Глава 15. Обезоружить, утаить, схоронить
9 января 2023 г., 18:03
Примечания:
Добрейший вечер, как началась третья четверть? Или из-за мороза не ходили ни в какую школу?
Наступила весна. Опять с юга потянуло тёплым ветром, разгоняя низкие перьевые облака. Тронулся студёный сахар льда на пруду. И хотя зябкая и дождливая зима Харрикейна злилась, хулиганская природа брала своё: лоснились под мягким солнцем жёлто-зеленые почки, пробивались из-под земли первые хрупкие цветы и стебли травинок. Всё вокруг оживало.
По утрам и ближе к ночи ещё было морозно, и тонкий наст сковывал землю. Отчего-то именно в этот вечер Уильяму захотелось дойти до Эмили. Сам уже и не помнил, зачем: кажется, появились дела, не терпящие отлагательств, обсудить которые нужно было с глазу на глаз.
Дома за детьми остался приглядывать Майкл, на правах старшего брата (подумать только, как странно это всё же звучит по отношению к нему!). С тех пор, как погибла Элизабет, мальчик стал всё чаще пропадать с друзьями, так что оставалось только надеяться, что он не сбежит из дома вновь. А чем они там занимаются на улице и где их черти носят, Уильям не знал, да и, видимо, узнавать не очень-то хотел.
Под ногами хрустело и ломалось обледеневшее кружево, когда Уильям выходил из машины. Студёный воздух вмиг обжег лёгкие, когда Афтон в очередной раз достал дуотин и запил его водой. Как и обычно, с недавних пор, он взял чуть больше пилюль, чем того требовалось. Наслаждаясь привычным туманом, заволокшим глаза, ему думалось, что не так уж это и страшно: с недавних пор на его голову свалились проблемы куда большие.
Они пожали друг другу руки, прошли на кухню. Разлили горячий чай, который, несмотря на свой отвратительный запах, заставлял внутренние органы сжиматься в предвкушении тепла.
— Хорошо, хотя бы к тебе зашёл, а то с утра не успел выпить кофе! — поблагодарил Афтон, у которого горло саднило после улицы.
Эмили ничего не ответил и даже не обратил внимания, продолжая толкать свою речь.
Со временем их речь становилась всё более и более странной: они говорили всё больше бессвязно, сбивчиво, бестолково, то отходя от темы, то резко перескакивая на другую. Кипяток уже давно остыл, перестав дымиться, а они всё продолжали вести разговор.
И Уильям каким-то шестым чувством понимал, что происходит что-то неправильное. Вот вроде бы они сидят, чай пьют, а неуютно от чего-то… Почему цвета в комнате такие приглушенные, да и чёткости нет? Не из-за того ли, что света в доме не было еще с того момента, как пришёл Афтон? И как он не заметил раньше, что с самого начала они сидели в кромешной темноте, в которой едва можно было свои руки разглядеть?!
Оказывается, они уже давно молчали, просто глядя друг на друга в глаза в полной тишине. Не было ни детского топота, ни тиканья часов, ни прочих звуков, обычно наполняющих дом. Ничего…
Афтон перевёл взгляд на Эмили, вновь попытавшегося возобновить беседу, словно выходя из транса. С Генри явно было что-то не так. Рот у него беззвучно открывался, а слова звучали как бы с задержкой, (будто плохой сигнал на телевидении делал звук и картинку асинхронными), и при этом он растягивался слишком неестественно, словно в лёгких у Эмили была вода, и он отчаянно пытался вздохнуть. Лицо всё будто бы смотрело влево — так оно перекошено. А взгляд Уильям всё равно ощущал прямо на себе.
Однако странно было и то, что стоило Уильяму моргнуть, как вся морока пропадала, и вновь всё оказывалось прежним — ничего жуткого! От этого стало совсем не по себе.
— Генри, я пойду, — наконец произнёс Уильям, с опозданием осознавая, что надо было раньше сказать это.
Чувствовалось, будто бы находился Афтон не на кухне, а под толщей воды. Ему хотелось вот прямо сейчас встать и убраться отсюда как можно дальше, а Эмили его не отпускал — чуть привстал из-за стола, поднял ладонь, останавливая, попытался улыбнуться и сказать что-то одобряющее. Рука его была неестественно тонкой для мужчины, словно все мышцы иссохли.
Теперь было видно и живот Эмили. Понятно, что его одежда и раньше могла быть перепачкана в ржавчине или чернилах из ручки, но расплывающееся пятно на рубашке выглядело уж слишком подозрительно. Чуть поблёскивающее, влажное, свежее…
Будто бы перед Уильямом сидел не Эмили, а словно неудачное ему подражание, пародия на человека лишь притворяющаяся таковой: анатомически неверная, перекошенная, истекающая кровью.
Генри вдруг неуклюже вскочил, подлил им чаю и сел обратно. И вроде бы вновь всё стало хорошо. Опять они разговорились, но на этот раз отчего-то вполголоса. Уильям отвечал вяло, всё пытаясь придумать, под каким бы предлогом уйти.
Он обернулся всего на миг, а когда перевёл свой взгляд на Эмили, то увидел вместо него совсем другого человека: может, женщину, но так сразу и нельзя было разобрать, что это вообще. Такое ночью увидеть — не приведи Господь! Распущенные, как показалось, грязные волосы беспорядочно разметались по плечам, так что определить, где они начинаются, а где заканчиваются, нереально. Её свитер был перемазан чёрной струящейся кровью, конечности иссохнули, лицо и шея покрыты трупными пятнами и такими гнилыми, сочащимися гноем язвами, словно в них вот-вот должны были завестись белые черви.
— Вы кто? — только и мог спросить Уильям, надрываясь.
— А к кому ты шёл? — с какой-то злобой, растягивая слова, спросила женщина.
Вроде бы общие черты начинали складываться в голове: Афтон видел, точно видел её когда-то давно! Но никак не получалось связать это «воспоминание» с конкретным моментом из прошлого: прямые чёрные волосы, красный растянутый свитер, расклешённые брюки, совсем не к месту высокие сапоги; угадывался и нос с горбинкой, несмотря на то, как изуродован образ женщины. Она — точная копия давно усопшей Сары…
Раньше Уильям не верил в то, что тело может окаменеть, застыть изваянием от страха так, что невозможно пошевелиться. Но сейчас Уильям лично в этом убедился. Он вдруг почувствовал обморочную слабость. Чувство реальности происходящего растворилось. Афтон сам после не мог вспомнить, как не умер от разрыва сердца прямо на этой тёмной грязной кухне.
А женщина прытко к нему поскакала, прижавшись почти вплотную, схватила его руку своей холодной, как погода за окном, и быстро пробормотала:
— А я к тебе пришла! Ты думал, что спрячешься или я тебя не найду? — голос у неё был искажён помехами, словно говорила она, выдувая звуки на манеру птицы, не используя связок.
Она сжимала запястье Уильяма с нечеловеческой силой, с каждой секундой сильнее и сильнее.
— Что тебе от меня нужно? — прошипел Афтон.
Сара конвульсивно впилась грязными ногтями в кожу мужчины, и по её пальцам потекли тоненькие струйки живой крови.
— Я там горела и варилась, ничего от меня не осталось…
«Что она несёт?!» — промелькнуло в голове у Афтона. Глаза у Сары ошарашенно вертелись, лишь изредка фокусируясь на лице Уильяма. Он пытался вырваться, а та всё говорила, как заведённая кукла:
— У меня здесь доченька осталась, и я вернулась. — лицо Сары на этих словах до безобразного содрогнулось, словно ей невыносимо больно. — Почему ты доченьку бросил, почему не уберёг?!
Она продолжала повторять последнюю фразу, как зажёванную пластинку, а внутри её лёгких что-то булькало и хрипело, как на гармошке. Неописуемый страх, граничащий с животным ужасом, пронзил, наконец, всё естество Уильяма. Но сердце его продолжало стучать ровно, будто он был всего лишь зрителем, не без интереса наблюдавшим некий спектакль о жутких призраках.
Хватка Сары напоминала Bucket Trap: от попыток вытащить руку она толькo глубжe впивалась своими крючковатыми когтями. Сдирая шматки кожи, Уильяму, наконец, удалось отбиться. Он выбежал из дома, быстрее стараясь покинуть это проклятое место. Позади слышалось, как шаркающими шагами его пытался преследовать призрак, бубня: «Почему ты доченьку бросил, почему не уберёг?!». Но стоило ей коснуться тёплого света уличного фонаря, как она зашипела, уползая в дом.
Уильям отъехал недалеко и, прижавшись к обочине, приподнял онемевшую кисть: в длинных глубоких царапинах была не то чёрная грязь, не то копоть. Вздутую воспалённую кожу щипало и саднило — весь этот кошмар был реальностью.
— Что за чертовщина! — заорал Уильям, ударив руль.
В свой крик он вложил те эмоции, разрывавшие его душу, которые он не имел возможности передать словами: не могут же мёртвые бродить вот так среди живых?! Сара же даже не одержимая бесовская кукла, о существовании которой сомневаться не приходилось. Она же буквально вылезла с того света, и он не сумасшедший, выдвигая такие выводы! Слишком хорошо убедила его в этом исполосованная конечность…
Он мог убедиться ещё кое в чём, но нужно было как можно скорее вернуться. Уильям, больше не теряя времени, резко вдарил по газам в сторону своего дома.
Первое, что сделал Уильям, едва переступив порог, так это решил разгрести хлам. Кажется, где-то на нижней полке в его шкафу лежала небольшая пыльная коробочка из-под обуви. Внутри Афтон хранил памятные фотографии, чтобы те не выцвели и не были изрезаны малышнёй на конфетти. Давно Уильям не притрагивался к ним, но сейчас его интересовало одно конкретное, которое они сделали ещё в тридцать первого октября 1968 года, как раз на день Всех Святых. Помнится, тогда он лишь со своей семьёй уезжал в другой городок поблизости. Остановились в гостинице, а под конец дня Сара предложила: «Сделаем фото на память?!». Вот и пригодилось.
То была небольшая фотография 4×6 на чёрно-белой пленке, на которой стояли трое: в центре счастливая маленькая Элизабет, слева от неё сам Уильям, а справа Сара. Память упорно отказывалась показывать тот момент, кто же их заснял, но сейчас это не имело значения вовсе. Афтон внимательно приглядывался к лицу женщины, стараясь уловить в нём знакомые черты.
И то ли то была нелепая игра света и тени, то ли такого всё же не было раньше, но со временем качество стало размытым и нечётким, ведь бумага была точно не самого лучшего качества. Ясным оставалось одно: лицо Сары на фотографии было размытым, потёкшим, словно воск подержали над огнём. Глазницы напоминали чёрные провалы. Это совсем не бросалось в глаза, и если бы он не вглядывался так внимательно, то спокойно бы упустил из виду эти мелочи.
Взгляд Афтона опустился на изображение девочки — вроде бы отчёливое. Только вот выглядела она осунувшейся, слишком грустной для праздничного вечера… Нет, это точно уже трюки воспалённого событиями мозга!
Наверное, мужчина слишком устал: от жизни, от чертовщины, что творилась вокруг. Едва он замотал бинтами руку, тут же вытянулся на кровати. Где-то в соседней комнате гремели дети, громко хлопая дверями, однако ни нервов, ни сил ругаться с ними и даже подняться, чтобы молча раздать тумаков, уже не было. Завтра он расспросит обо всём Эмили, и всё прояснится…
***
— Где ты был вчера?! — стало первым, что спросил Уильям, переступив порог их рабочего кабинета. — А что-то стряслось? Генри, в ручную заполнявший отчёты, обложился горой жёлтых бумажек и тремя стаканами, на дне которых отсвечивала кофейная гуща, и настроен на разговоры не был. — Может быть… — Уильяма утомлённо простонал, грохаясь всем весом на стул. Теперь и Эмили выглядел заинтересованным: он разогнулся, потянулся, и скептически подняв бровь посмотрел на Афтона, мол, давай, чем ты меня (меня!) сможешь удивить. — Ты ведь не был вчера дома, так? — начал Уильям чуть из далека. И, наверное, слишком издалека, так как лицо Эмили сделалось раздражённым. Он поморщился, протирая очки краем рубашки. — Давай ближе к делу, у меня много работы. — Короче, я заходил к тебе вчера домой, — Уильям огляделся по сторонам, как бы убеждаясь, что никто не сможет его услышать, — но это ты уже и так понял… Вот знаешь, ты мне лучше скажи: могут ли люди возвращаться? — В каком смысле? — спросил Генри настороженно. — С того света, буквально… Молчание Генри показалось Уильяму хуже слов — слишком зловещее. Эмили напряжённо соображал, прислушиваясь к мыслям и недоумевая, а затем словно испугался своих рассуждений. — С кем ты встречался? Знакомым тебе человеком или нет? — не спеша спросил, указывая на плотный слой бинтов. — Я сначала сомневался, но а потом посмотрел по фотографиям и убедился, что это точно была… Сара… Ты её ещё помнишь? Думал, мне показалось из-за таблеток… — Дай угадаю, ты не послушал меня и принял их больше, чем надо? — Эмили расслабился, словно разговор вернулся в привычное ему русло, без того, что могло его напугать. — Ну, тогда слушай: да, иногда люди возвращаются. Это не так, как в фильмах всяких или книгах. Без летающей посуды, кровавых надписей и завываний. Максимум, на что они способны, так это припугнуть слегка. Нечисть – другое дело, но это не тот случай, надеюсь. Так вот… Люди называют их призраками, но правильнее всё же было бы усопшие. Повторюсь, для людей они безобидны! Да и видят их только маленькие дети, больные шизофреники, животные, люди в предсмертном состоянии и вроде бы даже на камеру у кого-то получалось заснять, а также люди под тяжёлыми веществами вроде экстази… Говорил Генри твёрдо, убедительно, но не видел Уильяма, жадно его внимавшего его словам, как единственно верным. — И ты, наверное, думаешь: «от чего же людям они навредить не могут, а мне навредили?!» Да потому что ты дурак! — Эмили едко ухыльнулся, потирая переносицу. — Я строго-настрого тебе запрещал принимать этих таблеток больше, чем надо. И не только из-за вероятности передозировки или галлюцинаций, нет! Если бы дело ограничивалось только этим... Всё дело в одном из компонентов: диметилтриптамине. Если бы ты просто принимал его в чистом виде, то ещё неделю смог бы видеть бога и разговаривать с иными формами жизни. Эффект, надо сказать, от него невероятный: те, кто от него зависимы, с трудом могут описать, какие искажения времени и пространства они видели… Он перевёл дыхание, собираясь с мыслями, и оценивающе взглянул на Уильяма, как бы прикидывая: достаточно-ли он доступно доносит информацию и как хорошо его понимает собеседник. — Но тут немного другое, — продолжил Генри. — Воздействие также оказывает и другое вещество, название которого я, пожалуй, умолчу, хватит с тебя: из-за него расширяется шишковидная железа. Так вот к чему я веду. При слишком больших дозировках, а я уверен, тебе и одной пилюли много, ты можешь видеть не просто галлюцинации, а галлюцинации вполне себе реальные. Которые, как ты понял, могут тебе и навредить. В общем, тебе, можно сказать, выпала возможность прикоснуться к другому миру. Но поверь: ничего толкового вынести из этого нельзя. Поверь, максимум, что будет, так это ты сдохнешь… Эмили, наконец, замолчал, облизывая пересохшие губы. Он потянулся к ржавому кофейнику, купленному им на гаражной распродаже за бесценок, нацедил себе ещё остывшего кофе и проглотил, чуть поморщившись: горько. Уильям пытался уложить в памяти только что услышанное им: всё, что он понял, так это то, что дуотин, по сути, сильнодействующий наркотик, от которого откинуться, как нечего делать. — Я тебе всё во благо сделал, веришь мне? Просто соблюдай правила и всё будет хорошо! — серьёзным голосом, в котором звучали нотки обеспокоенности, произнёс Генри. Он встал из-за стола, подходя вплотную к Афтону и приподнимая того за подбородок. — А сам-то ты не боишься? — осторожно задал вопрос Уильям. — Есть вещи куда страшнее, чем всё, что мы делали, поверь… — Прости, я, наверное, уже должен был привыкнуть к таким вещам. — Афтон невесело улыбнулся. — Ничего, к страху нельзя привыкнуть. — было видно, как стало некомфортно Эмили. Всего на миг он словно стал совсем другим человеком: разбитым и несчастным, таящим в себе огромное горе, которое невозможно передать другому человеку. — Я должен вспомнить что-то ещё… — задумчиво проговорил себе под нос Эмили. Будто вглядываясь во что-то ужасающее, он закрыл ладонями лицо, не желая, чтобы даже самый близкий человек видел его таким. Уильям приблизился, желая приобнять друга, но был оттолкнут. — Хватит! — вдруг резко вспохватился Генри, возражая сам себе, и бесцеремонно вернулся на рабочее место. — Если ты пришёл ради этого, то лучше возвращайся домой и отдохни. Не трать больше время зря! Уильям встретился с полным уверенности взглядом, понимая, что сейчас разговаривать с ним бесполезно. Потому он, тяжело вздохнув и пожелав Эмили всего хорошего, покинул кабинет.***
Любая боль со временем притупляется. И даже если кажется, что вся душа была выплакана с горькими слезами, а жизнь поломана навсегда, всё проходит. Но не забывается. С тех пор, как его рука осталась изуродована кривыми глубокими порезами, Уильям больше не пытался ослушаться Эмили. Себе дороже. Скорее теперь у него появился еще один интерес: изучение психоактивных веществ. Каннабис (конопля), опиоиды, стимуляторы, галлюциногены, депрессанты, а также целый ряд других веществ — теперь он знал об этом много. Сначала было просто любопытно, что же на самом деле дал ему Эмили. Потом стало интересно, есть ли альтернатива именно в его случае… И так книга за книгой, он узнавал всё больше. Интересно, какими глазами смотрела на него сквозь свои толстые линзы очков седая библиотекарша? Чтобы пойти и вновь повстречаться с Сарой, у Уильяма не возникало и мысли. Он даже не был уверен, что это была та самая весёлая девушка с неординарным чувством юмора: неужели то место, куда она попала, так способно изменить? Извратить человека до того, что узнать его просто невозможно? Иногда бессонными ночами Уильям разматывал плотный слой бинтов, разглядывая шрамы на руке — белые, уродливые, тянущиеся от запястья до локтя, так, что отчётливо можно было разглядеть пятерню. Он невольно вспоминал последние слова покойницы: «Почему ты доченьку бросил, почему не уберёг?!». Настолько любила свою дочь, что была не в состоянии бросить её даже после смерти? И это ещё больше расшатывало его и без того покалеченную психику: если постоянно жить в страхе, ждать, когда в твою дверь постучится полиция или человек с того света — то уже начало неприятной акцентуации. Но пока что Уильяма удерживали таблетки, пусть иногда их приём и был причиной стресса. А что будет дальше, когда банка опустеет, Афтон не знал… — Бать, а что у тебя с рукой? — как-то спросил Майк, тыча пальцем в повязку. Как раз тогда Уильям занимался чем-то в мастерской дома, а сын, как обычно, сидел рядом, подавая нужные инструменты. — Ты где таких слов понабрался? — шикнул на него отец, отвешивая лёгкий подзатыльник. С Майком они вновь нашли общий язык, и даже, кажется, их взаимоотношения потеплели, как погода за окном. Общее горе сближает, даже если несчастье, как снег зимой, обрушивается на людей разных возрастов. Правда об Элизабет они больше так и не говорили: Майк не задавал вопросов, а Уильям не пытался напомнить сыну об ужасном потрясении. «Лучше пусть забудет и растёт счастливым!» — думал Уильям, не замечая, какой на самом деле отпечаток наложило это на Майкла. Он ничего не забыл, хотя и вряд ли уже мог сказать, кто такая эта болезненная девочка с рыжими хвостиками. Первые дни ему в кошмарах снились те события, и каждый раз они представали перед ним на новый лад: то он закалывал сестру ножом, то из-за него она рыдала, а затем убивала себя сама. И мальчик просыпался в поту, с ужасом глядя на пустую постель Элизабет, в надежде, что это лишь дурной сон. Майк лишь невольно закопал в себе эти воспоминания поглубже при помощи курса таблеток и уколов, который он прошёл в больнице, и удивительного механизма психики. А в сознании остались только два слова: «Ты виновен». Не видел Уильям и того, с каким рабским смирением (совсем не похоже то было на Майка в школе или с друзьями — там попробуй скажи ему слово поперёк!) принимал от него Майк все упрёки и побои: за дело же наказали, значит, так правильно! Было в этом подчинении что-то неправильное, да только не было того человека, кто мог бы это объяснить. Однако Уильям всё равно старался как-то скрасить жизнь мальчику: относился к нему не так строго (хоть и по его меркам), позволяя чуть больше, и в этом уже чувствовал для себя отраду.***
Слова Уильяма тревожили Эмили: казалось, что Сара — точно та обладательница чёрных глаз, кто напугала его давно. Та, кто шепнула ему за спиной, словно на выдохе: «Предатель…». Но опровергнуть или доказать он ничего не мог, да и здравый смысл подсказывал ему: «Бред! То было в далёком прошлом и никак не может быть связано!». И звучало это весьма убедительно. Эмили давно для себя решил, что вся его паранойя насчёт этого — очередное пагубное воздействие золотых чернил. Они были слишком опасными и непредсказуемыми, и иногда вели себя прямо как разумные… живые? Это слово лучше всего описывало то, какую чертовщину они могли сотворить. Маленькая Чарли тоже видела усопшую. Как-то она зашла к Генри ночью в спальню — вся бледная и перепуганная. К груди она привычно прижимала обнимающую её в ответ марионетку. В кромешной тьме девочка в своей длинной белой футболке, заменявшей ей сорочку, слегка покачиваясь, она произнесла: — Там тётя в спальной просила позвать… Как и все дети в её возрасте, говорила Чарли крайне неразборчиво, «глотая» иногда целые слова или окончания, из-за чего Эмили, очнувшийся от сна, даже не сразу понял ребёнка. А когда до него, наконец, дошло, он лишь фыркнул, сказав: — Кукла с тобой, так что ничего страшного не произойдёт, верно? Иди спи, а не то… — он с мультяшной выразительностью провёл пальцем по своей шее, — …прирежу. — Ага… — ответила она безэмоционально. Девочку его слова совсем не напугали. Чарли еще немного потупила, рассеянно глядя в коридор, и поняв, что никто за ней идти не собирается, вздохнув, поплелась обратно. В тихом доме ещё какое-то время можно было расслышать неразборчивое бормотание девочки, видимо, отвечавшей что-то Саре, но вскоре всё стихло. «Думает, сможет достучаться до меня!» — думал Генри, глядя в темноту. Теперь он точно не боялся: его смешили жалкие попытки усопшей. — Твоё место в аду, смирись! Твоё тело сгнило, и ты уже никогда не вернёшься к жизни. Знаю, что не получится у тебя, хотя ты и пытаешься. А мне нужно достичь моей цели, которую тебе не понять. Она сама виновата, пойми! Я лишь прибрал себе следы её глупости, — обратился с гневной тирадой Эмили в сумрачный угол комнаты, хотя у него и не было уверенности в том, что Сара сейчас здесь может слышать его. И всё-таки кое-что в отместку Сара смогла сделать: теперь ночью в один момент Генри чувствовал, как с него стаскивают одеяло, и если схватить его рукой не получалось, то утро начиналось с того, как он поднимал покрывало с пола.
Примечания:
Хех, повстречайте вашу знакомую 🤙
