Возьмешь меня с собой?

Будучи в этом месте, Марлин всегда чувствовала себя в безопасности и была окружена чистой любовью; она дышала здесь полной грудью, плакала навзрыд, очищаясь, и до безумия любила в ответ. Это было её местом силы, её личным сейфом для чувств, её санаторием для разбитого сердца. В глянцево-серых поверхностях мебели и металлической фурнитуре она прятала свои долгие истерики. В серых стенах с мелким, едва различимым геометричным узором, она оставляла гортанные вопли боли. Однотонное сатиновое постельное белье впитывало её слёзы и смягчало боль истеричных драк с пуховыми подушками. В этой комнате Марлин выворачивала душу, едва слышно шептала о своих страхах и болях, делилась самыми сокровенными секретами. И здесь же она говорила о будущем, что страшило её не меньше прошлого. Сейчас Марлин, окруженная знакомым запахом сложных селективных духов целовала самые любимые бархатные бедра и скользила пальцами по гладкой поверхности дорогого постельного белья. Девушка смотрела из-под полуприкрытых век, как тяжело вздымается грудь партнёрки, следила за хаотичными движениями конечностей, слушала возбуждённое дыхание. – Я скучала по тебе, малышка, – мурлыкала девушка, делая судорожный вздох после каждого слова, пока губы Марлин порхали над кожей, скользя по тазовым косточкам. – Я тоже. МакКиннон приподнялась и оседала бедра своей любовницы, рассматривая красивое раскрасневшееся лицо. Её рука нежно легла на щеку любимой, обжигаясь об разгорячённую румянцем кожу; МакКиннон слегка похлопала по подставленной щеке, в игривом жесте, а после изящно нагнулась, касаясь грудью груди и оставила россыпь нежных поцелуев. – Скучала по мне? Порадуй меня своей сладкой ложью, Доркас, – почти умоляюще прошептала Марлин, чувствуя, физически невозможную потребность слушать приятные слова в исполнении любимой девушки. – Думала о тебе целый вечер, – ладонь нырнула в копну блондинистых волос, сжимая и оттягивая вниз. – Я пиздец как буду недовольна, если твой язык не окажется в моей вагине через две минуты, МакКиннон. – Уговори меня, – игриво мурчит девушка, но в ответ чувствует лишь то, что её волосы сильнее оттягиваются чужой рукой. – Малышка, я не шучу. – Злюка, – отшучивается, стягивает с себя платье через верх и послушно целует подставленную шею. Марлин искренне уверена в том, что ей нравится быстрый агрессивный секс, наполненный придушиванием и пощечинами; она знает насколько долго ей нужно будет вдалбливаться пальцами в тело Доркас, чтобы та закатила глаза и, рыча то-то матерное, кончила. Она знает кинк девушки на засосы в районе бёдер. Сейчас МакКиннон уговаривает себя, что тоже этого хочет, ведь она любит Доркас и хочет доставлять ей удовольствие. Блондинка начинает машинально спускаться от шеи вниз, оставляет симметричные укусы на обеих ключицах и, извиняясь, зализывает раны, хотя знает, что Доркас нравится. Губы миллиметр за миллиметром опускаются вниз, и МакКиннон думает о том, что знает этот сценарий досконально. Поцеловать шею, укусить ключицы, опуститься губами до уровня груди, чтобы уделить ласку обоим соскам. В процессе бесстыдно потираться вульвой о бедра, возбуждая. Целовать идеально ровную поверхность живота. Зубами стянуть кружевные трусы до колен и наблюдать, как девушка дёргает ногами, чтобы окончательно избавиться от ненужного предмета одежды. Легко поцеловать гладкий лобок без единого волосочка, по-кошачьи потереться о него щекой, а после – широким движением языка снизу-вверх раскрыть половые губы и коснуться клитора. Следом, конечно же, стоит поиграть в сучку, оторваться от поцелуев и переключиться на бедра, как всегда выбивая разочарованный стон и какую-нибудь угрозу. Ну и наконец, удовлетворившись собственной стервозностью, сорваться и целовать-целовать-целовать клитор, выбивая резкие оргазмы. Марлин действовала, как по методичке, шаг за шагом, возбуждая и очаровывая как в первый раз. Вызубренность движений позволяла отключиться от процесса и погрузиться в свои мысли. В тяжелой, пьяной голове витал какой-то несобранный яркий образ, какая-то отчаянная нужда и страсть. Марлин пыталась ухватиться за него, чтобы понять, наконец, чего она так яростно хочет, но каждый раз, когда туман почти рассеивался, Доркас проезжалась острыми ногтями по скальпу и сбивала до нуля почти завершившуюся загрузку. Где-то в складках скомканного одеяла вибрирует смартфон Марлин; девушка практически отрывается от поцелуев с вульвой любимой, желая послать нахуй того, что так дерзко врывается в её дела, но её опережает Доркас. Девушка, не глядя, находит телефон левой рукой, мельком смотрит на экран, чтобы увидеть кто же звонит, и движением большого пальца принимает звонок. «Скорее всего Сириус, блять» – проскальзывает мысль, но тут же растворяется, потому что Доркас довольно сжимает бедра и Марлин оказывается ещё теснее прижатой к чужому лобку. – Блэк, если ты ещё раз позвонишь, я лично приеду и убью тебя. Марлин. Пиздец. Занята. – девушка рубит предложение на отдельные слова, метаясь на кровати, полностью погружённая в собственное удовольствие. Девушка сбрасывает быстрее, чем Сириус успевает узнать голос и послать Доркас ко всем чертям. Блэк не знает, что все черти уже внутри Доркас: они там пьют виски и шутят злые, обидные шутки. Марлин не может собраться и постоянно сбивается с ритма, на что получает саркастичные комментарии и грубые словечки, которые отчасти даже распаляют ещё больше. Блондинка любит смотреть на Доркас, когда та кончает, поэтому, когда замечает характерные метки в поведении, сменяет язык пальцами и поднимается, желая получить самый лучший вид. Доркас жмурится, запрокидывает голову и цепляется ладонью за свободную руку Марлин, переплетая пальцы. В эти мгновения она как никогда нежная, практически ручная; МакКиннон чувствует бабочек в животе, глядя на неё во время оргазма. – Я люблю тебя, детка, – шепчет Доркас и тянет блондинку к себе, желая получить влажный, развратный от собственной смазки поцелуй. Марлин ложится рядом на бок, прижимаясь к горячему телу любовницы всем телом, желая получить максимум тактильности; она целует её везде, куда только может дотянуться, шепчет нежности в висок и пальцами расчёсывает шёлковые чёрные волосы. Марлин думает о том, что Доркас идеальна в этот самый миг и всегда. Она думает о том, что невозможно влюбиться сильнее. Чувствует, как от переизбытка эмоций немеет что-то в груди, как завязывается в животе тугой узел – не тошнота и не спазмы, но, наверное, бесконечная безудержная любовь. Думает, что отдала бы всю себя, ради неё. Марлин открывает рот, в желании что-то сказать, но Доркас перебивает её. – Малыш, я сегодня так устала, и голова что-то болит, поедешь ночевать в отель? Ты так много пространства занимаешь, не смогу уснуть из-за тебя, – Доркас высвобождается из объятий и обнажённой идёт к окну. Марлин видит, как загорается огонёк зажигалки, освещая полную красивую грудь; гадает сигарета это или косяк. Через десяток секунд с прохладным сквозняком до неё долетает характерный запах травы, которым пахнет Доркас после особенно сложных дней. Блондинка гадает: имеет ли она право спросить в чём причина плохого настроения. Сможет ли зализать душевные раны? Невысказанные вопросы раздирают горло; Марлин давится ими и исчезающей эйфорией. Смотрит грустно, загнанно, но принимает реальность такой, как она есть. Избегает скандала, который точно начнётся, если Марлин скажет хоть что-то. – Люблю тебя. У тебя нет лишнего пиджака? Прохладно на улице. – Знаешь, где шкаф. МакКиннон покидает кровать, которая после ухода Доркас стала оглушительно холодной, подходит к шкафу и, не глядя, вытягивает белую хрустящую рубашку, пахнущую порошком, но не телом Доркас. Девушка хочет сменить выбор, но оставляет эту затею. Она хочет порадовать свою любовь, поэтому надевает на лицо улыбку и зажигает в глазах огоньки покорности. Она не спеша одевается, желая растянуть это мгновение, смотрит на лицо девушки, пока та сосредоточенно что-то печатает в телефоне. В груди всё так же цветёт влюблённость. – Пересечёмся завтра? – Заберу тебя, если получится. Доркас пальцами берётся за узкий краешек самокрутки и разворачивает руку тыльной стороной к себе, позволяя Марлин обхватить косяк губами и сделать глубокую затяжку. Блондинка выдыхает густое облако дыма и целует пальцы любовницы. – Тебе что-нибудь нужно, детка? Всё твоё любимое есть, пиздатый эффект в этот раз. – Давай, что есть. – А отрабатывать как будешь? – С любовью. – Сумку неси. Доркас достала из тайника под подоконником несколько зип-пакетиков, содержимое которых Марлин не успела рассмотреть – что ж будет сюрприз – и ловко спрятала их в дырке на подкладке сумки Марлин. МакКиннон нежно обняла Доркас за талию, зарываясь носом в волосы и вдыхая агрессивный микс запахов, которые исходили от девушки; она неразборчиво шептала что-то нежное в чёрные волны и улыбалась сама себе. Пусть её любовь хоть трижды стерва – любить она меньше не станет. Доркас вызвала такси и Марлин поймала себя на мысли, что сейчас на такси, наверняка, высокий спрос и поездка стоила девушке астрономических денег, но несмотря ни на что Дорк вызвала для блондинки машину высокого класса, чтоб поездка прошла максимально комфортно. Каждый выражает любовь как может: кто-то словами, кто-то – обеспечивая партнёру комфорт. Машину Марлин ушла ждать на улицу, не в силах слышать игнор со стороны Доркас: максимально нежно попрощалась, подхватила сумку и вышла в прохладную темень. Девушка достала пачку тонких сигарет, выудила оттуда последнюю и недовольно заворчала – хотелось бы в пути до отеля выкурить две. На детской площадке она заметила едва заметное шевеление, мгновенно подумала о бродячих собаках и наркоманах, которые в этом районе не редкость. Задумалась с собой ли у неё шокер и рассчитала, как скоро приедет машина. Вскоре, объект переместился от кустов в сторону крохотной детской карусели, сел на неё и медленно поехал по кругу. Объект выдыхал пар или дым, запрокинув голову. Объект был неестественно высок. Как только он проехал половину круга и повернулся к Марлин лицом, она узнала растрёпанные кудри и заёбанно-скучающее выражение лица. – Эй, Люпин, не мёрзнешь? Ремус вздрогнул от неожиданности, готовясь защищаться – бить или бежать. – Не ссы, я знаю, что с тебя нечего брать. Как вечеринка? – девушка зашла на территорию площадки, не сводя с Ремуса взгляд. Она мысленно анализировала насколько тот пьян и принимал ли что-то кроме алкоголя. В доме Дорк можно ожидать чего угодно. – Я.. практически трезвый, – говорит медленно Люпин, анализируя своё состояние. – Я целовался с какой-то девушкой, Марлин. Даже не знаю, как её зовут. Это измена, да? – Тебе понравилось? – она снисходительно улыбнулась, подходя ближе, чтобы зарыться ладонью в медовые кудри. – Не думаю, что это измена. – Это было.. непривычно. Но очень здорово, знаешь. – Поехали в отель, расскажешь подробнее. Обожаю сплетни. Ремус доверчиво поднялся и обнял подругу за плечи, не говоря лишних слов. С ней он оказался в этом странном месте, с ней и продолжит его исследовать. Он выбросил бычок под колёса чёрной блестящей иномарки, которая ожидала их несколько минут, и загрузился в салон, занимая место за водителем. Они ехали молча, катая в головах какие-то скомканные мысли. Ремус думал о творчестве, о тюбиках масляной краски, которые дожидались его на столе, о нужде провести семь часов за мольбертом, не разгибая спины. В его голове наполнялась цветами и деталями идея фэнтези-картины, которую он оставил бы на большом холсте. Он подумал о том, что хотел зарисовать бы профиль Марлин – такую, как она есть сейчас: с поплывшим макияжем, в чужой рубашке и с волосами, убранными в низкий пучок. Эдакая хуманизация вечной тоски. Девушка в это же время что-то нервно искала в сумке, матерясь и легко покачивая правой ногой. Пальцы ловко перебирали предметы и перерывали кучу мусора. Поняв, что нужного предмета нет – она снова выругалась и повернулась к Ремусу. – Я проебала телефон, бля. Наверное, у Дорк остался в постели, но возвращаться не вариант. – Мой сел. Я планировал подзарядиться в баре, но совсем забыл. – Пиздато. Я хотела заехать куда-нибудь в супермаркет, чтоб купить сигарет и еды, но кажется мы в пролёте, карту я с собой не ношу. Ремус похлопал себя по карманам чёрных джинсов, пытаясь понять есть ли там что-то; разочаровавшись пустотой карманов, он залез рукой в глубокий карман пиджака. Нащупав там что-то гладкое, он зацепил предмет пальцами и вынул из кармана. На его раскрытой ладони лежала банковская карта. Принадлежавшая не ему. На тонком пластике чётко виднелись объёмные буквы, которые складывались в имя Сириуса. Впервые за весь вечер Ремус подумал о своём парне и его солнечное сплетение прожгло молнией сожаления и вины. – Наверное, когда мы оплачивали последние шоты, он вручил её мне, потому что надел сегодня штаны без карманов. Бля, как всё хуёво вышло, – Ремус в отчаянии откинулся на спинку сидения и тихо взвыл, чувствуя, как его душит отчаянная тоска. – Мне кажется, что он намного сильнее переживал бы, если бы узнал, что мы с тобой остались в другом городе одни и без налички. Он простит нам это, – блондинка ловко выхватила карточку у Ремуса и слегка наклонилась вперед, обращаясь к водителю. – Остановите у ближайшего супермаркета, пожалуйста. Ваше ожидание оплатят. Девушка мило улыбнулась, получив сдержанный кивок от таксиста. Чуть позже в отеле их встречала скучающая сонная администраторка. Обычно ночью подобного рода персонала не было на смене, однако, знакомства Доркас иногда делали невозможное. Администраторка невозмутимо посмотрела на посетителей и услышав кодовое имя девушки, отдала паре ключи от номера. Это была простая лаконичная комната в светлых тонах со свежим косметическим ремонтом; Ремус затуманенным взглядом рассматривал планировку мебели, думал о том, как же неудобно расположен диван, стоящий в центре комнаты, и мечтал завалиться на кровать, чтобы проспать тысячу лет. Усталость, но не сонливость овладевала им. – Обожаю этот номер! – восторженно произнесла Марлин, ложась на огромную кровать. Пакет с их скромными покупками оказался где-то на диване, и Ремус стремительно направился к девушке, желая занять вторую половину кровати. Все его мышцы и суставы радостно взвыли, как только парень расслабленно лёг, вытягивая все свои конечности. – Ты хочешь спать? – практически шёпотом произнесла Марлин, поворачиваясь со спины на бок, чтобы было проще разглядывать расслабленный профиль Ремуса. – Не понимаю. Опьянение отпускает, и я, как будто, чувствую, что мозг хочет отключиться, но сна нет. – Хочешь накуримся? – Я никогда не пробовал, – парень комично открыл глаза на этой фразе и тоже перевернулся на бок, чтобы разговаривая с подругой – видеть её. Его взгляд казался намного напуганным. – Курить взатяг умеешь, а большего и не надо, – девушка села на кровати и с командным тоном стала диктовать Ремусу что ему нужно будет сделать. – Сейчас сходим в душ, потому что потом вообще желания не будет, приготовим ужин, смоем мейк и только тогда – хорошенько накуримся. – Хорошо, – подхватил Ремус её инициативность. Первым делом, Марлин отправила Люпина в ванную и, поделившись с ним тревел-версией любимой умывалки, рассказала, как правильно смывать с себя макияж. Вся раковина и кожа до локтей у обоих была покрыта тонким слоем блесток, которые отказывались смываться в ванную. Марлин подумала о куче микропластика, которую они только что отправили в канализацию, но отмахнулась от этой мысли, желая думать о чём-то более насущном. Ремус почувствовал себя свободным после того, как его глаза стали чисты от той уймы косметики, которую на его потратил Сириус. «Сука, Сириус» «Поставлю телефон на зарядку и напишу ему» – Посиди со мной пока я в душе буду, – умоляюще посмотрела на него Марлин, закидывая на плечо одно из двух огромных белых полотенец из микрофибры. – Не хочу оставаться одна в таком состоянии. Стенки душевой кабинки непрозрачные, не стесняйся. «Надо отказаться» – подумал Ремус. – Окей, – ответил он, опустил крышку унитаза и сел на него, планируя залипать в стену на кафельную плитку с эклектичным уродским узором. Марлин шустро разделась и сразу же скрылась за блюрящами стенками душевой кабинки. Желая сделать так, чтобы Ремус не скучал, она вслух комментировала практически каждое своё действие, рассказывала про запах казённого шампуня и шутила глупые шутки, из-за которых Ремус смеялся в голос. После душа, девушка замотала своё тело в то же полотенце и оставила мокрые волосы скользить по плечам. Крупные капли воды, впитавшие в себя запах ароматизированного шампуня, падали на её босые ноги с тёмным педикюром. Люпин проследил за падением одной такой капли, посмотрел, как она разбилась о ноготь большого пальца. Проскользнув по коже, ручейки воды оказались крохотным озером на кафельном полу. Парень мотнул головой, желая избавиться от залипания, и поднял взгляд на Марлин, которая пальцами прочесывала мокрые волосы. Девушка напросилась тоже посидеть с парнем, обещая, что честно-честно не будет подглядывать за его наготой. Чувство смущения отпустило Ремуса ещё до того, как его штаны оказались на влажном после Марлин полу. В конце концов имеет ли какое-то значение – наблюдает за ним МакКиннон или нет? Его болезненная худоба и застарелые шрамы от селфхарма могли даже стать частью его очарования, а не комплексом. Ремус скинул пиджак и размял болезненно-затёкшие плечи; по рукам электрическими импульсами побежало наслаждение. Прохладная вода обожгла его кожу, отрезвляя. Ремус шагнул вперёд, позволяя воде намочить его волосы и полностью залить его лицо, затекая в уши и в рот. Вода шёлковыми лентами скользила по коже, обнимая и лаская каждый миллиметр, она обволакивала, заигрывала и медленно возвращала Ремусу ощущение контроля на собственным телом. Парень сделал воду ещё холоднее и тяжело выдохнул, когда разница температур так ярко ощутилась на чувствительной коже живота. Марлин негромко запела в другом конце ванной, не столько желая привлечь к себе внимание, сколько чувствуя нужду заполнить тишину хоть чем-то. Девушка самозабвенно напевала попсовый хит, рассматривая своё отражение в запотевшем зеркале. Верхний свет в спальне они не включали, довольствовались мягким лёгким светом контурной подсветки на стене, распахнули окна, впуская ночную прохладу и свежесть. Запах дешёвого химического антибактериального средства сменился густым сладким туманом летнего воздуха. Марлин на минутку задержалась у открытого окна, впитывая в себя этот тяжёлый запах, несущий с собой обещание чего-то нового. – В одно такое лето я сбежала из места, которое должна была называть домом, и оказалась в объятьях Дорк, – как бы невзначай произнесла Марлин, спиной чувствуя нейтрально-слушающий взгляд Ремуса. – Каждый раз, когда удаётся вдохнуть полной грудью глоточек такого свежего ночного воздуха, всегда вспоминаю те влажные от слёз поцелуи. – Дунем? И тогда продолжим этот разговор. – Забились, милый. Марлин, спросив разрешения у Люпина и получив немое согласие, разделась, оставляя на себе лишь трусы и рубашку Доркас, которая, к сожалению, потеряла всю свою хрусткость и аромат чистоты. Ремус оставался одетым, чувствуя себя снова неожиданно трезвым для наготы. Марлин крутила косяк молча, закусив нижнюю губу от усердия. Парень следил за её движениями с немым любопытством, удивляясь изяществу этих простых и привычных для блондинки жестов. Девушка сложила ноги по-турецки, устраивая импровизированную площадку для создания косяков на собственном бедре. Щепотка травы легла на бумагу для самокруток, выстраиваясь тонкой линией; полоска марихуаны идеально повторяла диагональ позы Марлин, подчеркивала её, даже выглядела как эксцентричное украшение. Ремус словил себя на том, что ему нравится смотреть на МакКиннон, пока та крутит косяк. Никто кроме неё не выглядел бы здесь так уместно. – Ты красивая, – выпалил он, слегка удивившись тому, что сказал это. – Это флирт? – спросила она, облизывая краешек тончайшей бумаги, чтобы свернуть самокрутку в идеальный цилиндр. – Скорее факт. Ремус зачарованно смотрел как Марлин обхватывает самокрутку с травой сухими губами, как её пальцы щёлкают зажигалкой, как оранжевое текучее пламя подбирается слишком близко к коже, но не касается. Словно в замедленной съемке парень видит, как тлеет полупрозрачная бумага, обнажая высушенные мелковатые листья, видит, как грудь Марлин идёт вперёд на вдохе, а в это время на кончике сигареты загорается маленькое оранжевое солнышко. Чувствует почти физически, как её легкие наполняются густым белым дымом. Ремус облизывает губы и ждёт; в нос ударяет специфический запах. Блондинка выдерживает драматичную паузу, позволяя дыму согреть и окутать изнутри лёгкие. А через пару секунд она выдыхает аккуратное облако дыма, который клубится между ними, заполняет все паузы и всё свободное пространство. Ремус очарован ею и одурманен запахом травы, который выбивает из него мурашки. – Подержи немного дым в лёгких, – говорит она, не разрывая зрительного контакта. МакКиннон передаёт косяк, касаясь пальцами ладони Ремуса. Ремус думает о том, что всё происходящее между ними до одури интимно, но при этом не чувствует никакого сексуального подтекста. Марлин сидит перед ним как клише любой порнографической сцены – красивая, почти обнажённая и говорит тихо, низко, короткими завлекающими фразами. Он понимает, что слишком много смотрит на неё, но та и не против, потому что чувствует себя комфортно и привычно. – Как ты думаешь, мы могли бы заняться сексом? – прямо спрашивает она, перебивая мысли Ремуса. – Было бы жаль портить такой вечер и такую дружбу сексом, не находишь? – Твоя правда. Затягивайся. К сигаретам Ремус привыкал достаточно долго – сначала был пассивным курильщиком рядом с Блэком и вдыхал кучу вредного дыма, который жутко раздражал и впитывался в одежду, после этого брал из пальцев Сириуса зажжённую сигарету, чтобы сделать несколько случайных затяжек. Через недели начал покупать себе пачки Мальборо лайтс, чтобы скурить одну-две сигареты за творчеством и после секса. Брать сигареты у Блэка – дорогие и ароматические – не хотелось, потому что Люпин чувствовал нужду ощущать на языке только горький табачный налёт без инородного вкуса. Марихуана оказалась совершенно иной на языке, поэтому от неожиданности Ремус даже закашлялся, неготовый к такому насыщенному и сбивающему с толку вкусу. Люпин выдохнул содержимое лёгких кашлем даже раньше, чем смог втянуть в свои лёгкие привычное количество дыма. Трава свербила в горле, раздражала нежную слизистую и выбивала слёзы. – Пиздец, – произнёс он, с кашлем выдыхая из горла остатки белёсого дыма. – Вторая затяжка будет лучше, поверь мне. Если кашляешь, значит товар хороший, – Марлин милейше улыбнулась и взяла Ремуса за запястье, чтобы подвести его руку к лицу и заставить сделать вторую затяжку. Люпин послушно обхватил губами сигарету и втянул в лёгкие новую порцию горячего пахучего дыма. Обжигающая лавина прокатилась по его дыхательным путям, обжигая и покрывая ткани тонким налётом; Ремус почувствовал, как голову слегка повело от недостатка кислорода, но в это же время в мышцы пришло приятное расслабление и пальцы на ногах слегка закололо от такой резкой перемены состояний. Вторая затяжка действительно оказалась лучше – резкий вкус травы ощущался уже не так тошнотворно, а в теле начало нарастать чарующее действие наркотика. Ремус наслаждался тем, как у него плавно поплыло перед глазами, а на губах заиграла улыбка. – В конечном итоге, вся проблема в этой бесконечной, разрывающей влюблённости, – задумчиво произнесла Марлин, вынимая косяк из пальцев Ремуса и глубоко затягиваясь. Ремус задумался о том, к чему это было вообще сказано – продолжала Марлин какой-то старый незаконченный разговор или словила неожиданный инсайт. – Иногда ты создаёшь впечатление человека, который глубоко внутри сломлен. Как ты вообще можешь передвигаться, таская на себе такой груз травм? – Записывай: бесстыдство, лёгкие наркотики и лучший друг в лице Сириуса. Он сделал мне кучу дерьма в прошлом, однако, сейчас он мне помогает. Такая подушка безопасности, знаешь. Летишь на скорости двести километров в час, улетаешь в канаву, переворачиваешься сотню раз, а ничего себе не ломаешь – тебя ловят. Если бы не доёбывался со своими тупыми шутками до моей личной жизни – любила бы его бесконечно. – А что он говорит? – У него с Дор не сложилось общение – они из разных миров, у них разные цели и разные способы взаимодействия с миром. Ему кажется, что она мне не подходит, но я ведь люблю её и это главное, верно? Он раньше пытался меня перекроить, но понял, что бессмысленно. Сейчас я бегаю от одного к другой, когда ищу утешения и заботы, – МакКиннон затянулась и передала сигарету Ремусу. – Прости, я, наверное, непонятно говорю: в голове сумбур. – Не сложно вот так жить, бегая из одного мира в другой? – Я чудовищно люблю обоих. Каждый из них ставил мне условие – перестать общаться с другим – но разве я могла пойти на это? Сириус – это мое прошлое и настоящее, я не могу отказаться от него. Доркас для меня, как метафора безопасности и чистой страницы: я ничего не должна ей, она ничего не должна мне. Мы только и делаем, что занимаемся любовью и игнорируем драмы – разве это не главное? Ремус неопределённо повёл плечами, вдыхая в лёгкие дым и размышляя на словах Марлин. В её рассказах любовь была такой значительной и всепоглощающей, что Ремус завидовал; он не мог себе позволить и половины слов, сказанных Марлин. Парень задумался о том, сможет ли он хоть когда-то почувствовать подобные чувства к кому-то, задумался о том, стоит ли так грубо обманывать Сириуса о своих чувствах. – Чего залип, дорогой? – блондинка легко толкнула Люпина в плечо, привлекая внимание. – Может поедим, а? Из-за этой дряни так есть хочется, жуть. Единственной доступной в ночи едой оказалась дорогущая быстрорастворимая лапша премиум-класса, одиноко стоящая на полках; именно поэтому в супермаркете их потребительская корзина состояла из четырёх пачек лапши, нескольких банок фруктовой газировки, мятных сахарных конфет для Марлин, пачки Мальборо лайтс для Ремуса и пачки случайных тонких сигарет для Марлин. Марлин взяла на себя роль заботливой мамочки, поэтому заварила две пачки лапши и открыла по баночке газировки, собирая для них ужин на столешнице прикроватной тумбочки. Ремус наблюдал за этим лениво, почти сонливым расфокусированным взглядом. Марлин кружилась по комнате и его сознанию в тёплом свете тусклого освещения и Ремус поймал себя на том, что думает о херувимах, облик которых часто встречался ему на картинах, которые они изучали на истории искусства. Люпин лениво откинулся на подушки, вдыхая терпкий дым, вкус которого уже приелся и не раздражал. Он думал о живописи возрождения, об ангелах, чистых красивых лицах, мягких тонах и формах. Посмотрел на Марлин, которая передвигалась по комнате так плавно и легко, словно возвышалась над землей, разглядывал объемные бедра с белёсыми растяжками и очертания изящной груди под рубашкой. Увидел почему-то в ней бесстыдный облик Климтовской Данаи и подумал о том, как сильно же руки тянутся к краскам. Подумал, что портрет Марлин украсил бы золотой поталью и экстра-глянцевым лаком в некоторых местах. – Приезжай ко мне как-нибудь попозировать? – Никогда таким не занималась. – Уверен, у тебя получится. Марлин тихонько расхохоталась и прикончила в ноль косяк, делая последнюю затяжку такой стремительной и резкой, что чуть не опалила себе пальцы о тлеющую бумагу. Крохотный бычок отправился в открытое окно за неимением пепельницы – в этом отеле курить было нельзя. Ели они жадно и молча, пока за окном занимался ранний летний рассвет. Ремус не любил быстрорастворимую еду, пугаясь его жуткого химозного состава, однако Марлин уверила его, что нет ничего лучше, чем съесть такую еду после травы. Марлин не ошиблась. Сонливость и оцепенение мышц сняло, как рукой, как только Ремус поел. В голове пронеслась мысль о том, что он был бы не прочь потанцевать с Марлин под эти ужасные попсовые песни, которые они напевают вдвоём с Сириусом. Подумал, что хотел бы попрыгать на этой огромной кровати и проверить на пружинистость жёсткий матрас. Подумал о том, что всегда мечтал бегать босиком по лужам, но, к его несчастью, асфальт был сух и на небе не было ни тучки. – Хочешь потанцевать? Во мне столько энергии, милый, – проницательность Марлин напугала бы его, не будь он обдолбан до такой степени. Лежать пока твоя голова мягко кружится под действием наркотика было приятно и привычно – Ремус чувствовал себя так, словно его укачивают крохотные морские волны. Однако, подниматься на ноги в таком состоянии было фатальной ошибкой. Ватные конечности передвигались неохотно, лениво, и парень всячески пытался бороться с собственной физиологией. Он с восхищением смотрел на Марлин, которая была укурена явно сильнее, но все равно имела силы двигать бедрами и тихо подпевать песне, которую включила на своём смартфоне. Ремус решил несмотря ни на что – соответствовать ей. Марлин закинула руки ему плечи и стала агрессивно прыгать на месте, желая подпевать словам песни прямо ему в лицо. Без привычных каблуков разница в росте составляла добрых пятнадцать сантиметров, и Ремус глупо ухмылялся ей макушку, удивляясь её крохотности. – Боже, Марл, ты такая маленькая без этих своих огромных каблуков, как я раньше не замечал этого? – Что?.. Да как ты-ы? Девушка схватила его за обе руки и потащила ближе к кровати, ради того, чтобы забраться на неё и получить преимущество сантиметров в тридцать. Она самодовольно смотрела на него сверху вниз и трепала пушистые светлые кудри. – Это ты здесь крохотный, ты! Я самая гигантская девчонка на свете, понял? – она развернулась к нему спиной и, сдвинувшись чуть ближе к середине кровати, начала прыгать на высоком матрасе, который почти не пружинил под ней, но её энтузиазма это не умаляло. Марлин смеялась так оглушительно и так бесконечно, что Ремус не мог не подхватить её волну; парень ловил её высокий самозабвенный смех, умножал, пропуская через всего себя, и выдавал его так много, что хохоту не хватало пространства в комнате и он выливался на улицу через приоткрытое окно. Бурная волна их смеха, наверняка, затопила уже весь город, но они продолжали смеяться-смеяться-смеяться покуда хватало кислорода в лёгких. Ремус думал лишь о том, как он любит слушать чужой смех и насколько приятно смеяться самостоятельно. Он согнулся пополам, потому что мышцы пресса прожгло волной судороги, он смеялся через силу и через боль, потому что общее весёлое состояние было значительнее, чем временные телесные неудобства. Марлин постепенно перестала хохотать так отчаянно громко, но её губы по-прежнему растягивались в широчайшую улыбку, которая делала её лицо даже немного глуповатым. Песня сменилась другой, и Марлин была уже готова спрыгнуть с кровати и снова пуститься в пляс, как рядом с её ногами обессиленно повалился на спину Ремус. Парень тяжело дышал, его щеки были розовыми, а виски мокрыми от пота; он смотрел на девушку снизу и поражался тем, насколько длиннющими были её ноги при такой неправильной перспективе. Ремус задумался о том, что Марлин с этого ракурса напоминала огромный, но изящный небоскрёб, стремящийся только вверх – к небу и энергосберегающим лампочкам. Блондинка продолжила танцевать, хоть и менее увлеченно; отсутствие партнёра её, очевидно, ничуть не смущало. Ремус беззастенчиво смотрел как она двигается в своём ритме и гонял в пустой голове отвлечённую мысль. – Как давно ты употребляешь? – спросил он, лениво разглядывая очертания города в окне. Однотипные высотки загораживали ему небо и вытянутые дымные облака, плывущие над горизонтом. Он почувствовал, как рядом с ним резко опустилась в сидячее положение Марлин, и испуганно повернулся в её сторону, желая понять в чём причина такой смены настроения. – С семнадцати лет, – удивлённо произнесла она. – Никогда не считала до этого момента. Это много, да? Ремус повёл плечами, не в силах глубоко размышлять и думать о таких абстрактных понятиях как время. Марлин закусила губу. – Я не постоянно употребляю, не подумай. Это помогает мне.. меньше думать. Да, наверное, так. – А как ты накурилась в первый раз? – Люпин немного поёрзал на постельном белье, придвигаясь ближе к Марлин, чтобы уложить свою голову на её сложенные ноги. – Это было с Доркас, она диллер. У меня были большие проблемы с семьёй, с друзьями, со всеми, а она была рядом. Она всю ночь целовала меня и утешала, а потом мы вусмерть объебались травой, что я не чувствовала своё тело ещё часов шесть. – Жесть. Ты не хотела бросить? – Доркас? Подумываю иногда, но никак не получается – Я про траву. – Я поняла. Неудачная шутка. Марлин помолчала пару секунд, желая разграничить две части собственной фразы. В груди жгло острое чувство одиночества и неудовлетворённости. Марлин с горечью подумала о зип-пакетике с двумя таблетками экстези, который остался в сумке, но не рискнула употреблять сейчас. Она прикинула какой перегруз словит её сердце и испугалась словить бэдтрип. – У меня нет зависимости, милый. Только любовная. Девушка откинулась назад, чтобы лечь поперёк кровати на спину; Люпин приподнялся и подвинулся, чтобы лечь параллельно девушке. Их руки сцепились в замок. – Ты так много говоришь о любви, я завидую. Я чувствую так много, но это так пусто, что я уже ни в чём не уверен, мне кажется я не умею любить и это не для меня, – парень говорил быстро и неразборчиво, практически не делая смысловых пауз между частями предложений. Марлин подумала, что наркотическое опьянение парня подошло к эпицентру и скоро пойдёт на спад. – Я всегда думал о том, что придёт момент и я всё пойму, но я продолжаю не понимать и это так разочаровывает. У меня ощущение, что я бракованный и все проблемы в мире сконцентрировались на мне. Я не заслуживаю, ничего не заслуживаю. – Ты не любишь Сириуса? – нейтрально спросила она. – Я чувствую в разы меньше, чем он. У меня такое ощущение, что он перетянул на себя всё одеяло и теперь что бы я ни делал – это мелочно. Я не понимаю за что он меня любит, я же такой никакой. Я не умею любить и отвечать на его любовь, меня это пугает. Нормально ли вообще, что я просто позволяю ему любить себя? – Блэк – ужасно травмированный человек, ему не давали любви вообще. Только после знакомства с Поттером, он узнал, что это вообще такое. И теперь восполняет недостаток за счёт других. Поговори с ним об этом, охуеешь. – Я боюсь, что он узнает о том, как мало я способен чувствовать и бросит меня. Он достоин большего. – Ты лучший, Люпин. Меньше тревоги, ок? Это нудно. – Ты грубая. – Честная. Блэк любит тебя до одури, и он смирится с твоими тараканами. Говори с ним честно, вот и весь секрет. Они провалились в пьяный бессновиденчекий сон примерно в одно время, ничуть не подготавливаясь; Ремус продолжал лежать в постели в одежде, подсветка всё ещё сияла над кроватью, окно было открыто нараспашку, а шторы не задёрнуты. Когда они заснули, солнечные лучи начали пробираться в их спальню, заполоняя воздух золотом.

* * *

Марлин проснулась, когда её нервным движением кто-то тряс за плечо. Блондинка недовольно заурчала, отворачиваясь и желая продолжить похмельный сон. С неё слетело одеяло, которым она была укрыта; по животу скользнула чужая рука. Посторонний вкрадчивый голос зашептал где-то далеко-далеко, едва пробиваясь через сон. – Марлин, малышка, у меня не так много времени, просыпайся давай. Блондинка приоткрыла глаза, узнав этот обманчиво ласковый голос. Перед ней стояла трезвая и донельзя красивая Доркас; девушка едва заметно улыбалась, разглядывая сонное лицо любовницы. – Оо-о, Доркас, – губы Марлин растянулись в счастливой улыбке. Блондинка лениво подняла руку и запустила её в чёрные длинные волосы, оглаживая кожу на затылке девушки. – Я ещё сплю, да? – Нет, дорогая. Хочешь сгонять позавтракать? У меня есть немного времени. – Марлин, хватит разговаривать, – сонно пробурчал Ремус, переворачиваясь на бок и одной рукой обнимая девушку за талию. Люпин мгновенно вернулся в сон. – Это Ремус, парень Сириуса, – немного неловко представила друга Марлин. – Я не спрашивала. – Мы можем позавтракать позже? Спать хочется – пиздец, мы только недавно отрубились. Доркас спокойно кивнула, принимая ответ. Через пару мгновений девушка достала из кармана свободных хлопковых штанов смартфон Марлин и бросила его на кровать рядом с блондинкой. МакКиннон радостно взвизгнула, увидев гаджет, которого ей так не хватало. Разблокировав экран, она увидела несколько десятков пропущенных звонков от Сириуса и Джеймса. – Малыш, без претензий, но в следующий раз говори, пожалуйста, Блэку – где ты. Этот уёбок в пять утра приехал и разбудил меня. Ещё раз это повторится, и я буду очень злиться. – Он приезжал к тебе? – глупо повторила Марлин, поднимая взгляд на Доркас. – У тебя что-то случилось со слухом? Он разбудил меня в пять утра, спрашивая где ты и этот, – девушка кивнула на спящего Ремуса. – Я послала его нахуй. – Пиздец. – Пиздец, – повторила Доркас с нейтральной интонацией. – Поедем обедать днём, окей? Отсыпайтесь. Девушка наклонилась над кроватью, целомудренно поцеловала блондинку в лоб и, не прощаясь, вышла из номера. Марлин пролистала все сообщения, которые пришли вчера от друзей, и поняла, что они с Ремусом погрязли в дерьме. «Джей, нам пизда от Блэка?» «Я в ахуе, блятьб» «Он сейчас джома??» Сон растворился в тревоге, оставляя в качестве осадка только похмелье, ужасный сушняк и привкус травы на языке. Марлин шёпотом выругалась, сбросила с себя руку Ремуса и пошла в душ, желая хоть немного прийти в себя. Марлин пожирала вина. Марлин пиздец проебалась. «Ремус с тобой?» «Марлин, я все понимаю, но это был пиздец. Он в последний раз был таким злым, когда макми с него пятьдесят баллов сняла на пятом курсе» «Вы где вообще?» Девушка приняла быстрый горячий душ и наконец-то почувствовала, как шестерёнки в её мозгу начали шевелиться. Марлин почувствовала болезненный спазм в груди. «Позвоню?» Джеймс позвонил первым, и девушка почувствовала облегчение – Джеймс всё ещё её любит, он на её стороне, он её не ненавидит. Она вывалила всё: и скучающие сообщения от Доркас, и Ремуса, который согласился уехать без уговоров, и отель, и траву, и пьяные разговоры. Джеймс впитывал, воспринимал её слова легко и без осуждения, как и должен настоящий друг. Большую часть времени парень молчал, изредка поддакивая, чтобы показать, что он всё ещё здесь и слушает. В конце монолога Марлин расплакалась, не в силах мириться с чувством вины. Её руки мелко дрожали, зубы крепко сжимались, а дыхание было рваным и неровным. – Джей, я такая ебланка. Он же меня не простит. – Он тебя любит, Марлин. Простит. Езжайте домой. – Ла-ладно. Разбудить Ремуса было задачей со звёздочкой: разнеженный ещё не улетучившимся кайфом, он спал так крепко, что Марлин перешла в своих криках на оскорбления и угрозы. Парень лежал на кровати, наполовину завернутый в белоснежное одеяло; он всё ещё был полностью одет. – Люпин, нам такая пизда-а. Вставай, блять! – девушка не могла сдерживать волну гнева, она села на кровати рядом со спящим и начала колотить кулаками по матрасу совсем рядом с телом Ремуса. – Предпочитаю члены. – Сука, твой хуй нас отпиздит сегодня, а ты спишь. – Ты о чём вообще? – он недоумённо поднял сонный взгляд на девушку, потеряв смысловую нить в её словах. – Сириус. Помнишь такого? – она дождалась лёгкого кивка от Ремуса. – Он ебать злой вчера был, когда мы уехали. Надо ехать домой скорее. – Откуда ты знаешь? Ты, ээ-э, разговаривала с ним? – Джеймс звонил. – Пиздец. Мысль о Сириусе заставляла их обоих двигаться быстрее, чем хотелось бы – похмелье нещадно влияло на их физические возможности – но они оба делали всё, что было в их силах, чтобы оказаться дома как можно скорее. Ремус проигнорировал возможность сходить в душ, оба отказались от завтрака и утренней чашки кофе. Марлин отправила Сириусу короткую смс, пока они наслаждались единственной доступной радостью в их ситуации – нервным молчаливым перекуром. «С нами всё хорошо. Скоро приедем. Люблю тебя» «И я тебя» – пришёл скупой краткий ответ от Сириуса буквально через мгновение. Это значит, что парень не выпускает телефон из рук, ждёт хоть каких-то новостей и сообщений. Наверняка, не спал всю ночь. Марлин считывала плохие знаки мгновенно – она была приучена за годы общения, что это холодное «и я» означает, что Сириус зол и не готов дарить сейчас девушке свою настоящую любовь. Лучше бы он проигнорировал её, лучше бы открыто послал её нахуй; любой-другой честный ответ был намного лучше, чем эта мягкая фальшивая дружелюбность. Блондинка прикурила вторую сигарету от первой и послала Ремуса в номер – собираться. Она хотела побыть немного наедине с собой, накапливая внутри жгучую вину и ненависть. Она нарочно не извинялась перед другом в переписке, конвертируя внутри себя все плохие чувства в искренние слова. «Надо было ехать одной, Сириус к таким выходкам привык. Надо было написать Сириусу хотя бы два слова. Надо было напроситься вместе с другой Доркас на день рождения и оставаться хотя бы в городе. Надо было попросить Блэка посидеть с ними ещё минуту и выкурить с ним вторую сигарету. Надо было не быть долбоёбкой». В такси они ехали молча; в машине громко орало радио, по которому крутили ужасные ремиксы старых избитых поп-хитов, но ни один из пассажиров не смог найти в себе силы, чтобы попросить отключить музыку. Ремус, кажется, дремал. Марлин ругалась с Дорк, которая была страшно недовольна тем, что девушка уехала и лишила их обеих совместного обеда. «маккиннон, не учили тебя уважать чужие планы???» «почему я переношу планы свои, а ты на меня болт кладешь?!» «весь день мне испортила, невозможно просто» «в чем проблема написать сириусу где вы и забить на него ? я может сюрприз хочу сделать» «а ты все портишь, как всегда» «мда» «Любовь моя, он мой друг и переживает за нас. Я не могу забить на него, понимаешь? Хочешь я хоть завтра приеду снова? Дай мне возможность помириться с ним, глядя в глаза» «фейстайм вам на что? не слышали о таком ?» «НЕ дави на меня пожалуйста Дорк. Я постоянно бросаю ради тебя все. Ты самое главное, что у меня есть. Но мне нужно держаться и за другие вещи. Он для меня важен» «упрекни меня ещё за то, что я хочу с тобой время провести» «я в шоке с тебя» Марлин почувствовала, как все накопленные за последние сутки чувства встают у неё поперёк горла и давят на трахею. Девушка начинает судорожно кашлять и вытирать выступившие слёзы тыльной стороной ладони. На неё оборачивается таксист, но молчит, не желая лезть в её драмы. Просыпается Ремус и смотрит заботливо и испуганно, косится на её телефон и задаёт безмолвное «Что случилось?». Марлин в ответ лишь мотает головой и пишет Доркас ответ, не в силах попадать пальцами по нужным буквам. «Дорк пожалйсьа давац не убдем ссоритбся. Я люблю тнбя. Я приеду завтра утрлм и буду с тоблй сьолько сколько ты захочешь. Мне унжно приехать к блэку» «Иди нахуй» Марлин снова и снова перечитывает сообщение и её молчаливые слёзы перерастает в настоящую истерику. Она хнычет, сжимая в кулаке телефон и думает только о том, как ей хочется забыться в объятиях кого-то из двух своих близких людей. Как же так получилось, что она проебалась перед обоими? – Марлин, ты чего? – шепчет удивленно Ремус, поворачиваясь к ней максимально насколько позволяет ему ремень безопасности. Парень кладёт руку ей на щёку, большим пальцем стирая слёзы. Точно также всегда делает Сириус, когда он успокаивает девушку. От этого знакомого, но всё равно чужого жеста блондинку передёргивает, и она начинает плакать ещё отчаяннее. – Я проебалась, – зло шепчет она, отстраняясь от нежных ладоней Ремуса. Ей вмиг становится холодно и одиноко, поэтому она воет, но приникает к Люпину, желая, чтобы он касался её и успокаивал. В голове у неё узел, который с каждым словом и действием завязывался ещё сильнее. – Везде проебалась, Ремус. Они теперь меня не лю-ю-юбят. Таксист неловко ёрзает, желая, чтобы Марлин скорее успокоилась и не действовала на нервы. Ремус вздыхает, гладит и целует ладони девушки и подбирает нужные слова. Марлин тонет и тонет в самоуничижающих мыслях – Тебя все любят, Марлин, обещаю. Сириус так любит тебя, что не сможет злиться, поверь мне. Я ни от кого другого не слышал столько тёплых слов, сколько он посвящает тебе. Ты переживаешь зря, выдохни. Остаток пути они ехали молча. Марлин придвинулась к Ремусу и положила голову ему на плечо. Она мысленно успокаивала себя, говорила самые нежные слова, восполняла исчерпавший себя запас спокойствия. Перед входом в квартиру, она была готова молиться, хотя была не крещённой и не верила. Ей было страшно, что Сириус сейчас вмиг выльет на неё всю свою боль и злобу, которую он собирал и переваривал целый вечер. Она была готова к хлестким, как пощечины, словам, которые мог выпалить Блэк. Была готова к настоящим пощечинам. Дверь открылась почти бесшумно, однако, Марлин опрометчиво хлопнула дверью, не придержав её, когда закрывала. С кухни к ней ураганом прилетел Сириус – уставший, помятый, пропахнувший сигаретами. Девушка замерла, готовясь принимать на себя всю его боль. Вместо оскорблений и ударов, Марлин получила крепкое, почти удушающее объятие. Сириус прижал её к своей груди и утыкался губами в её голое плечо. – Я так переживал, дура. Какая же ты дура, Марлин, я так испугался. Его рука скользнула в волосы девушки, и он прижал её голову к собственному плечу, желая ощутить, что она здесь, живая и настоящая. Марлин сначала робко обняла его за пояс, но потом остатки слёз, которые она не выплакала в такси, заполонили её тело, переливаясь через край, и девушка стала обнимать друга с таким голодом, которого испугалась сама. Их разговор слился в одно бесконечное «прости-прекрати». Марлин долго извинялась, Сириус настойчиво отмахивался. Других слов не мог подобрать ни один из них. Когда Блэк отстранился от неё и привычным жестом стёр дорожки слёз большим пальцем, она наконец почувствовала, что снова приехала домой, где её всё ещё бесконечно любят. И это чувство заполняло её изнутри, вытесняя вину и слёзы. Она в последний раз тихо вздохнула, прогоняя тоску, и шепнула Сириусу «спасибо». Она его не заслужила. Она умылась, села на кухне вместе с Блэком, чтобы сказать ему о прошлой ночи, но молчала о моментах, которые должен был раскрыть Ремус самостоятельно. Парень иногда хихикал, иногда недовольно мычал, в основном его лицо было устало-неподвижным. Марлин рассказывала про то, как они с Люпином танцевали под действием травы, когда в мессенджере ей пришло новое сообщение. Контакт «Вау Доркас, но Медоуз» написал ей коротенькое сообщение. МакКиннон открыла приложение, чтобы ответить собеседнице, но заметила в чате сообщения, которые пришли ночью и которые были прочитаны. Доркас читала сообщения. Блять. Марлин нервно хихикнула – это ж надо было влезть в такую передрягу! У неё была большая любовь – Доркас Мартинез, которая трепала ей нервы, но оставалась самым любимым человеком на свете. С этой Доркас они вместе проходили через всякое дерьмо, ссорились до драк и занимались самым страстным сексом. У них были свободные отношения, они не клялись друг другу в верности и Марлин была уверена, что она у Дорк не единственная. Но это не мешало блондинке отчаянно и безвозмездно любить. Теперь её жизни появилась вторая, жутко харизматичная девушка с громким голосом и красивой грудью. Она очаровала Марлин с первой секунды, заставив смеяться до икоты. С этой девушкой МакКиннон впервые за многие годы изменила Доркас; это было быстро, страстно и запомнилось даже в жутком опьянении. Марлин в шутку называла её своей новой любовью. Девушку звали Доркас Медоуз. МакКиннон сейчас смеялась и говорила Сириусу, что она доркассексуалка. Она приняла предложение Медоуз сходить погулять. Внутренне грызла себя за попытки променять любимую девушку на кого-то иного, но старательно глушила это чувство. Она была официально свободной и не должна была тратить свою юность на человека, который позволяет себе такие грубости и колкости без повода. Но потом всё время до встречи Марлин гадала почему же её родная Доркас была такой дружелюбной и ласковой при первой утренней встрече, но оказалась такой злобной сукой в переписке днём. И о чём же блять она подумала, читая пьяные сообщения от чужой девушки в телефоне своей любовницы.