А на нашем дворе... Повесть Вторая

Утро началось внезапно, на третьей ложке каши. До этого все, пока умывались, одевались, дом прибирали да пищу готовили, были сонные как мухи... покуда, кладя себе в рот пресловутую третью ложку каши, Митька не спросил: -“А что у нас во дворе кочерга делает?” – все разом посмотрели на него. -“Какая кочерга, Митенька? Кочерга стоит на месте, ты ей сам только что игрался?” – недумённо спрятав белёсые брови под зелёный платочек, спросила Бабушка, так и не донеся ложку до рта. -“Я потому и спрашиваю, что наша на месте. А та лежит, будто в кота её какого швырнули.” – сестра мастера и принцесса беспокойно переглянулись. -“Бабушка, а у нас русалки тут водятся?” – принцесса на мгновение стала белее печи, на что Маша ободряюще подтолкнула её локтём, мол, всё ещё ничего. -“Ой, что ты, Фома! У нас уже годов этак сто русалок не водится; вот как церковь-то у нас поставили, так и нет их у нас с той поры. Вот вверх по реке, у леса, там ещё водятся, их говорят, люди ещё о прошлом годе видели. А к чему ж ты спрашиваешь, внучек?” -“Не спалось мне вчера, бабушка. Ходил я вчера по двору, бродил, и слышалось мне всё, что за лугом, на речке, не то плачут, не то смеются, не то песни поют! Пригляделся - вроде никого, но тут уж спать захотелось. Пришлось убраться от греха подальше.” – тут уж пришёл черёд Маше бледнеть. Ей стало так дурно, что она, наверное бы, и чувств лишилась, если бы не раздался оглушительный стук, или скорее “лом” в дверь, от которого все повскакали с лавок. Митька бросился открывать. В сенях раздалась послышалась какая-то возня, кто-то завопил не своим явно голосом, а затем в дверях очутилась разъярённая Андревна с брыкающимся Митькой в одной руке и пресловутой кочергой в другой. Иван вмиг оказался рядом с пыхтящей как кузнечный мех соседкой и чуть ли не силком отобрал у неё друга, которому мало того что ухо чуть не оторвали, так ещё и ухоженным ногтём по щеке съездили, до крови. -“Андреевна!” – возмутилась Бабушка – “Ты это по какому же праву обижаешь моих гостей?! Все спали, никто твоих кочерёг не трогал.” – Андреевна аж покраснела от злости. -“Да знаю, я, не рассказывай. Только кидалась я ей в ваших гостей! Почему у дочки моей весь сарафан в траве и в песке? Кто такой смелый у вас, что вечерять ходил с ней, а? Выходи, сволочь, что, боишься?! Целоваться не страшно, а признаваться - влом?” – Маша поняла, что ноги её не держат. Подняла она на злую как сотня чертей соседку безумный совершенно взгляд и, будто рехнувшись, понесла: -“Ирин-Андреевна, да вы ж всего-то не знаете! Не ругайте дочку свою, не её вина, а послушайте…ведь русалки объявились! Маша вчера смотреть пошла, кто шорох среди ночи наводит на улицах да на реке, так попалась им, еле вырвалась! Мы с Машей-Лизой еле-еле успели, отбили дочку вашу! Только сами чуть не пропали, тогда и перемазались все….Русалки это, вот-те крест, вернулись…” – резко замолчала Маша, пытаясь отдышаться и истово крестясь. Андреевна, теперь уже бледная как мертвячка, исчезла так же быстро, как и появилась, чем обнаружила присутствие в комнате Маруси, заплаканной и белой как полотно. Однако и она поспешила смыться, побежав за перепуганной матерью и лишь мельком благодарно взглянув на подругу. Митька зло смотрел на дверь и украдкой стирая с глаз слёзы, мешавшиеся с кровью, ручейком вытекавшей из глубокой царапины на щеке. Кровь стекала по подбородку и капала на белую косоворотку, оставляя на ней жутковатый след. Принцесса зачарованно глядела окосевшим со страху взглядом на этот узор. Почему-то ей он напоминал тот мак, о котором ей когда-то рассказывал отец. Будто нашла её покойная матушка когда-то в поле маковый цветок, красоты невиданный, чар неведомых. Заворожил он молодую царицу и образом колдовским своим свёл-таки в могилу. Только и осталась она одна отцу - последний дар любви горячей. Митька под конвоем злого Ивана-солдата ушёл умываться и принцесса всё-таки опомнилась. И стала молча доедать остывшую кашу. Машу бил озноб. Только сейчас до неё дошло, что всё это время её крепко держал за плечи брат, иначе бы она давно оземь грянулась. Девица обернулась. Брат стоял недвижим и смотрел в пространство, будто ничего перед собой не видя, и от этого ей стало жутко. Вроде бы наврала чуть-чуть, самую малость, чтобы разрулить создавшееся неприятное положение, но от своих же слов ей было страшно; правду сказать - язык не поворачивался. Вчерашние мысли о русалках и сегодняшний случай слились в одно целое, и ложь искусно обернулась правдой. “То ли ещё будет?” – со стороны словно она услышала свои мысли и сильнее прижалась к брату, который, как и все остальные, похоже, попал под действие этой ужасной лжи. Однако, с течением времени, всё же стало полегче. Дел было от утра и до вечера, а погодка стояла – лучше не бывает. То в лес – за грибами или ягодами, то в огороде покопаться, то коней выпасти, а то на речку – порыбачить. На речку, кстати, рвались все и почти невозможным представлялось оставить дома больше одного человека – кроме Бабушки, разумеется. Все и каждый рьяно стремились доказать, что никаких русалок и прочей нечисти водной они не боятся. Все. Кроме Маши. Та накрепко отказывалась приближаться к мосткам и купалась не в своё удовольствие, а до первого шороха в прибрежных зарослях. И как ребята не пытались вразумить подругу, какие только слова ей не говорили, да только всё без толку. Данилова выслушает, кивнёт понятливо, но поведения не переменит. Так и докатилось до Купалья.