отчаянно хотелось жить, даже если так было бы несправедливо.       — Мыслишь верно, — кивнул Генри, мягко поглаживая его по плечам, — но мы никому не скажем. И тебе лучше молчать, понимаешь?       В его тёплой улыбке читалось: если ты хоть заикнёшься об этом — испытаешь такую же судьбу. Майку ничего не оставалось, как кивнуть в ответ.       — Правильное решение, Михаэль.       Словно во сне он видел, как тело девочки кладут в робота — слишком узкого для неё. Потому кто-то из них двоих нажал плечом и тело вдавилось внутрь механических запчастей, проводов и арматуры. Майкл мог поклясться, что слышал, как Элизабет хрипела и ногтями царапала крышку, когда её запирали внутри. Они всегда с Майклом были неразлучны, крепко держась за руки преодолевали все препятствия, встававшие на пути их короткой жизни. Но что сейчас? Элиза умирала совсем одна, замурованная там внутри.       Уильям ещё о чём-то спорил с Эмили, но когда пришли к общему согласию, Эмили потянул за руку Майкла.       — Идём, я отвезу тебя домой.       День был воскресный, и потому по пути им почти никто не встретился.       Силы уже покидали мальчика, когда он, в огромной для него куртке отца, поднимался по ступенькам. И, наверное, Майкл бы упал, если бы сзади не стоял Эмили, подталкивавший его вперёд.       Генри постучал. Не сразу за дверью послышался детский плач и возникла Линда, по обыкновению в драном халате, почти обнажавшем грудь, упиравшая руки в боки.       — Наконец заберёшь Чарли? — осведомилась она.       — Несколько, — согласился Генри, — зайдёмте в дом, плохо будет, если такие разговоры кто-то услышит.       — Может, мне ещё и присесть? — усмехнулась женщина, сдувая прядь с лица.       — Лучше присесть, — согласился Эмили.       Конечно же никуда Линда не пошла, а встала у порога, сверля Эмили взглядом. Где-то из глубины дома раздавался истошный детский плач, на кухонной плите что-то кипело, булькало и скворчало. Линда нетерпеливо порывшись в кармане достала самокрутку и, закурив, спросила:       — Так что тебе надо ещё? Не отвлекай меня, если не по делу. Может, это, конечно и не заметно… Конечно не заметно, о чём это я! — она с какой-то досадой выдохнула горький дым. — Но я с утра до ночи вся в работе. И между прочим, слежу я не только со своими детьми… Кстати, почему Майк один? Где Элиза?       — Да вот как раз о ней и речь. Её забрали в больницу. — Генри вмиг сделался серьёзным. — Элиза не принимала таблетки, её состояние ухудшилось, и долго она не протянет. Может быть, хотите съездить с ней попрощаться?       — Мне заняться нечем, что ли? Прибрал её Бог, значит так и правильно, — попыталась ответить в своей обычной манере Линда, но всё же было видно, что новость её задела. Она перекрестилась. — А что с Майклом?       Мальчик ощутил, как неприятно липнет к телу пропитанная кровью одежда, и как слёзы вновь наворачиваются у него на глазах.       — Майкл, иди умойся, — Генри подтолкнул его в дом.       Он слышал, как Эмили начал что-то объяснять женщине, а та ни то соглашалась, ни то вновь пыталась спорить. Обернувшись, он поймал на себе взгляд Линды, которая глядела на него с какой-то жалостью, как на умалишённого.       Но мальчик быстро закрыл дверь, отсекая себя тем самым. Из зеркала на него смотрел обагрённый кровью сестры своей убийца. И взгляд у него был такой суровый, словно он смотрел на весь мир…       И только оказавшись у себя в комнате, разглядывая себя в чистой одежде, он вдруг закричал с болью, оседая на пол: чистый поток эмоций, без притворства и отыгрывания ролей. На шум прибежала Линда. Пытаясь его утихомирить, она била его, кричала в ответ, брызгала водой на лицо.       Только Майкл, не слыша её, продолжил рыдать, трясясь словно в припадке. Пролежал он так, наверное, очень долго, невидящим взглядом смотря в одну точку. Смеркалось, но свет в его комнате так никто и не включил.       К ночи пришёл и Уильям. Пытаясь у него что-то спросить, он тормошил мальчика за плечо. Тот не реагировал. В лицо Майку светила яркая лампа, отчего в глазах плясали белые блики, но стало как-то всё равно на это.

***

      Мальчик думал, что не сможет уснуть ни в эту ночь, ни на следующую. Но сам не заметил, как пролежал без сознания, почти не двигаясь во сне от усталости, около двух суток.       Потом как во сне он видел, что приходила полиция, пыталась его о чём-то расспрашивать, а он отвечал, как заведённый то, что ранее ему подсказал Генри. Хорошо, что видя его состояние, Эмили вступился за него.       — Не мучайте ребёнка. Он и так сильно переживает, — сказал он, осторожно кладя руку на плечо Майку. — Вот, видите?       — Может быть, тогда ему съездить в больницу? — с сочувствием осведомился полицейский.       — Да, думаю, это было бы хорошим решением. Но, к сожалению, в последнее время у нас ни на что… не хватает времени. Извините меня за небольшой каламбур.       Знать, что происходило дальше, Майкл не мог, так как его в полубессознательном состоянии увезли в больницу. Там его разместили в типовом детском отделении: стены с рисунками коряво размазанных героев детских сказок, зайчиков и белочек, длинные широкие коридоры, часто заканчивающиеся тупиками или лестницами на следующий этаж. Если встать лицом к отделению, то палаты бы занимали всю правую сторону, а слева шли сестринский пост и палата тех, кого отправляли на карантин. Из окон открывался вид на непроглядный лесной парк, от которого больницу отгораживал забор.       Однако Майк мало что мог запомнить из всего этого. Утром медсестра выдавала всем таблетки и раствор димедрола. От последнего вроде бы ничего хорошего ждать нечего, но с этим можно поспорить, ведь кое-что положительное для мальчика было: жуткая сонливость, спутывающая мысли. Чтобы не вспоминать больше о аниматрониках, кишках, падающих к его ногам, о сестре, умиравшей у него на руках по его вине.       Вялый, как сонная муха, Майк сидел за столом, выводя на листе тупым карандашом въевшиеся в подсознание образы: золотой кролик, Фредбер, Бейби и себя с сестрой рядом. И роботы были не окровавленные и жуткие, а такие, какими они должны были быть, то есть дарящими радость.       Мозг часто вырезает негативные, травмирующие психику события из нашей памяти. Когда Майкл вернулся домой, то там уже не было чего-то способного напомнить ему о сестре: нет её вещей в шкафу, её кровать была заправленной настолько ровно, словно на ней давно никто не спал. Линда тоже пропала из дома и сразу сделалось тише.       Память и лекарственные препараты просто вычеркнули сестру из памяти мальчика. Её образ становился для него всё более размытым, пока не стал чем-то настолько отдалённым от реальности, что вовсе напоминал сон.       Но Майкл сильный, он справится с этим. Всё будет в порядке однажды.       Зато в городе появилось много объявлений о пропаже: тех самых, что расклеены на фонарных столбах и досках с рекламой всякой всячины. Эти зачастую бесполезные бумажки нещадно жжёт солнце, поливает густой ливень, срывает ветер, весело волоча по улице, отклеивают мальчишки-хулиганы, и, в конце концов, они оказываются либо в мусоре на свалке, либо в сточной канаве.       Объявления гласили: «Внимание, пропал ребёнок! Элизабет Афтон, восемь лет. Город Харрикейн. 14 февраля 1971 года ушла из дома и не вернулась. Приметы: рост 116 см, худощавое телосложение, волосы рыжие до пояса, заплетены в два хвоста, глаза зелёные. Особые приметы: бледная желтоватая кожа. Всем, кому известно её местонахождение, просим явиться в полицейский участок по адресу XXX».       Как жаль, что несмотря на все усилия, далеко не всех людей когда-либо находят.