Золотые мальчики, или Быть самим собой

- Таак, а Рыбонька-то в Берлин уплыла, - пропел Элик, валяясь в постели с патчами на веках и пялясь в смартфон. – В инсте фотки постит. Докатилась, девочка. Всё пела «ой, я не такая, я жду трамвая, мне надо в Вену, во Флоренцию, жить не могу без высокого искусства, а это вот всё – Берлин-Прага-Амстердам – это не для меня, я ж не такая, я ж вся прям из себя…» Ичё в итоге? Пошла вразнос девка. В Берлине вон бухает с немцами. Ой, блин. Теперь вот в Ситжес хочет оттуда рвануть. В общем, пустилась во все тяяяжкиэээ! Да еще и Вадьку с собой прихватила. Впрочем, это как раз хорошо. Может, Вадька продерет её как следует, мозги вправит. Все равно Рыбонька не головой, а жопой думает. - Покажи фотки, - потянулся Андрей к смартфону, но Элик тут же отдернул руку. - Не фиг там смотреть, - отрезал он. – Бухих пидовок не видел, что ли? - Ревнуешь? – усмехнулся Андрей. - А ты знаешь, да-а, ревную. Думаешь, я слепой? Я что, не вижу, что я тебе нахрен не нужен? - Ну, что значит не нужен? – спокойно сказал Андрей, глядя в зеркальный потолок спальни. – Был бы не нужен, я бы с тобой не спал. - Вот! – раздраженно сказал Элик, бросив на Андрея косой взгляд. – Вот в этом всё дело. Ты со мной спишь, а не живёшь. Я тебе нужен только, чтобы трахаться! - Эль, а разве я это скрывал? – Андрей по-прежнему смотрел в зеркальный потолок спальни. – Мы с тобой трахаемся, вот и всё. Секс по взаимному согласию и без обязательств. Скажи мне, и я сразу свалю, без проблем. - Блять! – Элик с досадой запустил подушкой в стену и сорвал с век патчи. – Блять, блять, блять!! Вот это меня и бесит! Я для тебя просто тело с дыркой, в которую ты суешь свой член! - А я для тебя - тело, которое суёт в твою дырку свой член. Разве не так? - Блять! Ты… Да ну тебя! – Элик с оскорбленным видом откинулся на оставшуюся на кровати подушку. – Ты, правда, ко мне ничего не чувствуешь? Вот кроме похоти, аааа? Андрей, молчал, глядя в зеркальный потолок шикарной спальни, в котором отражались они с Эликом. Андрей – мускулистый, крепкий, с растительностью на широкой груди, и Элик – потоньше, с гладким, ухоженным телом без единого волоска, лежащий в изящной позе. В зеркале на потолке было видно и его смазливое лицо с капризно надутыми губами. Лицо Андрея было, как всегда, мрачным, с тяжелым взглядом. - А знаешь, - вдруг сказал Элик, - вот этим ты меня и цепляешь. - Чем? Трахом? - Ну, трахаешься ты хорошо, это правда. Хотя знавал я ёбарей и покруче. Но именно ёбарей. А ты… ты не скрываешь, что не очень-то я тебе и нужен. Никогда мне сам не звонишь. Каждый раз я сам звоню тебе, договариваюсь с тобой, прошу, чтобы ты ко мне приехал или сам тебя затаскиваю к себе едва ли не силком. Ну как тогда, после того, как мы с Рыбонькой у больницы тебя караулили. Я не привык к такому. - Ну да, ты же привык, что перед тобой на коленях ползают. - Ну да, - хмыкнул Элик. – Я вообще-то золотой мальчик, если ты забыл. - Меня не ебёт, я с другой планеты. - Вот! И меня цепляет именно то, что ты – инопланетянин. Андрей скорчил рожу, глядя на свое отражение. - Ну что, золотой мальчик, я всё понимаю. Надоело трахаться на планете мажоров, решил завести себе чудище с планеты нищебродов, - угрюмо сказал он. – А чудище нищее и дикое никак не поймет, что мальчик-то золотой. Вот золотой мальчик и ждет, когда же чудище в ножки-то к нему упадет, да воскликнет: «Выходи за меня замуж, свет очей моих, красавец мой ненаглядный!» Тогда мальчик-то и скажет: «А я не такаая, я с другооой планееты, а ты – нищеброод надойэээл, пшёлвооон», - последние слова Андрей произнес манерно, нараспев, копируя интонации Элика. - Да! – неожиданно вскинулся тот. – Да, сссука! Вот именно этого мне и хочется! Вот же, тварь, угадал, а? - Да что тут угадывать, - хмыкнул Андрей. – Ты весь вон в зеркале отражаешься. До мелочей. - И член мой отражается. Между прочим, он встал, ты это видишь, чудище? - Ну, и мой не вялый… Только я на колени перед тобой не опущусь, не жди. Могу уйти прямо сейчас, со стояком. - Я тебе уйду, - прошипел Элик, в момент оседлал Андрея и лихо насадился на него. - Эль, блин, ты… - Молчааать, - пропел Элик, обхватывая бедра Андрея и начиная прыгать на нём. – Я! Хочу! Чтоб! Ты! Был! Моим! Ты. Сука. Меня. За-це-пил. Не отпу-щу! Андрей смотрел прямо в карие глаза парня – алчные, злые, полные страсти и какой-то затаённой боли. И молчал. Андрей сказал правду: Элик ему нравился как партнер по сексу. И то, что Элик был богатеньким мальчиком, Андрея, бившегося в этой жизни как рыба об лед и всегда зарабатывавшего на жизнь нелегким трудом, тоже почему-то не раздражало, как поначалу. Просто они с Эликом были с разных планет. Их орбиты сейчас пересеклись, но это лишь миг, пусть и растянувшийся во времени. Они обречены разлететься навсегда. - Не от-пу-щу. Не от-пу-щу! – продолжал выкрикивать в такт своим движениям Элик. Андрей вдруг резко сбросил его с себя, перевернул, заставил встать на четвереньки, и сходу принялся вдалбливаться в уже растраханный зад парня. Резко, безжалостно. - Не от-пу-щу! – Элик теперь взвизгивал. - Сам уй-ду! – выкрикнул Андрей. У него уже подошло. - Уууууй-дуууу! – проревел он, изливаясь в Элика. *** Берлин и Ситжес с Вадькой… Что, думаете, романтик? Да ничего подобного. Я Вадьку взял только для того, чтобы не умереть с тоски. Когда я предложил ему скататься в Ситжес, он сначала упирался, говорил: «Да что я за твой счет буду кататься, а у меня самого сейчас денег нет». Но когда я сказал, что сначала можно в Берлин на пару-тройку-пяток дней заехать, Вадька сразу загорелся. И согласился. В Берлине я понял, почему. Оказывается, Вадька съехал на теме кожи и БДСМ, а Берлин это ж тематическая Мекка! Когда мы шлялись по гей-кварталу, Вадька не пропустил ни одного тематического магазина, примеривая на себя сбруи, кожаные и латексные штаны, куртки, выбирая дилдаки, всяческие металлические причиндалы. Он с восторгом и придыханием объяснял мне, что и для чего нужно, как всем этим пользоваться, настойчиво предлагал мне тоже купить вот это, и то, а еще вот то, потому что оно ну просто зашибись как круто! Но я ограничился лишь покупкой латексных штанов, очень красиво сидевших на моей попке. У меня даже вдруг возникло сожаление, что я не могу сам себя... Ох, ну ладно. А вообще, кожа, латекс и БДСМ - не моя тема. Потому что я создан для нежного секса. И Вадька в постели со мной, несмотря на свои пугающие пристрастия, был неизменно нежен, будучи всегда сверху. Но я понял, что ему нужно быть и нижним тоже. И не просто быть нижним, а чтобы его жестко имели, пороли, засовывали в него дилдаки… Но я не создан для такого! Я и сверху-то быть не люблю, а чтобы быть еще и доминантом, размахивающим какой-то плеткой или палкой или… Нет-нет, это же ужас! Это не для меня. Нет. Правда, посмотреть было любопытно. Я ходил с Вадькой в местные тематические клубы, но в качестве зрителя. Вадька робко спросил меня, как я отнесусь к тому, что он выступит в роли нижнего вместе с кем-то из тамошних брутальных немцев. Если честно, то мне эта идея почему-то не понравилась. Мы все-таки вместе приехали. Но я согласился. Как-то неудобно было отказывать парню. Да и, в конце концов, нас ничего не связывает, отношения более чем свободные. Вот если бы Андрей захотел такого, то я… Не знаю, наверное, просто разрыдался бы. Андрей… При мысли о нем, у меня сердце сжимается от ревности. Но когда Вадьку на моих глазах обрабатывал в БДСМ-клубе, пропахшем табаком, потом и спермой, какой-то здоровенный, затянутый в кожу немец с бритым черепом, то меня это зрелище неожиданно завело. Вадька вдруг раскрылся с неизвестной мне стороны, показался таким притягательным, сексуальным… Мне захотелось, чтобы он принадлежал мне. И только мне. Мы тогда ужасно напились. И не только напились. Дни и ночи слились во что-то одно… Все было как в тумане несколько дней и ночей подряд. Никогда еще я не пускался в такие тяжкие. Пьянство, секс… Боже, неужели это я? Даже перелет из Берлина в Барселону прошел в пьяном угаре. Секьюрити в аэропорту смотрели на мою опухшую физиономию с нескрываемым подозрением. Кажется, я рисковал быть не допущенным на рейс. Но пропустили, благо Вадька держался молодцом и на ужасном (ну просто ужасном!) ломаном английском объяснял секьюрити, что "мальчик перепил, но тихий, спокойный". Ситжес. Гей-пляж с толпами загорелых, знойных парней в веселых плавках. Теплое Средиземное море. По вечерам грохот дискотек. И рядом Вадька. Заботливый, нежный, но почему-то всё время упорно толкающий меня на поиски приключений. Вадька отличный парень. Но мне нужен жесткий мужчина, такой как Андрей. Да-да, жесткий мужчина, который меня защищал бы, оберегал, а в постели был бы ласков, заботлив, нежен. Вадька же другой. Он из тех парней, которые предпочитают давать своим партнерам свободу. Не потому, что не любят. А просто потому, что вот они такие. Я как хрупкая лодка, которой нужна надежная гавань. А Вадька – это вечное открытое море с его штормами. С ним я не чувствую себя защищенным. И всё думаю об Андрее. В в душе одна опустошенность. На сердце камень. Я не нужен единственному человеку, которому хочу быть нужным. И лицо которого все время стоит передо мной, и никакой алкогольный и сексуальный угар не способен скрыть это лицо от меня. Я взял с собой томики стихов моих любимых Данте, Ронсара, Луизы Лабэ. И, конечно, сонеты Шекспира, хотя я их знаю почти наизусть. Но ни разу так и не открыл ни одной книжки. Не могу читать! Всё время думаю о нем. О нём! И о том, что он сейчас развлекается с Эликом… Элик. Элик. Тварь! Ненавижу! Просто ненавижу! Да, наверное, другие скажут про меня: мальчик с жиру бесится. Лежит себе в отеле на испанском гей-курорте вместе с любовником и предается душевным терзаниям, потому что уже и сам не знает, чего ещё хочет. Может, и так. Может, и вправду так. Но мне-то от этого не легче! Я хочу, чтобы со мной был Андрей! Мне нельзя опускать руки. Я упрям, я… Я буду делать то, что начал. Я сумею добиться того, чтобы его сестра отправилась на лечение в Германию. Надо будет уговорить маму. Но как? Мама меня любит… Но что я ей скажу? Дай полтора миллиона евро на лечение сестры парня, которого я люблю и которому на меня наплевать? *** Главная проблема – где взять деньги на лечение Нади в Германии – не решалась, и никаких возможностей её решения не просматривалось. Это угнетало Андрея, не давало покоя. В остальном жизнь более-менее налаживалась. На новой работе действительно платили хорошие деньги и вроде бы маячили неплохие карьерные перспективы. Элик по-прежнему не выпускал его из своих цепких рук и усиленно старался влюбить в себя. Андрей упорно не влюблялся. Но это, кажется, лишь заводило Элика. Тот пытался делать подарки: преподнес Андрею часы. Было это в кафешке на Патриарших – не слишком дешевой, но и не слишком дорогой. Андрей наотрез отказывался ходить в дорогие кафе и рестораны, не скрывая, что не может платить такие деньги, а когда Элик заикнулся, что готов платить за двоих, то в ответ получил такой взгляд, что больше не заикался. Они сидели за столиком на открытой веранде, когда Элик положил на стол коробочку. - Подааарок тебе, - игриво пропел он. Андрей, нахмурившись, посмотрел на коробочку, даже не прикоснувшись к ней. - Элик, я не принимаю подарков. - Это же моой подарок, - нахмурился Элик. - Элик, - Андрей поморщился. – Давай договоримся: никаких подарков друг другу. Мы в разных финансовых категориях. - Да что ты всё о деньгах и о деньгах, так же нельзя! Причем здесь вообще деньги… - Для тебя – не причем, а для меня очень даже, - прервал его Андрей. – Мне нравится быть с тобой… - …в постели, я знаю. - Да, в постели. Но я не хочу быть чем-то тебе обязанным. - Ты не будешь мне ничем обязанным! Просто я хочу, чтобы ты принял мой подарок. - Извини, нет. - Ну, посмотри хотя бы! - Нет. Тогда Элик сам открыл коробочку. Там были часы «Вашерон Константин» с золотым циферблатом. - Ну как? – спросил он, улыбаясь, словно змей-искуситель. - Нет, - сухо произнес Андрей. – Эти часы стоят несколько тысяч долларов, так ведь? - Какая разница! Это подарок! - Можешь обижаться, но такой подарок для меня оскорбителен, - откинувшись на спинку стула и скрестив руки на груди, произнес Андрей. – Хотя бы потому, что я не могу сделать тебе ответный, сравнимый по стоимости. - Да что тут оскорбительного?? Это мой подарок! Можешь делать с ним все, что захочешь! Продать, например... - Я всё сказал, - Андрей скрестил руки на груди. Их взгляды встретились. На лице Элика сменялись растерянность, досада, обида, злость. - Хорошо, - сказал он, наконец, с каменным лицом. – Извини, не хотел тебя оскорбить. Он взял со стола коробочку с часами и, не глядя, швырнул ее на улицу. - Проехали, - заявил он. На лице Андрея появилось ошеломленное выражение, а Элик нагло улыбнулся, мол, «ну как тебе, я ведь крут, да»? - Вот ты сам сейчас показал, что значит для тебя твой подарок, - угрюмо заметил Андрей. Элик замер. - Сука ты, - произнес он с восхищением. – Как же ты бесишь меня, Рязанцев! - А ты меня совсем нет. - Вот это и плохо, - горько вздохнул Элик. – Лучше бы я тебя бесил. *** Лучше бы я ничего не делал. Лучше бы не совался. Лучше бы… Просто я ни на что не гожусь. Я ни на что не способен. Я бесполезное, бессмысленное существо. Всё, что я ни делаю, всё идет прахом. Единственное, что у меня хорошо получается, это ныть. Ныть на судьбу, на людей, на весь мир. Слезливое, слащавое ничтожество – это я. Элик – последняя тварь, но он умеет бороться, он идёт к цели напролом, наплевав на всё и всех. А я умею разве что ходить кругами, вздыхать, лить слезы, сбегать от самого себя, жаловаться себе на судьбу и делать вид, что у меня всё хорошо. Я флюгер на ветру, я щепка на морских волнах… я никто. Пусть мир жесток, я это заслужил, Я не умею за себя сражаться, И мой удел – пустые миражи, Что мутною водой текут сквозь пальцы. Да и любовь, наверное, мираж, И оттого мне бесконечно больно, Я обречен блуждать в чужих мирах, Греша и каясь - вольно и невольно. Но сколько можно? Не пора ли мне поставить точку в повести унылой? Я все равно живу в холодной тьме - в холодной тьме заброшенной могилы. И думаю, и грежу о тебе, Бредя к обрыву по глухой тропе…       Жалкий сонет. Но я все равно отправлю его Андрею. Больше мне нечего ему дать. Кроме любви, но она ему не нужна. А я хотел дать ему еще что-то! Хотел помочь ему отправить больную сестру на лечение в Германию.       Я пошел к маме, начал нести что-то про благотворительность, про то, что нельзя ли как-то... Но ничего толком не успел сказать. Мама меня прервала, и с первых её слов я понял, что, как всегда, оказался полным идиотом.       - Сыночка, - вздохнула мама, затягиваясь отвратительной сигаретой и глядя на меня как на малолетнего придурка. – Закрой-ка рот и слушай меня. Ты что, меня за полную дуру принимаешь? Вообще-то я просто ох... обалдела от твоей наглости. Просто обалдела. Мне и в страшном сне такое не приснилось бы. Ты позвонил Мезенцеву и попросил устроить какого-то ху... хрена с горы на ответственную должность в IСO!       Я знал, что ничего мне мама не сделает, но меня при ее словах охватил страх.       - Мама, это Элик меня... - залепетал я, не в силах ничего с собой поделать.       - Заткнись. То, что Элик твой - козёл, я и без тебя знаю. А ты сам умей за себя отвечать, ссыкушка! И за слова свои, и за дела! Ты позвонил Мезенцеву, попросил устроить этого хрена, да ещё заявил, что я в курсе и не возражаю! Заморочил ему башку, переслал е-мейл якобы от меня! Это как вообще?? Ну, молодец, сыночка, что я тебе скажу. Такой прыти от тебя я не ожидала. Вот же, психолог сопливый! Знаешь ведь, что Мезенцев задницу готов мне лизать, но боится меня как огня и лишний раз ко мне не обратится. Он и не обратился. Я вообще случайно узнала, что в моей фирме работает какой-то хрен с горы, которого взяли якобы по моему личному приказу! Да я поначалу не поверила! Чтоб ты?.. Ты ж никогда моей работой не интересовался. Ты даже всегда стыдился меня, своей матери, потому что я - торговка рыбой! Думаешь, я не знаю? Да если б я рыбой не торговала, сидел бы ты сейчас за Полярным кругом в какой-нибудь портовой шарашке, клопов кормил, а не историю искусств изучал, и в Европу не катался, как сейчас! Ладно, я не о том. Знаешь, я сначала взбесилась, хотела и Мезенцева к еб... к чертям выгнать, и этого твоего хера с горы - Рязанцева. Но если бы я всегда так делала, то до сих пор жратву для экипажей готовила бы в море. Нет, сыночка, твоя мама навела справки. Ну, то что ты в этого Рязанцева втрескался, мне и без того сразу стало ясно, иначе с чего бы вдруг ты такой финт ушами выкинул? А вот что это за Рязанцев такой? Хм, оказалось, что парень - грамотный спец. Университет закончил пусть и не с отличием, но уже участвовал в нескольких стартапах. На предыдущем месте справлялся с работой отлично, но разосрался с руководством. Бывает. Да и нас сразу зарекомендовал себя отлично: в дело въезжает быстро, проблемы разруливать умеет. То есть смысла выгонять его нет. Пусть ты меня едва и не выставил полной дурой. Хорошо, что хоть Мезенцев - чмо, так и не понял, что ты ему лапшу на уши навешал, сынуля.       - Мама, но тогда... Просто у Андрея сестра...       - А вот теперь послушай меня очень внимательно, сыночка, - слово "сыночка" мама произнесла с особым сарказмом, дыхнув мне прямо в лицо отвратительным дымом дешевых сигарет, которые она до сих пор курит. - Ты у меня натура утонченная до жопы, всё в облаках витаешь, хочешь быть розовым и пушистым, добреньким, облагодетельствовать всех на свете. Это - сколько угодно. Но! Не за мой счет. Понял? Чтобы другим помогать, надо самому научиться деньги зарабатывать. А ты ни копейки в своей жизни не заработал. Зато потратил уже столько, сколько иные за всю жизнь не тратят. Потому что у них нет такого бабла, какое я тебе отваливаю. Очнись уже! Думай головой, а не жопой! Упустила я тебя, разбаловала! Привык ни в чем отказа не знать и думаешь, что всю жизнь так будет. Может, и будет. А может, и нет! Жизнь, сыночка, она как горки эти американские: то вверх, то вниз. И вбей в башку свою пустую: я тебе даю бабки: они - твои. Трать их на что хочешь. Но только их. Понял?       - Мама, но человек умирает...       - А я тебе не доктор и не благотворительный фонд. Если начну помогать всем, кто болеет, да умирает, то сама помру. От голода. И ты, кстати, тоже. А ты, сыночка, привык сытно жрать, сладко дрыхнуть и развлекаться. Сними уже розовые очки, дурилка, да глаза протри! У тебя вот крыша на этом Ренессансе поехала. Ну да, великая эпоха, культура там эта, картины всякие, статуи... Только даже я, рыбная торговка, знаю, что тогда люди от голода пухли, от чумы подыхали. А не только статуи лепили и мазню свою великую малевали. И так всегда было! И будет! Кто-то спит на мягкой перине, кто-то - под мостом. Кто-то жрет черную икру ложками, кто-то на помойке объедки ищет. Это жизнь. Хочешь помогать сирым и убогим –вперед и с песней! Но только из своего кармана. Всё. И впредь ко мне с такими просьбами даже не суйся. И если ещё раз такой финт ушами, как с Рязанцевым своим, выкинешь, я тебе содержание в два раза срежу. Буду не пять тыщ евро в месяц давать, а две с половиной. Или даже полторы. Обойдешься. Другие, вон, до зарплаты копейки считают, и ничего, живут. Всё. Пшёл вон.       Я вышел от мамы совершенно оглушенный. Да, моя мама бывает грубой, и это меня очень больно ранит, но ведь она права. Права. А я - просто слепой котенок, который путается под ногами и всем мешает. Я идиот. Избалованный идиот. Влюбился в парня, которому до меня нет дела, и теперь пытаюсь его облагодетельствовать. А ему это надо? Ну, вообще-то надо. Но... на что я надеюсь? Что он скажет: Паша, спасибо тебе за всё, давай я тебя трахну, как ты хочешь. А я этого хочу? Хочу? Ну, вообще-то, да. Этого тоже. Но ведь мне же нужно другое! Я хочу, чтобы он понял, как я его люблю, как я жить без него не могу! И чтобы он полюбил меня. Чтобы мы... Ох. Нет, я не мужчина. Совсем не мужчина. Слабый слюнтяй, который не способен, всего боится. И который ничего не способен добиться. Ни. Че. Го. И вот потому мне нужен Андрей! Не Вадька с его вечным: "Вперед, не дрейфь!", а Андрей - жесткий, сильный, властный. Но он не любит меня.       И как дальше жить? Как? Чем жить? Вроде бы в жизни столько всего интересного, но мне... мне кажется, что вокруг выжженная равнина. С мертвыми камнями. И что я бреду по этой равнине и ей нет и не будет конца. Я не вижу смысла жизни без Андрея. Когда любишь, то смысл жизни сужается - до одного человека, в которого ты влюблен. И если твоя любовь упирается в холодную каменную стену, то... зачем жить?                                                             ***       Андрей никогда не задумывался о смысле жизни. Разве что при разговорах по пьяни, где без этого никак. Он с детства был приучен действовать. Смысл жизни для него был в том, чтобы жить. Учиться. Работать. Помогать близким. Решать возникающие проблемы. Все экзистенциальные раздумья - это удел с жиру бесящихся белоручек и больных на голову интеллектуалов. Пожалуй, единственный вопрос, в котором четкая картина мира Андрея Рязанцева пошла трещинами, был вопрос о сексуальной ориентации. Андрей вырос в маленьком городке, где ТАКОЕ было за пределами всего и вся. ТАКОГО просто не могло быть. А если вдруг ТАКОЕ возникало, то должно было быть беспощадно выкорчевано. И когда Андрей понял, что ему нравятся парни, а не девушки (а понял он это ещё в школе), то это стало для него шоком. Он не знал, как с этим быть. И потому принял единственно возможное рациональное решение: запереть проблему в тёмный чулан до лучших времён.       Андрей никак не проявлял своих истинных пристрастий. Даже пытался ухаживать за одноклассницами. Раз все парни бегают за девчонками, то и он должен бегать. Впрочем, до секса с женщиной у Андрея дело так и не дошло. Но гормоны молодого организма требовали выхода, и Андрей организовывал им выход своей рукой. Никакого нервного срыва у него не было. Никакого каминг-аута. Никакого скандала. И когда он уехал в Москву и поступил в универ, то проблема, хранившаяся в темном чулане сознания, решилась сама собой. В Москве отношение к сексуальной ориентации было проще, чем в провинции. И Андрей спокойно позволил себе принять свою ориентацию. Безо всякой рефлексии. Каминг-аута он, впрочем, и в Москве не совершил. Некоторые однокурсники и однокурсницы догадывались, а некоторые (совсем немногие) знали. Конечно, шептались. Но Андрей Рязанцев принадлежал к числу тех парней, связываться с которыми люди не решаются. Нет, он не был агрессивным, но от него всегда исходила аура силы, мощи, и никому не хотелось оказаться на пути у этого парня с тяжелым взглядом исподлобья.       В своей гей-жизни Андрей тоже был предельно конкретен. У него вызывали презрение "пидовки", грезящие о принце на белом мерседесе и о том "любимом, единственном, неповторимом", которого иные из этих мечтателей ждали до пенсии. У Андрея всегда всё было чётко: если парень ему нравился, то он добивался его внимания. У него случались увлечения, но любви он никогда не знал. Не потому что отрицал ее, просто как-то не довелось влюбиться. У него были друзья, с которыми он спал, были парни, которые ему просто нравились. Впрочем, Андрей, не будучи красавцем, сам нравился многим парням. Он обладал настоящим мужским обаянием: тяжелым, мрачноватым и оттого притягательным. Поэтому парни к нему тянулись. И среди них было немало нежных, эфирных созданий, для которых Андрей и был воплощением принца. Пусть даже не на белом мерседесе. И без московской прописки. Но Андрей не любил "нежных зай". Ему по душе были мужественные парни, а не изнеженные, истеричные недоразумения. В этом смысле и нежный Пашечка, и настырный Элик, по большому счету, тоже проходили по разряду "нежных зай", да еще и мажоров, которых Андрей не терпел как человек, привыкший всего добиваться своим трудом, а не жить за счет родительских денег и связей.       Но Элик был своего рода аномалией. Он был воплощением всего, что Андрей ненавидел: изнеженности, привычки к роскоши, самовлюбленности, наглости, высокомерия, тщеславия, снобизма, капризности, цинизма, эгоизма. И эти качества Элик даже не пытался скрывать. Он как бы говорил: да, я вот такой, и мне плевать, что вы об этом думаете. И эти качества Элика, отвратительные сами по себе, складывались для Андрея в нечто странно притягательное. Почему? Андрей не понимал. Глубоко задумываться на эту тему он не хотел. Просто старался принять это как есть. Но эта странная аномалия всё же его тревожила, ибо находилась вне зоны его контроля. А Андрей принадлежал к числу тех, кто привык всё держать под контролем. Особенно в себе самом.       Паша с его печальными вздохами, томными взглядами и слезливыми стишками в этом смысле был куда лучше Элика. Да, Паша был прилипчив, но в нем не было наглости, цинизма и эгоизма, которыми Элик был наполнен до ушей. Более того, Паша пытался Андрею помочь (и помог-таки). Ну и... Андрей сам не понимал, что делает в его практичной голове этот слезливый, женственный мажорчик.       Словом, и Элик, и Паша были проблемой. Андрей поступил с ней так же, как и с другими проблемами, которые не могли найти немедленного решения, а именно: запер в тёмный чулан. Однако что-то случилось с замком на двери чулана. Проблема регулярно выбиралась оттуда и вновь и вновь напоминала о себе. Избавиться от мыслей об Элике и Пашечке Андрей не мог и оттого злился и на себя, и еще больше на обоих мажоров.       Паша, впрочем, на какое-то время исчез. Вроде как тусовался в Берлине и Ситжесе вместе с Вадькой. Потом от него пришел совсем унылый стишок, который Андрея просто взбесил. Ну, не любил он нытиков, жалующихся на судьбу вместо того, чтобы эту самую судьбу строить!       И тут нытик явился сам. Андрей в тот вечер был у себя дома. Он вовсе не каждую ночь проводил с Эликом, несмотря на настойчивые уговоры и даже требования последнего переехать в его шикарную квартиру на Плющихе. Для Андрея было важно сохранять независимость. Пусть в одиночестве его и охватывали самые мрачные мысли. Даже отчаяние от того, что он ничего больше не может сделать для Нади... Ни о какой Германии речь не шла. Ибо денег на это не было.       Внезапный звонок в дверь Андрей воспринял как вражеское вторжение. Кто-то посмел нарушить его одиночество. Хотя он никого не ждал. Может быть, хозяйка квартиры заявилась с внезапной инспекцией? Андрей выругался сквозь зубы и пошел к двери. В дверной глазок он увидел Пашечку. Первым побуждением Андрея было не открывать дверь. Но прятаться было не в его характере. Да и к тому же... Вообще-то он хотел еще раз объясниться. Хотя всё и так было предельно ясно.       Андрей открыл дверь и прислонился к косяку, скрестив руки и всем видом давая понять, что впускать незваного гостя в квартиру не намерен. Пашечка, впрочем, и не рвался. Его вид поразил Андрея. Обычно мажорчик одевался ярко, броско, был весь расфуфыренный, с обязательной укладочкой, увешанный фенечками-браслетиками-кулончиками, благоухающий дорогим парфюмом, весь гладенький, до тошноты слащавенький... Теперь же перед Андреем стоял парень с мертвым взглядом, светлые волосы были слегка растрепаны, на лице - невероятно! - пробивалась легкая щетина. Одет он был в невзрачную футболку и джинсы, никаких украшений на нем не было. Андрей едва не спросил его: что случилось? Но вместо этого угрюмо произнес:       - Зачем пришел?       На губах парня появилась горькая усмешка, но взгляд посеревших глаз оставался мертвым.       - Честно? Просто взглянуть на тебя.       - Ну вот, ты взглянул, - сказал Андрей.       Он хотел добавить: "А теперь вали!", но не смог бросить это в лицо парню с мертвым взглядом.       - Я хочу попросить у тебя прощения, - произнес парень, и голос его был тусклым, бесцветным.       - Прощения? За что?       - За то, что путался у тебя под ногами, - снова на губах появилась горькая усмешка. - Это было глупо, прости. И всё, что я тебе писал, это было... тоже глупо и жалко. Мне... стыдно. Правда, стыдно. Я понимаю, что всё это тебя раздражало. Ты любишь сильных. А я - слабый. Не умею бороться. Не умею жить. Извини.       - Стоп, - сказал Андрей, слегка ошарашенный не только этими словами, но и тем, как они были сказаны. - Давай, заходи. Поговорим.       - Нет! - неожиданно резко выкрикнул парень, и в его потухших глазах вдруг сверкнуло упрямство. - Нет. Не надо. Я сейчас уйду.       - Подожди, - Андрей подался вперед и взял парня за локоть.       Тот вздрогнул.       - Подожди... Паша. Павел. Я тебе уже говорил, что благодарен...       - Да-да, знаю, знаю. Андрей, прости, я не смог... уговорить маму выделить деньги на то, чтобы твою сестру Надю отправили на лечение в Германию...       - Паша, ты о чем! И вообще, не надо об этом! - для Андрея любые упоминания этой темы были как нож острый.       - Прости, - Паша еще более сник. - Я... я пойду. Хотя... Андрей! Счастья тебе. Вот правда, счастья!       И парень бросился вниз по лестнице.       Андрей растерянно смотрел ему вслед, пожал плечами, вернулся в квартиру. На душе стало тоскливо и тревожно.                                                       ***       Они с Эликом лежали на огромном траходроме, утомленные долгим сексом. Андрею хотелось курить, но лень было вставать. Ему вообще всё было лень. И ещё из головы не шёл парень с мертвым взглядом. Уже третий день он стоял перед мысленным взором Андрея. Слишком разительная перемена. Словно Андрей увидел не глупенького мажорчика с влюбленными глазками-пуговками, а совсем другого парня, познавшего что-то страшное, безнадежное. Внезапно Андрея обожгло. Точно такой же взгляд временами был у Нади. В те моменты, когда она думала, что Андрей её не видит. Или когда она просто уставала казаться оптимисткой, уверенной в своем выздоровлении. Взгляд был в точности таким же - потухшим, мертвым.       Андрей вскочил с кровати, схватил телефон и направился к двери.       - И куда это ты собрааался? – пропел Элик, приподнимаясь на локте и недобро щурясь. – Я, между прочим, здесь, ты не заметил?       - Сейчас вернусь, позвонить надо, - буркнул Андрей, направляясь в кухню.       Он не хотел говорить при Элике, которого одно упоминание имени Паши лишало обычной самоуверенности и вызывало дикий приступ ревности, сопровождаемый торжественными клятвами "оторвать Рыбоньке хвост, а голову скормить котам".       Квартира Элика была поистине гигантской, Андрей как-то обозвал ее вокзалом, на что хозяин жутко обиделся и дулся весь вечер, требуя в качестве компенсации за моральный ущерб всё нового и нового секса. Андрей почти бегом ворвался в кухню и нажал кнопку вызова номера, с которого Паша в последний раз прислал ему сообщение со стихами. Абонент не отвечал. Андрей ругнулся. Тут он вспомнил, что Паша звонил и писал еще с двух или трех номеров, которые Андрей тут же блокировал. Он лихорадочно принялся снимать блоки с этих номеров и звонить по ним. По двум номерам абонент был недоступен. По третьему номеру никто не подошел.       Андрею стало еще тревожнее. Он решил все-таки обратиться к Элику, у которого точно были выходы на Пашу, они же прежде были приятелями. Конечно, Элик сейчас закатит истерику, ну и чёрт с ним! Надо было попытаться.       Андрей вошел в спальню, где Элик лежал на гигантском ложе как воплощение порока, подперев голову, изогнувшись и закинув стройную, гладкую ногу на другую. Он смотрел на Андрея с похотливой улыбкой, кончик языка пробегал по губам. Но не успел Андрей открыть рот, как зазвонил мобильник Элика на прикроватной тумбочке. Тот с недовольным видом потянулся за телефоном, взял, взглянул на экран и скривился.       - Бляя, папочка, звонит. Ему-то что наадо? - пропел он с таким видом, как будто собирался лишиться чувств. - Ааааллло. Да, пап. Дааа... Что? Что?? А... как? Ой. Ну... нихрена... Ужас. Как??? Ужас. А?... Да. Да. Понял.       Он отключил звонок и уставился на Андрея. Тот еще никогда не видел своего наглого и самоуверенного любовника таким ошарашенным и испуганным.       - Пашка... - выдохнул Эрик.       - Что? - вздрогнул Андрей. - Что с ним?