А на нашем дворе... Повесть Вторая

Поздним вечером Купалья случилось то, что потом уже закрепилось как крайне плохая примета в умах друзей – брат с сестрой крепко поругались. Причём, начиналось всё как обычно – уговоры-разговоры, мол, ничего плохого не случится, сестрёнка, пойдём с нами да пойдём с нами; и Маша, как обычно, отказывалась. Тихо, без повышенных голосов, не привлекая ничьего слуха или взора. И вдруг… “Матерь Божья!” Из дома с ледяным спокойствием выходит Андрей и тихо бросает, будто сам не свой: “Пошли. Маша остаётся дома.” – а вслед ему послышалось такое тихое, что даже громкое: “Пропади ты…”. -“Нет, Данилов, никуда ты не пойдёшь!” – жёстко сказал Иван, останавливая друга – “Когда говорят такие слова, даже не со зла, уходить никуда нельзя.” -“Ты меня ещё учить будешь?!” – взвился было Андрей, но Иван остался спокоен и снова повторил: -“Ты остаёшься дома и никуда от сестры не отходишь. В том, что случилось виноват и ты.” -“Мне жаль, Андрей, но брат прав. Останься.” – кивнул в знак согласия Фома, меньше всего участвовавший во всех предшествовавших событиях. -“А ты чего лезешь? Ты всё это время молчал, чего сейчас поддакиваешь?” – снизу вверх глядя, спросила у парня Маша-Лиза. Тот уязвлённо зыркнул на “мелочь”, как он подчас звал обоих Маш, и потянулся было рукой к принцессиной косичке, но передумал и замолчал, зло поглядывая на замолчавшую компанию. -“Побудь с сестрой.” – ни Маше-Лизе, ни тому значению, которое она вложила в свои слова, противостоять Андрей не мог. Он лишь коротко кивнул и вернулся в дом. Остальные же пошли, заглянув к Андреевне и с вежливостью и почтением выпросив для Маруси дозволенья идти с ними. Та, глядя на честные лица ребят, согласилась и вскоре Маруся, разрумянившаяся от радости, весёлая, как и все девицы в белой вышитой рубашке, выбежала со двора и пошла рядом с подругой, украдкою поглядывая на Ивана, измученно глядевшего на неё и даже не скрывавшего этого, несмотря на ядовитые ухмылки Фомы и его компании и вздохи Бабушки. Ивану было тяжело. -“Слезами горю не поможешь, а всё ведь выплакала бы.” – подумала Маша, глядя в окно вслед уходящим вниз по улице ребятам. Ей сейчас очень хотелось плюнуть на всё, ухватить за руку брата, в бессильной злости гонявшего сейчас во дворе петуха, и побежать к ребятам. “И гори оно всё огнём! Но……..так нельзя. И так всё запутала – хуже не бывает, а так меня не поймут, да и грех всё это язычество!” – однако мысль о том, что она не согрешила, пошла по правильному – правильному ли? – пути, не успокаивала. Отнюдь, она ядовито напоминала ей о страшных словах, всердцах сказанных брату и туманила голову. И прилечь бы, и забыться бы сном, да нельзя. “Нельзя!” – и Маша продолжала смотреть за каждым шагом брата, утопая во всё более сгущающихся в комнате сумерках. Иван ни на миг не отрывал пылающего взгляда от Маруси. С каждым мигом всё горше становилось на сердце от того, что та на него не смотрит. Лишь изредка кидает вопросительный взгляд. “Что ж ты мимо ходишь и ни слова мне не говоришь?” Господи, как же он надеялся что эта песня – не про него. Так нет же, и он в дураках! И он не знает, что делать, как быть! И не выговоришься никому – засмеют, и в себе держать – гореть огнём. “Загорелася полынь в поле – да не зальёшь теперь водой.” И теперь сидит он на берегу реки и высматривает в череде других венок Маруси. “Глупо! Боже мой, как же глупо!” – но в голову упорно лезла отравная мысль о том, что венок – последняя надежда. Последняя. Но вот! – плывёт один, с маками, белой ленточкой атласной переплетённый….Её! И прямо в руки скользит уточкой пёстрой по воде проточной. Схватил, счастью своему не веря, Ваня венок, высоко-высоко поднял его над головой и стал искать глазами девицу, чей венок он поймал. И нашёл. Она, золотая в свете разгорающихся костров, по колено в разукрашенной вечерней зарёй воде стояла и широко распахнув небесно-голубые глаза, неотрывно смотрела на него, ровно так, как смотрел на неё он, когда он думал о ней. А это значило, что…Нет, даже представить невозможно, что за радость взорвалась пожаром в ивановом сердце в эту чудную ночь! Стемнело совсем, и костры, теперь уже огромные, чуть не до небес, казались янтарными столбами, подпирающими огромный, самоцветами играющий небосвод-потолок в неоглядной пещере-ночи. Заухали филинами гулкие бубны, закрякал протяжно варган – вестник чар далёкого севера, зазвучали сердцервущие женские лирные голоса, завертелись хороводы кругами и восьмёрками вокруг бесчисленных огней, путаясь и переплетаясь, увлекая за собой и кружа голову. Дурманно пахло травами и дымом, блестели людские глаза, опьянённые древними чарами. Подчас вырваться бы из этого кружала, глотнуть бы водицы студёной, да не пускает Купала. Огонь манит взгляд, трава тянет уставшие ноги, дым заползает в грудь и сдавливает голос, руки хватают и несут снова в круг….. Голова уже не шла, а бежала кругом, а кровь в сердце морем билась и шумела, когда Маша-Лиза вырвалась наконец из огненных колёс на край берега, к самой реке. Кинулась девица к воде, набрала воду в руки, хлебнула… да тут же и отскочила. Не вода то была! Кровь! Оглянулась она на село, и дух у неё перехватило и связало узлом тугим. По ту сторону главной улицы, ровно супротив храма стояло древнее, разбитое временем и топором капище, в центре которого тоже горел огонь. И чёрной паутиной протянулся дурманный чад от всех костров к тому, дальнему, скрытому ото всех и манящему привлечённый взгляд. Маша-Лиза прищурилась и то ли показалось ей в ярком, бьющем глаза полумраке, то ли и вправду было так – в костре что-то шевелилось, метались вокруг какие-то тени, леденящие душу рыдания доносились оттуда. Чувствуя что-то нехорошее, нет, ужасное, нет….Да даже слова принцесса подобрать не могла этому ощущению, пока бежала туда, к пламени, всё более и более разгоравшемуся и поглощавшему окружающее. Вот привиделся ей кто-то, неподвижно лежащий на земле, связанный по рукам и ногам, и ещё быстрее припустила она по скользкой траве. Склонилась она над ним, вгляделась пристально в лицо….и не помня себя, ухватила его она за окровавленные плечи и выбиваясь из сил, чуть не плача от ужаса, поволокла его прочь от жаждущей крови нечисти. И то ли помогал ей кто, то ли силы столько в ней было, но тени никак не могли её догнать, сколь не выли они ей вдогонку и не цеплялись когтистыми конечностями, оставляя глубокие ссадины. Вот она, спасительная тишина и свежесть росистой сосновой опушки, уже близко; но будто громом и молнией пронизало всё пространство – так сильно тряхнуло землю, и так уже ускользавшую из-под ног обессиленной девицы. Осветило на миг всё вокруг жёлтым светом, ослепило и пропало. Без чувств упала Маша-Лиза рядом с так и не развязанным другом.