Смерть, роботы и чернила

      — А ко мне тётя по ночам приходит, — произнесла Чарли внезначай, — страшная…       Близнецы, игравшие с ней рядом, синхронно подняли глаза, готовясь услышать интересный рассказ.       — Врёшь! — не поверила Марта.       — Не вру, — ответила ей Эмили совершенно спокойно.       — Нет, врёшь! — настаивала Марта.       Чтобы её слова имели больший вес, она даже поднялась на ноги, продолжая доказывать свою правоту. Только вот Чарли твёрдо стояла на своём, и все слова Марты ей были как об стенку горох.       Джоуи, сидевший поблизости, поначалу плавно переводил взгляд с сестры на Чарли: обе они были слишком увлечены и не обращали на него внимания. На улице никого, кроме них, не было, и даже Майк, которого обычно оставляли с ними сидеть, сбежал куда-то с друзьями. Поэтому Джоуи вмиг почувствовал себя одиноким. Никому на свете не нужным. Брошенным.       Как и его сестра, Джоуи был маленьким, низким и худым, подстриженным чуть ниже плеч, с густой челкой, постоянно норовящей закрыть глаза. Одевали их в одинаковую одежду: твёрдые джинсы варёнки с полосатыми манжетиками, в которых трудно было даже присесть, зелёные свитера с рыжими и жёлтыми полосками на рукавах. В них угадывались как черты Уильяма — прямые, как пакли, иссиня-темные волосы и густые брови, так и Линды — красивые вытянутые глаза, заострённые по краям и чуть приподнятые вверх.       Близняшки были неотличимы внешне, но стоило лишь немного узнать их получше и присмотреться, как сразу понимаешь: та, что растрёпанная, словно воробей, всегда с гордо поднятой головой и чуть нахмуренными бровями, которая, сжимая кулаки, становится в боевую стойку, если ей что-то не по нраву — Марта. Джоуи, напротив, почти не заметишь, потому что он всегда оставался в стороне и следил оттуда своими большими-большими тёмными глазами, которые казались ещё больше на его испуганном лице.       Чарли, напротив, была вовсе не похожа на Эмили, скорее напоминая свою мать: с едва заметной сыпью веснушек на лице, ссутуленная, как креветка, с тёмно-медовыми волосами, спрятанными под вязанной шапочкой, и убогими тонкими ниточками бровей. Её выцветшие серые глаза всегда смотрели словно сквозь людей. Отсутствующий спокойный взгляд никогда не задерживался на человеке, с которым она разговаривала.       По контрасту с «чернотой» Чарли казалась еще более бесцветной. Однако было в них что-то общее, напоминающее о том, что их мамы — родные сёстры.       Чарли не воспринимала мимики людей, их жестов, и даже сейчас, когда Марта случайно махнула рукой перед её лицом, та и бровью не повела, словно не заметила вовсе.       Мальчик с тоской посмотрел в октябрьское небо: накрапывал дождь, откуда-то издалека ползли злые чёрные тучи («Совсем как темнота в подвале», — подумал про себя Джоуи), предвещавшие похолодание и ливень. Но пока ещё было даже не зябко, и земля не успела остыть с лета — такая тёплая выдалась осень 1972 года.       — Пойдём ко мне и увидишь, — подытожила через некоторое время Чарли.       — На ночь? — переспросила Марта.       — Я не хочу, — тихо подал голос Джоуи.       Голос мальчика заглушил сильный порыв ветра, принёсший с собой первые холодные брызги непогоды.       Джоуи готов был поверить Чарли на слово, а проверять ему от чего-то не хотелось: вдруг тётя и взаправду страшная? Да и интересней здесь: тут вон и сонный муравей ползёт по своим муравьиным делам, и мутные стёклышки в траве. Зачем же идти туда, где пугающе?       — А я тебя спрашивала? — Марта фыркнула, сдув надоедливую небрежную прядь со лба.       Сделав серьёзное строгое лицо, она демонстративно гордо начала собирать игрушки с расстеленного во дворе их дома клетчатого пледа: различные металлические обрезки, из которых они собирали башенки, а потом разбивали их гайками; детали от роботов с загнутыми тупыми краями, назначения которых дети не знали, однако использовали их как «оружие для боя», или лопаты, или… да много еще как можно использовать различный металлический хлам, которого в доме, что у Афтонов, что у Эмили было с избытком!       Чарли притянула к груди свою куклу и первая поплелась в сторону дома, а за ней и Марта. Джоуи ничего не оставалось, кроме как последовать за девочками. Ему затея хоть и не нравилась, но оставаться одному на целый вечер не хотелось: Майк был совсем большим и, как обычно, будет показывать, как ему скучно возиться со всякой мелочью, а отец либо запрётся у себя, либо выпьет чашки три кофе и будет спать. А тогда его точно будет нельзя трогать.       «А может, он, как всегда, не разрешит нам ночевать у Чарли?» — тешил себя надеждой Джоуи. В конце концов, отец был обычно категорически против того, чтобы они приходили к Эмили, отпуская их лишь изредка. А если Уильяма чем-то разозлит Майкл, или он вернётся откуда-то до ужаса злым, то он и слушать их не станет…       …Но настроение сегодня у Уильяма было, видимо, хорошим. Он одновременно улыбался, расхаживал по комнате, держа в руках свой огромный немытый стакан с крепким сладким чаем и иногда расплёскивая тот на пол. Кому-то звонил, с кем-то договаривался, а ещё крепко ругался за что-то на Майка.       «Ох и влетит ему сегодня!», — с грустью подумал мальчик, вспоминая, каким несчастным казался Майкл, когда его били. Джоуи всегда было жаль старшего брат, и ему было невыносимо слушать его крики. Поэтому в такие моменты он убегал в самый дальний угол дома, зажимал уши и тихо плакал. Потом его находила сестра, которая сначала тоже пыталась на него кричать, а потом обнимала за шею.       Марта подошла к Уильяму, подёргав отца за рукав рубашки, и тот, наконец, обратил на неё внимание. Недослушав неразборчивое лепетание девочки, он махнул рукой, рассеянно улыбаясь скорее не ей, а своим мыслям.       — Идите, идите, — проговорил он, с неудовольствием отмечая, что вместо чая в кружке плавают одни чаинки.       От этих слов глаза у Марты заблестели. До приезда Генри она никак не могла найти себе места и чем-то себя занять, постоянно выглядывая в кухонное окно и таская за собой Чарли.       Джоуи же, как обычно, притих в своей комнате. Фиолетовым восковым мелком он пытался нарисовать на тетрадном листе неизвестную ему женщину, которую он, кажется, видел не так давно, но отчего-то не мог точно вспомнить, кто она. Неумело мальчик старался вывести на бумаге знакомые черты лица, которые он видел у себя в голове, но получалось всё криво, косо и смазано. Однако Джоуи не терял надежды, раз за разом дрожащей рукой пытаясь вывести более ровную линию. Он так увлёкся, что едва не подпрыгнул, когда его за плечо схватила Марта.       — Всё, идём! — твёрдо сказала она, потащив Джоуи к двери.       Мальчик невесело посмотрел на рисунок, который он от неожиданности случайно перечеркнул, отчего вся его работа оказалась испорченной.       — Ну, давай останемся? — захныкал он, весь раскрасневшись от волнения.       — Давай, не ной! — строго велела ему близняшка.       На город наползли сумерки. В доме значительно потемнело, однако никто так и не включил свет. Отец стоял на улице в стороне, разговаривая о чём-то с Генри. Тот, в свою очередь, облокотился на дверцу машины и кивал на каждое сказанное ему слово. Уильям вдруг запнулся, прикусив верхнюю губу, а Эмили, покачав головой и попрощавшись, уселся в машину, заводя мотор.

***

      Уже дома у Чарли, Джоуи пожалел, что не взял одежду потеплее. Однако девочке словно было всё равно: по дому она ходила босиком, не морщась и не дрожа от холода. Может быть, привыкла, а может, это они с Мартой просто были такими теплолюбивыми.       За окном тем временем не на шутку разошёлся ливень, звонко барабаня крупными каплями в окно. Под стук дождя Генри разложил детям за столом еду по тарелкам и ушёл к себе, наказав:       — Как поедите — сразу спать. И чтобы я вас не слышал!       Он хлопнул дверью, и вновь стало совсем тихо. Так дети и просидели, не проронив ни единого слова. Ел Джоуи, как всегда, медленно, а еда к тому же была совсем невкусной: какая-то масляная каша с комочками, плавающая в холодном молоке из холодильника. Чарли невозмутимо ковыряла ложкой в тарелке, ещё больше превращая крупу в неаппетитное пюре. Марта же, даже не притронувшаяся к ложке, вертелась на стуле и всё старалась поторопить то брата, то сестру.       — Ну, скоро вы? — недовольно говорила она почти каждые пять минут.       Единогласно решив слить остатки — точнее, больше половины содержимого тарелки — обратно в кастрюлю, они решили готовиться ко сну.       На цыпочках пройдя мимо кабинета Генри, они юркнули в комнату Чарли, заперев за собой дверь. Джоуи не часто бывал в гостях у Эмили, но знал, что у неё было совсем скромно, как и в остальном доме: бежевые обои, изображавшие клетку; жёсткая кровать у стены рядом с окном; грязно-голубые занавески; высокий письменный стол (на котором почему-то лежала раздаточная коробка, которая явно принадлежала отцу Чарли) и деревянный стул с раскачавшейся левой ножкой, полупустой шкаф с приоткрытой створкой. Ничего лишнего, всё чётко и по делу.       Чарли сразу с ногами залезла к себе на кровать, укрываясь колючим жёлтым пледом. Марта запрыгнула на подушку, от чего из той полетели ощипанные перья, и прильнула ближе к брату, который оказался зажат между девочками.       — А фонарь у тебя есть? — усомнилась Афтон.       — А она не придёт, если будет свет, — со знанием дела сообщила Чарли, усаживая рядом с собой куклу.       Джоуи почувствовал, как задрожала рука у сестры — не то от страха, не то от распирающего любопытства, а, возможно, от всего сразу. Силясь согреться, дети повернули одеяло горизонтально, чтобы хватило всем, и свернулись на кровати, как бельчата в дупле: Марта у стены, Джоуи посередине, Чарли с краю. Где-то у изголовья примостилась и марионетка, твёрдая рука которой больно надавила Джоуи в плечо. Своими босыми ледяными ступнями к его ноге прижалась Эмили.       Из-за того, что покрывало было слишком коротким, пришлось поджать ноги. Но всё равно уютно, хотя и тесно, насколько это вообще возможно в этом доме.       Через некоторое время к ним заглянул Генри, чтобы выключить свет, и ушёл вновь. А погода за окном не успокаивалась, распаляясь всё пуще. Мокрый вихрь жутко шумел на чердаке и качал потрёпанную акацию за окном, от чего та гнулась и жалобно скрипела: «По-мо-ги-те» словно произносила она по слогам. Каждый раз, когда скорбно завывал ветер, маленькие дети жались друг к другу крепче.       Ближе к полуночи Джоуи почувствовал, что его начинает тянуть в сон. Уже затекло согнутое в три погибели тело, по руке пробежались ёжики от того, что её всем весом придавливала сестра. Хотя он по природе «совой» никогда не был, а всё же уснуть в ожидании страха не мог. А девочки всё ждали чего-то не в силах унять в себе тревожащей лихорадки.       Мальчику вдруг сквозь окутавшую его дрёму почудилось, будто ветер воет вовсе не на улице, а в доме. Поначалу ему показалось, что кто-то открыл окно, чтобы не было им втроём так душно, но вдруг услышал голос Чарли:       — Вот она…       Отчего-то вдруг противно скрипнула запертая дверь в комнату.       — Где? — прошептала едва слышно Марта, завозившись под покрывалом, но резко осеклась.       Джоуи тоже открыл глаза: никого, кроме медленно проявляющейся мглы в дверном проёме. А яростный ветер так и бросал горсти листьев об стёкла, словно норовя разбить. Так ведь и знал Джоуи, что Эмили всё выдумала, потому что ей одной скучно!       — Ча-а-арли… — прошелестело что-то совсем рядом, нарочито растягивая слово. — Ча-а-арли…       Спросонья мальчик даже не сразу понял, что произошло. Он поднял голову, бессмысленно с удивлением посмотрев направо и налево, причмокнул губами и хотел уже закрыть глаза и перевернуться на другой бок.       Однако взгляд его зацепился за что-то странное, лишнее, то, чего в комнате быть не должно было: мальчик увидел, что накрытую одеялом ногу Чарли невесомо поглаживает длинная рука, владелец которой сидел около кровати на полу. Но девочка выглядела настолько умиротворенной, что страх Джоуи невольно угас, уступая место детской пытливости. Он вытянул шею, стараясь разглядеть: человек в полроста, так, что видно лишь глаза. И вроде бы женщина как женщина, только странно, что она пришла к ним в комнату поздно ночью и сидит на полу.       Незнакомка, повторяя как мантру имя Чарли, монотонно продолжала звать девочку, не пытаясь подняться, разогнуться или пошевелиться. И тихо так, словно не наяву, а в мыслях, где никаким образом нельзя ни увеличить громкость голоса, ни уменьшить.       Марионетка, до этого сидевшая спокойно и не подававшая признаков жизни, вдруг заволновалась: протягивая свои ручки-палочки к Чарли, та делала движения, будто поглаживала её, запутывая волосы девочки сильнее.       Тишину, словно молния ночное небо, вдруг зарезал вопль. Джоуи, будто впавший в транс при виде странной незнакомки, даже не сразу понял, кто кричит. Бледная от страха Марта молчала, вцепившись в него, хотя у неё зуб на зуб не попадал. А сам Джоуи неожиданно для себя исступленно закричал, не в силах понять, что происходит.       Кажется, шум не понравился ночной гостье: она, хрустнув шеей, подняла подбородок, прикладывая палец к губам и чуть улыбаясь, мол, не шумите! Но тем только больше напугала детей, потому что лицо у неё было всё измазанное чем-то липким, обгоревшее, словно та вылезла из огня.       На ум Джоуи пришло последнее, что можно сделать в безвыходной ситуации: закрыть глаза, зажмуриться как можно крепче, чтобы не позволить страху сломать разум.       По коридору извне послышались торопливые шаги и недовольная ругань. Ослепительно ярко вспыхнула лампочка. С непривычки к яркому свету, Джоуи не сразу понял, кто стоит в дверном проёме.       — Что орёте? — сухо произнёс Эмили, то сжимая руки в кулаки, то расслабляя, пытаясь сосредоточиться.       Он был в очках, жутко отбрасывающих на глазницы белые блики и выглядел так, словно ещё и не касался подушки. Близнецы залепетали что-то невразумительное, пытаясь объясниться, но Генри даже не стал их дослушивать.       — Я буквально ни слова не понимаю из того, что вы мне сейчас сказали. И не собираюсь понимать, — заткнул он Марту, которая силилась что-то сказать.       — Нам было очень страшно, — наконец произнёс достаточно разборчиво Джоуи.       Он болезненно охнул от того, что сестра больно впилась ему пальцами в руку.       — Что, боитесь спать одни? А если я вам почитаю, то вы будете спать? — усмехнулся Эмили.       «Нет!» — хотел было ответить Джоуи, но Марта зажала ему рот рукой и ответила за всех:       — Да!       — Я это саркастично сказал. — он поморщился, оглядываясь на свою комнату, где горел свет. — Хотя… Ладно, почему бы и нет…

***

      Эмили присел на край постели, удерживая в руках книгу: без обложки и опознавательных знаков, в зелёном переплете, золотые буквы на котором стёрлись, не давая возможности прочесть название. Название печатной фирмы в левом углу поплыло от пролившейся когда-то воды, превратившись в безобразное пятно. Книга не пережила и пяти лет: не из самого всё-таки лучшего материала была сделана.       — Это, конечно, не инструкция по эксплуатации аппарата для запайки контейнеров плёнкой, но, всё же, не думаю, что вам будет интересно, — честно признался Генри, — хотя, может быть, так вы быстрее уснёте.       Он открыл книгу наугад, где-то на середине, и начал бережно перелистывать. Бегло пробежавшись глазами по странице, вылавливая суть, Эмили усмехнулся.       — Странно… — прошептал он под нос сам себе. — Ничего не помню уже. Хотя оно и понятно, уже лет десять прошло с тех пор.       Действительно, Эмили не мог уже вспомнить, когда в последний раз притрагивался именно к этой книге: вроде бы уже приобрёл её вновь в свою библиотеку и всё собирался ещё раз освежить рассказ в своей памяти, да то руки не доходили, то дел было слишком много, то находилось ещё больше отговорок для себя.       Поудобнее устроившись на кровати и подмяв под спину подушку, Марта облокотилась на лежащую на спине Чарли, которая полностью съехала на матрас, но забрала себе больше всех одеяла и приготовилась слушать.       После пережитого казалось, что уснуть просто невозможно, однако первой, несмотря на то, как она кичилась, забылась Марта. Чарли долгое время неподвижно лежала с открытыми глазами, бессмысленно взирая на потолок, пока Джоуи не понял, что она тоже спит, просто так странно.       А вот Генри, увлеченный чтением, кажется, вовсе забыл, что читать он обещал как бы детям, а не себе. Из того тихого монотонного шёпота Джоуи едва разбирал чарующие его слова: ему многое было непонятно, но всё равно очень интересно.       Вдруг Эмили глубоко вздохнул, и, сбрасывая с колен край одеяльца, встал с кровати. Собрался уже уйти, чтобы не разбудить сестёр, но едва слышно его окликнул Джоуи:       — А что было дальше?       — Вот ведь какой молодец, — шутливо удивился Генри. — Ну, скорее всего, типичное «и жил он долго и счастливо».       — Так не может быть, — возразил мальчик, приподнимаясь на локтях.       — От чего же?       — Ну, его любимая, ну… умерла! Как же он сможет забыть её?       Джоуи широко открытыми глазами посмотрел на старшего в напряжённом ожидании ответа. Дети искренни: им нет дела до пустых фраз, им безразлично, насколько сильно убийца любил свою жертву.       — Просто. Человеческая память коротка, знаешь ли, — покачал головой Эмили, пытаясь объяснить то, чего сам не понимал до конца. — Слёзы по умершим не воскресят их тем более. Да и велика ли была потеря?       — Ну как же? Он жениться хотел, и… и… помириться! Ну, это потом… Его удержал же этот… — мальчик тщетно пытался выговорить имя, — …человек отвлёк. Почему?       — Хотел помочь заглушить боль расставания, — процедил Эмили.       — Но что же это за любовь, когда всё решаешь за другого? Когда любишь, то уважаешь… я бы так не поступил, — удивительно по-взрослому настоял Джоуи.       — Спи, — сухо сказал ему Эмили.       Мальчик, кажется, хотел сказать что-то ещё, но резко осёкся. Послушно кивнув, он опустился на постель. Мысленно Джоуи то возвращался к страшному ночному происшествию, то вдруг вспоминал, как блестели очки Генри. Но больше всего, пожалуй, ему было жаль несчастного главного героя: он хоть и был виноват, но Джоуи его жалел. Как и Майка, когда тому больно прилетало по спине.       Ошарашенный, сбитый с толку, опустошённый, он тихонько всхлипнул — уже не от жалости, а потому, что его так грубо оборвали. Джоуи пусть и редко плакал, но грустил часто. И каждый раз по новой причине.       Чтобы не бояться больше, мальчик закрыл глаза и покрепче прижался к близняшке. Какое-то время он еще продолжал вяло думать, пока окончательно не провалился в глубокий бессвязный сон.

***

      Генри не знал, как ответить на вопрос. Хотелось прочитать книгу более вдумчиво, несмотря на то, что было уже очень поздно, а завтра ему рано утром вроде бы на работу.       Однако, как известно, начальство не опаздывает, а задерживается. Поэтому Генри зашёл в свою комнату, зажёг лампу и, усевшись за письменный стол, погрузился в рассказ.       Его не покидало ощущение, что десяток лет назад книга была немного другой. Или он был другим? Почему некоторые вещи он тогда не замечал в упор?! Вот такие мысли хотелось гнать как можно дальше от себя: они заставляли его сомневаться.       «Насколько низко может опуститься моральная планка человека?» хотел проверить персонаж – его тёзка. Любопытство ли, извращенное развлечение ли, безумный эксперимент ли двигали им, а у Эмили ведь совсем другие мотивы, более высокие, нежели ребяческое любопытство. В конце концов, он делал это не ради удовольствия, а ради… себя. Точнее них…       Доказательство своей правоты витало где-то рядом, дразнило своей близостью, вытесняло из головы всё остальное, но в руки не давалось. Генри отбросил книгу в сторону, шагая от угла в угол: почему же книжному Генри такое не позволено, а ему — можно? Но кто ему запретил? То-то и оно, что никто.       Никто не предостерёг юного парня, недавно пережившего горе от прочтения тех французских этюдов, что услужливо предложил ему Генри. Никого не оказалось рядом, чтобы наставить того на путь нормальной жизни заместо бесконечного наркоманского трипа. А когда оказалось, то было уже поздно.       Такая вседозволенность просто не укладывалась бы в голове у кого-то, но не у Эмили. Кому, как не ему об этом знать? Тому, кто совершал то, что противоречит любым законам морали и этики? Генри нервно усмехнулся, вспоминая, какие у них были перепуганные, искажённые агонией лица.       Он с трудом подошёл к своей кровати, уселся, положив голову на ладонь и упираясь локтём в бедро: забавно было.       Со стороны, все действия по отношению к главному герою, — который ещё и привязался к причине собственных страданий, — того книжного Генри показались мерзкими и развращающими. Ведь он видел, куда катится жизнь парня, но ничего не предпринял, лишь наблюдая. «…покуда сам оставаясь в белом пальто» — закончил мысль Эмили. А чем он сам отличается от того, кого порицает книга? Почему они так похожи с ним и самое главное: почему оно смотрится так ужасно, словно глядишься в зеркало?       Эмили привязал Уильяма к себе и заставил верить каждому слову, прекрасно зная, что у того не осталось никого, кто мог бы взглянуть на это с другой стороны. Он обрёк на страдания уже четверых ради себя. И прекрасно знает о том, что сломает судьбы ещё многим. Потому что сам до дрожи боится умирать. И те, с кем они с Афтоном расправились, тоже не хотели. Генри ведь это осознавал, видел, потому что не был слепым. И всё равно не останавливался, продолжал делать, зная, что перед лицом безвременного конца одинаково горько и страшно. И неважно, умрёшь ты от рук неизвестного маньяка или родного человека.       «При рубке леса о щепках не плачут!» — агрессивно попытался оправдаться загнанный в угол Эмили, но оправдываться было просто не перед кем. Труден бой с собственной совестью, от неё же испытываешь самое сильное унижение.       Но Генри ведь не обычный маньяк и насильник, у него-то всё ради благой цели! Так ведь?       Иронично, что одна и та же книга сначала воодушевила Эмили, а потом точно так же заставила сомневаться.       Признаться, скорее всего, Генри бы и не задумался над этим, если бы не эти едкие слова Джоуи: «Но что же это за любовь, когда всё решаешь за другого? Когда любишь, то уважаешь… я бы так не поступил». Да много ли вообще этот мальчишка может знать?! Тем более о том, как лучше. Может быть, он из тех же неадекватных людей, что готовы грудью лечь на амбразуру, пожертвовав всем, что имеет, лишь бы защитить другого?! Они ведь не лучший пример для подражания, потому что не ценят себя, и их тоже на самом деле никто не ценит! Так ведь?       За окном задребезжал лазурный рассвет. Лучи солнца на востоке ещё не рассекли горизонт, однако по синему небу уже плыла розовая дымка, а от осенней голой земли, блестевшей мутной серою золой, шёл тёплый пар. В молочно-белом тумане стояли окутанные, потрёпанные после ночной грозы деревья, растворяясь всё дальше по улице. Над вершиной высокой лохматой ели догорала последняя мутная звезда. По улицам на запад шагали ночные тени.       Лицо Эмили подернулось горькой усмешкой, когда он услышал, как скрипнула дверь.       — Что, добилась своего? — прошептал он.       Генри не мог видеть Сару, однако знал, что она рядом. Именно в тот момент, когда ему так паршиво на душе.       Хоть Эмили и не хотел отдавать себе в этом отчёта, ему пришлось взглянуть на себя со стороны, подобно главному герою книги. И то, что он увидел, ему не понравилось: его собственная душа обезображена еще хуже, чем разлагающиеся трупы в лесу. И как говорил автор: «Каждый человек видит в главном герое свои собственные грехи. В чём состоят его грехи, не знает никто. Тот, кто находит их, привнес их сам».       Эмили показалось, что к его разгорячённой голове почти невесомо прикоснулась ладонь. Он поднял голову, словно собираясь встретиться с призраком взглядом, и ожидаемо ничего не увидел.       «Я тоже не хочу больше падать в пустоту, я тоже хочу жить, мне тоже больно от колючей холодной смерти, я тоже боюсь боли вечности». — Эмили напряжённо закрыл глаза, чувствуя первые признаки подступающей боли. Она, как тяжёлая машина, забуксовавшая в крови и мясе, медленно приближалась. Всё сильнее сдавливало виски. Значит, боль всё ближе.       — Даже если бы я и захотел, ничего исправить уже нельзя. — он вдруг резко раскинул руки в стороны и криво улыбнулся невидимому собеседнику. — Увы, вы опоздали.       О, Всевышний! Да зачем он вообще начал рассуждать об этом! Иногда проще перестать ломать своё сознание в поисках несуществующего ответа на вопрос, чем продолжать и причинять себе страдания. Невозможно человеку взять верх над совестью и моралью, непобедимой виной.       — Джоуи… — прошипел Эмили, скорчившись от прострелившей затылок боли.       Эти мысли вымотали Генри настолько, что сил злиться уже просто не было. В конечном итоге в голове у него была каша, а не нормальные, грамотно выстроенные рассуждения.       Эмили ощущал, что не может больше оставаться в одиночестве, однако и не хотелось, чтобы хоть кто-то видел его в таком состоянии.       Кажется, Сара аккуратно присела к нему — Эмили это почувствовал. «Интересно, она хотя бы наслаждается?» — безразлично подумал он, ощущая первые признаки приближающейся простуды.       Определенно, завтра он никуда не идёт, потому что проку от этого будет мало. Ему нужно какое-то время, чтобы разложить по полкам весь этот мусор в голове и прийти к нормальному выводу. Кажется, подобные мысли уже приходили к нему, но с такой настойчивостью ещё никогда. Это, пожалуй, так и измучило этой ночью Генри.       И всё-таки было кое-что, что Эмили ещё мог сделать…