Смерть, роботы и чернила

      Лёгкий холодок по утрам сковывал окропленную росой траву, на деревьях больше не осталось листвы. Всё ближе была южная зима.       День от дня Уильям замечал, что что-то не так с его другом: Эмили был вялым, в его глазах погас тот самый безумный огонёк, что обжигал Афтона. Всё больше Генри оставался в одиночестве и долго раздумывал о чём-то.       Однажды проходя мимо Эмили, Уильяму на мгновенье показалось, что у того по щеке покатилась слеза.       — Ты плачешь? — бросился он к нему. — Что-то случилось?       Генри сердито стукнул кулаком по столу. Повернулся, и Уильям увидел совершенно сухие глаза. «Убил бы!» — читалось в его злом взгляде.       — Что, думаешь меня кто-то обидел? — насмешливо бросил он.       — Извини, — потупил взгляд Афтон, — мне показалось.       Тем же вечером, когда они шли по парковке, Эмили вдруг спросил:       — Думал ли ты когда-то, что ошибаешься? — сказал он это невзначай, будто бы для самого себя.       В подобном Эмили вряд ли мог признаться другому человеку. Потому что ему самому это казалось диким и противоречивым. Словно бояться, но продолжать идти по тонкому хрустящему льду, зная, что под ним лишь ледяная вода.       — Возможно. — Уильям напрягся, не понимая, к чему ведет его друг.       — И как?       — Что? — не понял Уильям.

***

      В первое воскресенье ноября он подошёл к Чарли; та, как обычно, сидела в своей залитой теплым светом восходящего солнца спальне, терпеливо нанизывая на муляные нитки маленькие гаечки из мастерской. Солнечные лучики, отбрасываемые двойным окном, плясали по комнате и застревали в её спутанных волосах, образуя над ней сияющую кайму. Заметив отца, она даже не повернулась в его сторону, напряжённо засопев.       — Чарли, — Эмили натужно нежно улыбнулся, обращаясь к девочке, — разреши я возьму твою куклу ненадолго?       Но Чарли, вместо ответа, смяв плед, забилась в дальний угол, прижала к себе марионетку, словно ища у неё защиты, и покачав головой отвернулась к окну. Несмотря на свой юный возраст она знала: если Генри обращается к ней, значит есть какой-то подвох, потому что просто так внимания от него добиться ей было непросто.       — Это будет быстро, обещаю, — продолжал мягко настаивать на своём Эмили. — Видишь, что у куклы разболтался шарнир? Если не починить, то она останется без руки! А ты ведь не хочешь, чтобы ей было больно?       В подтверждение своих слов он для наглядности подёргал подвижный сустав, однако не пытаясь вырвать игрушку из ручонок Чарли.       Наконец девочка сдалась и расслабила хватку. Не особо доверчиво взглянув на отца, она отпустила марионетку, позволяя Эмили взять ту на руки. Она хотела было проследить внимательно куда тот её отнесет, но быстро отвлеклась и со вздохом вернулась к своему прежнему занятию, уже начиная скучать по кукле.       Эмили принёс марионетку к себе в комнату, запер дверь и усадил ту на стул, прислонив её головой к стене. Кукла накренилась на бок, безжизненно свесив голову, и притворилась мёртвой. Несмотря на вечную улыбку на маске, провалы её глаз невесело блестели.       Эмили сел напротив неё и, приподняв ладонью пластиковый подбородок марионетки, заглянул той в лицо. Она его дичилась и боялась оставаться с ним наедине даже сейчас, но оно и не странно.       — Притворяешься? — глухо спросил Эмили. — Ладно, притворяйся. Я всё равно знаю, что ты меня слышишь. И всё ты прекрасно понимаешь, Хлоя.       В доме стояла гробовая тишина, которую не могло нарушить даже хриплое дыхание Генри. Ему вдруг стало жарко, чему он не удивился и, теребя воротник, щипком расстегнул одну верхнюю пуговицу на рубашке.       — Не реагируй, не надо, — быстро прибавил Эмили, не получив ответа.       Он всё старался вспомнить то, что хотел сказать, но сейчас ему вдруг показалось, что его вопросы не имели смысла. Да и в чём смысл той, кто одной ногой в могиле, разговаривать с ним?       — Я слишком хорошо знаю то, о чём ты сейчас думаешь. Ты бы наверняка злилась, на что, впрочем, имела полное право. Если бы я не знал тебя, то так и подумал бы! Но ты боишься меня и презираешь, так? — хрипло пробормотал он, рассмеявшись от собственных глупых слов.       Марионетка вдруг ожила: она подняла на него глаза, словно прислушиваясь внимательней.       — Всё ты ведь помнишь, Хлоя. И что было до, и что с тобой стало, и почему. И знаешь наверняка что будет. Я ведь прав. — Генри вновь замялся.       Он, наверное, впервые не знал с чего начать, как объяснить ей почему он вдруг решился на этот разговор. Всё, вероятно, от того, что отношения их так и остались неразрешенными, оборванными, и вот прямо сейчас ему хотелось ощутить чувство завершенности. Пусть даже происходящее сейчас сложно было назвать нормальным.       Но вместо всего, что он хотел сказать, Эмили вдруг прервал молчание короткой фразой:       — Мне всегда было ясно кто ты такая — тупая дурочка с синдромом жертвы. А потом ты только подтвердила мои догадки. Ты же помнишь как это было?

***

      Утро пятого сентября 1969 года Генри с Хлоей встречали на кладбище. Гроб уже опустили в могилу, цветы возложили к надгробью. Оставалось лишь расплатиться с гробовщиками и воздать последнюю дань памяти усопшему.       Облаченная в черное женщина, склонившись над могилой, поливала свежие цветы тёплыми слезами. Ей было горько и обидно, а Генри, кажется, ничего не чувствовал. Он равнодушно смотрел и на жену, и на часы.       — Господи, за что... — тихо всхлипнула женщина.       Хлоя была раздавлена горем: её собственная плоть и кровь, ребенок, ради которого она вытерпела столько страданий, лежал теперь под землей. В тот момент она даже не думала о совсем юной Чарли, оставшейся под присмотром сестры: все её мысли были заняты тем, чтобы воскресить в памяти те недолгие моменты, что она видела сына.       Чуть поодаль стояли двое гробовщиков: молодая замужняя пара, хмурые и серые люди под стать своей профессии опирались на лопаты. Мужчина все время неодобрительно глядел на Генри из-под шляпы с широкими полями, женщина смотрела на Хлою с жалостью.       Солнце, медленно ползущее к зениту, начинало сильно припекать, однако осенний ветер, несущий золотые листья, уже был прохладным. Обманчивое ощущение, из-за которого люди так часто получают воспаление лёгких.       — Пойдём, — он потянул Хлою за плечо, — нам уже пора.       Женщина от прикосновения встрепенулась и, вставая с коленей и отряхивая подол юбки, поплелась вслед, продолжая что-то причитать себе под нос. Пару прядей выбились из-под платка и прилипли к щекам. Она уже плакала, не вытирая слёз, отчего её лицо было мокрым, словно она обмакнула его в воду.       — Прекрати уже рыдать! — раздраженно бросил ей Эмили, заводя машину.       — Да, да, извини!       Хлоя, послушно закивав головой, сразу притихла. Лишь иногда с её стороны доносились натужные вздохи и всхлипы: не успокаивалась всё никак.       Стоящая у могилы пара гробовщиков отчего-то вдруг переглянулась.       Придя домой, нервы Эмили наконец сдали. Подойдя к жене, он молча ударил её рукой по лицу. Та, не издав ни звука, ошеломлённая ударом, присела на пол, и из носа у неё потекла тоненькая струйка крови. Высоко вскинув брови и сложив руки в молебной позе, Хлоя во все глаза посмотрела на Генри.       Тот схватил её за руку и дернул на себя, от чего женщина болезненно охнула, но вдруг остановился. Выпустив жену из рук, он поманил её за собой на кухню, где у них хранилась аптечка.       Хлоя засеменила следом, едва не запутавшись в длинном подоле. Увидев, как Генри достаёт бинт, она что-то восторженно залепетала. Тот подошёл ближе и наклонился к ней, нежно стирая кусочком ваты размазавшуюся от влаги кровь. Женщина послушно терпела приложенный к переносице лёд, ватный тампон, смоченный перекисью водорода, трепетно следя за каждым действием Эмили.       — Наклони голову и дыши спокойно, — посоветовал он Хлое, сжимая пальцами крылья носа.              Немного подождав и полностью успокоившись, он отошел к плите и поставил на огонь чайник.       — Сколько тебе сахара нужно? — непринуждённо задал он вопрос.       — Две ложки как обычно. — Хлоя чуть-чуть повеселела.       Через несколько минут они уже спокойно и непринуждённо пили чай. Женщина сжимала кружку в руках: она была готова вновь заплакать, но уже от других чувств, однако слишком боялась, что либо её ударят еще раз, либо этот кипяток окажется у неё на лице.       — Я этого никогда не рассказывала, но знаешь… — начала Хлоя, поглядывая на реакцию Генри.       Тот поднял голову, с интересом глядя ей в глаза — похоже был не против выслушать её рассказ, поэтому она продолжила:       — Почти всю жизнь я прожила вблизи ферм, но никогда туда не ходила. Слишком боялась свирепых индюков, представляешь?       — А я всё детство провёл на, можно так сказать, ферме, — Эмили чуть помрачнел, — и воспоминания у меня не то чтобы самые приятные.       — Как я тебя понимаю, — оживившись, закивала Хлоя. — Мне так жаль себя, но всё складывается против меня. Даже Сэмми…       Она, не договорив, умолкла от того, что к горлу подкатил ком. Вата в носу, пропитавшаяся кровью и солеными выделениями, выскользнула и шлёпнулась с влажным звуком на стол. Хлоя тяжело сглотнула, словно горло ей вновь сдавливали руки Генри. Чтобы не дать себе снова удариться в слезы, она отхлебнула кипятка.       — Ты жалеешь себя, потому что у тебя в жизни были неприятности, но и неприятности у тебя в жизни от того, что ты жалеешь себя и не хочешь решать проблемы. Проклятый замкнутый круг. Я не без большого труда смог вырваться из него, решил свою судьбу сам, — с ухмылкой сказал ей Генри.       — Ну а что я могу решать? — Хлоя жалобно сдвинула брови, ее голос дрожал от слёз. И вдруг почувствовав, что она может сказать что-то очень тревожащее её, заговорила: — признаться, мне всегда казалось, что остального мира не существует: есть наш небольшой домик, мои тётя, дядя и сестра. Через поле есть фермы со злыми индюками. А всё, что дальше этого я знала, было лишь по немногим книжкам. Когда тетя начинала на меня кричать так громко, что в ушах закладывало, я не имела права уйти, отвернуться, зажать уши. Я обязана была слушаться. Иначе бы меня наказали еще сильнее. Если сестра была чем-то недовольна и кричала на меня, я могла лишь терпеть, иначе бы она меня ударила!       — А за помощью не пробовала обращаться? — скептически произнес Генри, отхлебывая чай.       — Я у Бога помощи просила, но он не помог… — задумчиво покачала головой погрусневшая Хлоя.       На бледном лице женщины начал наливаться синяк, нос слегка припух. Эмили смотрел на неё, и в душе у него поднималась брезгливая жалость.       — Мы с Линдой дома учились, так что даже в школу я не ходила ни дня. Я была словно заперта, — продолжила Хлоя. — Меня, бедную и несчастную, часто и сестра колотила, и тётка. Особенно Линда, она всегда говорила, что ей же больнее, когда она меня бьет, потому что руки себе отбивает о мои кости. Но как мне было хорошо, когда после всего они меня обнимали… Нежно так прижимали к сердцу!       Женщина с надеждой посмотрела на мужа.       — Что, тебе настолько нравится, когда тебя избивают? — спросил Генри.       — Нет-нет! — запротестовала Хлоя. А затем добавила совсем тихо: — вовсе нет. Не пойми меня неправильно, пожалуйста, но я, наверное, наслаждаюсь именно тем, что происходит после: когда ты меня обнимаешь, мне хорошо, и мне ничего больше не надо. Я просто хочу чувствовать себя любимой.       Эмили поддался вперед, одной рукой опираясь на колено. Ладонью он провел по сломанному носу, отчего женщина болезненно зажмурилась, но всё равно заулыбалась ярче. Ей это было приятно.       — Ты послушная, это хорошо, — прошептал тихо Генри и наклонился, чтобы поцеловать жену.       Та с удовольствием ответила на поцелуй: она была счастлива, несмотря на то, что в носу все еще неприятно покалывало, синяки на запястьях еще не сошли, а в соседней комнате спала та, кто родилась от насилия.       Хлоя не знала на самом деле что такое любовь, но знала, что значит жалость. И это стало для неё неплохой заменой, хоть она этого и не осознавала, ошибочно их путая. И так уж получилось, что чтобы эту самую жалость заслужить, Хлоя должна была быть страдалицей, мученицей, кроткой и смиренной, без права голоса.       Во всём этом мире, еще с тех пор, когда она была маленькой-маленькой девочкой, Хлоя ощущала себя лишь маленькой букашечкой. А еще в этом огромном мире существовала высшая сила — в лице тёти, Линды и Генри. И чтобы иметь возможность дожить до завтрашнего дня, маленькой букашечке приходилось её как-то задабривать, подчиняться. И всех это вполне устраивало, потому что такая Хлоя была для них удобной.

***

      — Ведь было еще несколько причин, по которым ты не ушла, так? — уже более увлеченно говорил Эмили. — Вторая из них, хоть и не буквально, состояла в том, что ты не хотела бросать Чарли. Ты не мать-кукушка, в отличие от Линды, хотя я и не имею, наверное, права её ни в чем винить. Ты не из тех, у кого поднялась бы рука выбросить свое дитя в снег или на свалку. И знаешь, отчасти это удивительно! Не смогла бы ты это сделать еще и потому, что вместе с ней вы бы уйти не смогли.       Он сбился, закашлявшись, и собравшись с мыслями, продолжил:       — Из этого следовала и еще одна причина: тебе некуда было идти. Тебя никто нигде не ждал, ты ничего сама не умела, да и не хотела бы по первым двум причинам. Ты не можешь меня осуждать, однако если хочешь… Давай!       Когда Эмили умолк, он ждал еще некоторое время, как же отреагирует Хлоя. Его тяготила замолчавшая, замершая в одной позе кукла. Он видел, как она всё это время слушала его тихо и проникновенно, смотря ему прямо в глаза и, видимо, не желая ничего возражать. А Генри хотелось бы, чтобы та попыталась его перебить, возразила ему что-нибудь хотя бы.       Но вместо этого Хлоя неловко подняла руку и мягко провела по его волосам. Эмили вздрогнул. Прикосновение горело в его сердце.       — Перестань. — Лицо Генри словно окаменело.       Здесь не было жалости и всепрощения: просто в очередной раз Хлое дали возможность ощутить себя любимой жертвой, которая всегда обречена на проигрыш, что бы она не делала. Она вновь ощутила себя в безопасности и не хотела ничего менять.       — Жертва, — протянул Эмили, проводя рукой по лицу куклы.       Та неуклюже кивнула, чуть наклоняя голову. Теперь, кажется, они решили этот вопрос.       Дверь скрипнула, и на пороге возникла Чарли. Взволнованная долгим отсутствием отца, девочка прижимала руки к груди и выжидающе смотрела куда-то вбок. Хотела сказать что-то, но запнулась, и получилась неразборчивая каша из слов.       — Я хочу есть, — выговорила наконец Чарли.       — Да, пойдем, можешь забрать куклу, — рассеяно ответил ей Генри все еще погруженный в собственные мысли.

***

      В глубоких раздумьях Эмили спустился в подвал к Элизабет. В лицо ему ударил затхлый воздух, пахнущий чернилами и пылью. В руках у мужчины был небольшой топорик. Все шло из рук вон плохо, — сказал бы Генри раньше. А теперь он не знал что и думать.       Мужчина замахнулся, в темноте блеснуло лезвие топора. Однако что-то удержало Генри. Эмили обросил топор в сторону и, схватившись за голову, сполз по стене.       — Что же мне делать с тобой? — обратился он сам к себе, хмуро потупив взгляд.       И вдруг рассмеялся.       — Что же я творю?! Нет, я слишком далеко зашел, чтобы останавливаться.