Северное сияние

Элиот вернулся домой и сразу же лёг спать. Конечно, не спалось. Он жалел, что ушёл и проклинал себя за это сожаление, вспоминал дом Тони и уговаривал себя встать и пройтись по своему, как будто он его забыл. Отчасти так и было: перед глазами стояли другие декорации, которые язык не поворачивался назвать чужими. В субботу после полудня написал Тони. Элиот представил, как перед отправкой сообщения Рид придумывает текст и наверняка хочет позвать его на прогулку или хотя бы в кафе. Они, конечно, не могут быть парочкой, но могли бы просто… Элиот тяжело вздохнул на этих мыслях, внутренне благодаря Тони, что он написал относительно нейтральное «Дэй заметила в моём доме присутствие незнакомца. Так и сказала — "незнакомца". Потрясающая прозорливость». Элиот немного подумал и всё-таки написал ответ. Стоило бы промолчать, но он и так уже сделал много того, о чём жалел, одно маленькое сообщение ничего не изменит. «И как она отреагировала?» Пожалуй, родные Элиота линчевали бы его за такое. Отношение с мужчиной — какой стыд! Тони уже нечего бояться — семья и так с ним не общается, — а вот Элиоту есть что терять. Если, конечно, представить, что он решит расстаться с Эмили и уйдёт к Тони. Но в стенах родного дома Элиот, как и ожидалось, с новой силой ощутил лишь уверенность в том, что эти полторы недели были ошибкой. «Она у меня прогрессивная. Пошутила, что это многое объясняет. Но мы оба в это, кажется, не верим». Сидящий на кухне за чашкой чая Элиот склонил голову на бок. Что особенного в этом сообщении? Почему оно вызывает такую невыносимую тоску? Он отложил телефон, вернулся в спальню, оделся и пошёл на улицу. Не к Тони. Просто пройтись, проветрить голову и ни о чём не думать, если получится. Вернувшись вечером, после долгой прогулки с заходом в пару любимых кафе и один книжный, Элиот обнаружил звонок от Эмили и сообщение от Тони. «Как ты вообще?» Он не ответил и только перезвонил жене. Восторженный голос, с которым она не расставалась всё время командировки, мигом уничтожил приятную усталость после нескольких часов на ногах. Фантазии о будущем с Эмили, а не с Тони, испарились, вернув на сцену отвращение и ненависть. Но Элиот их больше не прогонял. Он заслужил всё это. Эмили радостно рассказала о том, что ей предложили работу. — Пока в Бостоне, но осенью нужно будет поехать в командировку на месяц. Буду светить своим огромным пузом! — расхохоталась она, а Элиот подумал только о том, что осенью у них с Тони мог бы быть целый месяц. Но его не будет. Как ты смеешь даже думать об этом? В воскресенье Элиот половину дня спал, потом устроил генеральную уборку, фоном смотря все части Железного человека. Он совсем не был фанатом, к тому же они с Тони уже всё пересмотрели — даже Мстителей сверху, но… Очередное многоточие, которое Элиот не продолжал. В отличие от Тони. Он ничего не ждал, ни на что не надеялся. Едва не написал и в воскресенье, но сдержался. К чему? Ответит Элиот или промолчит — им обоим будет одинаково плохо. Весь день Тони провёл у мольберта. Один и тот же незамысловатый сюжет, повторённый на десятке листов. Это были не просто черновики, а потребность вырисовать каждую деталь, надежда, что искусство его освободит. Помогло, только когда Тони перенёс идеальное сочетание розового, красного и кремового на холст. Тони небрежно, устало осмотрел его, а затем запер в кладовке, не волнуясь о том, что масло там может высохнуть неудачно. Плевать. Он написал эту картину для себя и не хотел её видеть. Он сжёг все копии, старомодно любуясь тем, как огонь пожирает его одержимость, и лёг спать глубокой ночью, пообещав себе, что в понедельник даже взглядом не сообщит Элиоту, как сильно он по нему соскучился за эти два проклятых дня. На следующий день они встретились с самого утра. По не достигнувшему предела чувству вины в глазах Элиота Тони понял, что он, вероятно, ещё не виделся с женой. Счастливое воссоединение намечено на вечер. И ладно. Это больше не его дело. Конечно, они это не обсуждали, но всё очевидно: Элиот останется с женой. Тони не смирился, но не спорил. Мораль существовала и в его мире, и она была сильна, хоть он и дал слабину, когда допустил мысль о том, чтобы переспать с женатым человеком. Да ещё и влюбиться в него. Сидя за столом, Тони больно сжимал виски, ненавидя себя за желание вызвать к себе Элиота и заставить его сказать о своих чувствах к нему. Хотелось знать, что не он один так влип. Или убедиться, что Элиоту совсем всё равно. Но оба варианта не нравились Тони. Эти полторы недели были ошибкой и для него. Весь день Элиот думал. Раньше они всегда всем друг с другом делились. Что будет, если он расскажет обо всём Эмили? Вдали от Тони это казалось совершенно диким. Нет, он не станет ничего говорить, он забудет эти дни, наполненные удовольствием и страданием, он остановится на последнем и будет жить с чувством вины до конца жизни, но не причинит Эмили эту боль. Он заслужил камень на своих плечах в тот момент, когда позволил Тони к нему прикоснуться. И всё-таки он досидел до семи, когда никого, кроме трудоголика Рида не осталось. Только тогда Элиот уговорил себя поехать домой. Эмили без остановки писала, что соскучилась и очень ждёт его, а Элиот врал, что у него много дел, которые нельзя отложить. И теперь нужно ещё разговаривать с ней. И не только этим вечером — всеми вечерами до конца жизни. И не только разговаривать. Может, написать заявление? Но не раньше, чем он найдёт что-то для замены. Правда, он привык к Авроре, к своему маршруту на работу, к людям, которые его окружали, к самой специфике творческих заданий, но стоят ли они брака, Эмили и их ребёнка? Радостное лицо жены сделало выбор за Элиота: он уволится. Оставаться рядом с Тони нельзя. И не из-за того, что между ними было. Даже если он сможет игнорировать его сейчас, рано или поздно плотину прорвёт опять. Сколько бы Элиот ни врал себе, ни Тони, он будет желать этого снова и снова. Надо уйти. Эмили встретила Элиота огромной лекцией обо всём, что узнала. Бесконечные название и термины, которые не задерживались в голове Брикса, хоть он и старался быть хорошим мужем и слушать. А потом прозвучало имя Тони — «я так благодарна ему за помощь!», — и Элиот разорился на реакцию. Случайно — побледнел от осознания, что на протяжении всего рассказа жены думал о нём. Он тоже что-то такое говорил, но не старался не занудствовать, он тоже мог о чём-то рассуждать, попутно что-то делая. Они совершили огромную ошибку, когда переночевали вместе и решили поиграть в настоящие отношения. Нестерпимо знобило. Сначала Элиот думал из-за Тони. А потом понял — действительно из-за него, но не потому что его нет рядом, а потому что его так отчаянно не хватает. На мгновение мрак внутри стал распирать с такой силой, что Элиота затошнило. Тьма едва не вырвалась, но Элиот, не глядя на жену, лишь сдержанно сообщил: — Я уволюсь. Кажется, она договорила. Элиот надеялся, что Эмили хотя бы закончила мысль — чтобы его заявление не выглядело совсем не к месту. — Почему? Потому что ты постоянно задерживался? Так плохо? Скорее нет — слишком хорошо. Но за это всегда надо платить. — Вроде того. Но у тебя ведь теперь есть кое-какая работа. А я найду что-нибудь ещё. — Конечно, Ли! — Эмили посмотрела сочувственно. — Но что случилось? Ты с кем-то поругался? Кто виноват? Ох, я им устрою! — она воинственно сжала кулачки, Элиот примирительно погладил её по спине. Каждое прикосновение к жене напоминало Тони. Хотелось скорее лечь спать, чтобы избавить и от мыслей, и от ощущений, в которых Эмили проигрывала. — Всё в порядке, Эми. Просто эта работа не для меня. Они поболтали ещё немного, а потом миссис Брикс потянула мужа в спальню. Он ждал этого, но не хотел. В теории он должен был соскучиться по близости, но он не только не соскучился, но и испытывал своего рода отвращение к мягкости и податливости женского тела, от которых успел так пугающе быстро отвыкнуть. Не стоит и говорить, что невозможность смены позиций удручала особенно сильно. Вторник, среда, четверг. Каждый день Элиот уходил домой ровно в шесть. Чтобы не попадаться на глаза Тони, он обедал за пределами офиса или обходился без пищи вовсе — надо всё успеть и не вылететь раньше времени. Впрочем, уже пора было прийти к Тони с заявлением — две недели отработать всё равно придётся, нужно начать отсчёт. Но Элиот зачем-то оттягивал. Тони, к счастью, тоже не стремился оказаться рядом. Он окунулся в работу, оставляя неугодные мысли только на время перед сном. К счастью, его было мало. И только в пятницу поговорить всё-таки пришлось. Утром они обсуждали новый проект — дизайн для студии танцев. Как обычно — только работа. Но тревога множилась и ждала момента, чтобы выскользнуть из замученных душ. Этот момент настал вечером, когда Элиот всё-таки задержался и зашёл к Тони. Без причины. Просто хотелось побыть с ним наедине, как бы неправильно это ни было. Дверь была раскрыта, но Рид не отреагировал, когда Элиот зашёл. Задержавшись на мгновение, Брикс прошёл к дивану и сел на подлокотник, машинально складывая руки на груди. Тони продолжал заниматься своими делами, всё так же не обращая на него внимания. Но Элиот знал, что всё это — театральное равнодушие, за которым такое же быстро бьющееся сердце, как и у него. Элиот шагнул к самому столу. То ли безучастность Тони, то ли собственное ноющее чувство в груди, то ли всё вместе заставило его озвучить мысли, которые в своей голове он предпочитал не продолжать. — Ты злишься на меня. Но что я могу сказать? «Бросим всё, уедем в Майами и будем счастливо жить там до старости»? А если не будем? Это всё ведь так глупо! Я прожил с ней шесть лет, я любил её, я плакал, когда она сказала, что беременна. Плакал от радости, потому что я хотел этого ребёнка. И всё ещё хочу. А то, что у нас… — Элиот со стоном выдохнул и отвернулся. — Это не могло продолжаться. Я должен остаться с ней. Мы знали, что так будет. — Разве? — Тони резко поднял голову и встал. — Мы трусливо замалчивали этот день, потому что надеялись, что будет не так, — он, выгоняя Элиота, подошёл к двери. — Работа так работа. Мы отличные притворщики — сможем пережить. Но помни, что я могу простить тебе своё разбитое сердце, но не разбитое сердце Авроры. — Не веди себя так, мне тоже больно. — Больно? — Тони вдруг жутковато улыбнулся, словно готовится истерически рассмеяться. Голос стал надрывным, измученным. По телу Элиота пробежали мурашки. — Что ты знаешь о душевной боли? Избалованный взаимностью и любовью мальчишка. Люди не оставляли тебя, потому что ты не оправдал их ожиданий, никто не говорил тебе в лицо, что ты «хороший, но не то, что нужно». Тебя баловали и никогда не обижали. Я не знаком с твоей семьёй, но не сомневаюсь, что они обожают тебя. Может, злятся на какую-нибудь ерунду, но они примут тебя, если ты оступишься. А меня не зовут на семейные праздники; обо мне не говорят за столом. С тех пор как я выбрал дизайн, а не юриспруденцию, от меня отказались. Впрочем, не сказал бы, что до этого кого-то интересовали мои дела — я ведь слишком бледный на фоне Дэй, слишком простой, обычный. Никакой. «Малыш Тони; ну ничего, он младший, мы и так его любим». Чудесный повод любить — «ты нормальный». И чему ты удивляешься? Винишь меня в том, что я зол на тебя? И в чём я неправ? Я уважаю твоё решение, но я эгоист, как и все люди. С моей точки зрения неправ ты, ты должен остаться со мной, не должен слушать совесть. Потому что мне так хочется. Да, я виню тебя в том, что ты об этом не думаешь, не волнуешься обо мне. Но как уж есть. У тебя своя жизнь, свои обязательства. Решил так — поступай. Не надо теперь метаться передо мной. Хотелось что-то ответить, как-то защититься от этого монолога и этого впервые жёсткого с ним Тони, но спорить было не о чем. Тони прав: Элиот страдает меньше, чем он, Брикс в принципе избалован жизнью и любовью, в его вселенной редко бывают проблемы, а даже если они случаются, под ним всегда оказывается подушка безопасности — и финансовая, и эмоциональная. А Тони… Тони одинок и глубоко несчастен из-за своего одиночества и того, что шальная пуля влюблённости угодила в него в тридцать один, а не, скажем, в пятнадцать, когда такие потрясения переживать проще. Ничего не ответив, Элиот вышел. Чувствовал печальный взгляд Тони себе вслед, его мольбу о том, чтобы Брикс развернулся, попросил прощения и пообещал быть с ним, но… «Решил так — поступай». Жизнь постепенно возвращалась в привычное русло. Выходные с Эмили, будни с Авророй. Но всё это было лишь карточным домиком, который ждал момента, чтобы развалиться особенно разрушительно для всех, кто участвовал в его создании. Близость с женой неизменно вызывала желание, направленное не на неё, а ещё слабое, но усиливающееся отрицание. Элиоту не хватало Тони, и он едва не предложил Эмили разнообразить их занятия в постели. Почти озвучил, но вовремя остановился. Было стыдно не только за сами эти потребности, но и за то, что он собирался кому-то о них рассказать. Даже с Тони Элиот не признавался, что ему нравится сценарий, по которому обычно проходил их секс: минет от Тони в качестве разогрева, Элиот снизу, а дальше как пойдёт. Но редко шло так, чтобы Элиот оказывался сверху. Но у Элиота оставались мысли. Например, о том, как Тони тихо что-нибудь рассказывал, как он готовил ему, как однажды даже немного спел. Элиот поймал его за мурлыканьем в душе и попросил продолжить, когда он выйдет. Тони продолжил, и в тот момент Элиот был совершенно влюблён. И, пожалуй, остался — просто не так сильно, как Тони. А может, Элиот просто не хотел признаваться даже себе в том, что эта интрижка, которую он планировал забыть, едва вернётся Эмили, стоила ему больше, чем он рассчитывал. Десять волшебных дней с Тони изменили всё. Они не пересекались вне работы, а по рабочим делам общались подчёркнуто холодно. Тони так общался — словно не было той изобличительной речи, наполненной обидой и разочарованием. Но в пятницу разум и тоска Элиота оставили его в офисе до вечера. Как и Тони. Элиот выключил компьютер, подошёл к двери Тони и замер. Не стоит заходить, не стоит делать то, что ты хочешь сделать. Не стоит. Но Элиот постучал и, не дожидаясь ответа, открыл. Тони поднял задумчивый взгляд. Элиот уже и не помнил, когда Тони смотрел на него не со смесью горести и злобы. Сейчас он действительно был увлечён чем-то другим. А может, кем-то? Чтобы собрать разбитое сердце, Тони вполне мог бы найти Элиоту замену. Мужчину или женщину? Элиоту почему-то казалось, что сам он не сможет быть с другой женщиной, если это не Эмили, а вот мужчина… Впрочем, серьёзно он об этом не задумывался. Брикс закрыл за собой — на всякий случай на замок, — подошёл к столу со стороны Тони, повернул его стул к себе и опустился на колени. Во взгляде Рида мелькнуло смятение, сменившееся яркой, но короткой похотью. Наверняка он представлял себе подобный сценарий, не веря, что он может воплотиться в жизнь. Или эта фантазия была только в голове Элиота, который из их коротких отношений не вынес для себя ничего чувственного — только физическое? Было в этом что-то особенно грязное: словно желание взяло верх над разумом и порядочностью. Кабинет, в котором их, в теории, могут заметить, место, совершенно непредназначенное для таких занятий, Тони, который занимался какими-то делами и от дня сидения не благоухал гелем для душа, как было все их прошлые разы. Тони попытался оттолкнуть, Элиот впервые оказался по-настоящему настойчив. У Тони откуда-то взялся презерватив. Захотелось устроить короткую сцену ревности, но у Элиота ни на что не было прав. В целом, ему всё равно. Ему просто было необходимо избавиться от желания, распрощаться с этими ощущениями и больше никогда к ним не возвращаться. Он надеялся, что ещё один раз поможет справиться со смятением, наполнившим всё его существо. Тони ничего не говорил и не спрашивал. Действовал механически и страстно одновременно. Механически, когда Элиот, не глядя на него, расстёгивал рубашку, страстно — когда раздевался сам. Тони представлял на месте Элиота другого человека. Не кого-то конкретного — просто другого. Кого-то, кого потом не захочется заключить в объятия и отвезти к себе домой. Кого-то безликого и пустого. Пожалуй, Элиот подходит под это описание, просто Тони пока этого не заметил. В восемь Элиот уже был дома. Эмили писала — командировка вернула музу, и миссис Брикс много времени проводила за мольбертом. Элиот замер в дверях мастерской. Она, кажется, вздрогнула. Но не обернулась, чтобы поприветствовать Элиота. Видимо, была увлечена своей работой — городским пейзажем (она обожала город) в дождь. Что будет, если он предложит расстаться? Муза снова покинет Эмили или, как бывает с творцами, заставит творить с ещё большей одержимостью? Скорее всего, первое: обычно у Эмили опускались руки; вряд ли в этот раз будет иначе. Элиот принял душ, переоделся в домашнее, прошёл на кухню. Там его ждал ужин. Эмили вкусно готовила, заботилась о том, чтобы муж был накормлен и, насколько это в её власти, счастлив. Выслушать, поддержать, проявить интерес. Она всегда была прекрасной партнёршей. Сердце заныло. Элиот оставил приготовленную для него еду и просто сел за стол, уставившись в потолок. Что говорить? В висках стучала лишь одна мысль: «Ты должен уйти». Не потому что ты изменил и тебе стыдно, а потому что больше не любишь. Даже если с Тони ничего не получится, с Эмили оставаться тоже нельзя. Или он просто в бреду? Мечется, но не перед Тони, а перед своим будущим, не понимая, что от него хочет. Элиот тоскливо посмотрел на пришедшую жену, на живот. Жизнь внутри него только формируется. Что там в четыре месяца? Уже можно было бы узнать пол, но они не стали. — Ли… — начала Эмили. Взгляд поднялся с живота на дрожащие руки, замершие у груди. Элиот прочувствовал эту секунду всем телом, от макушки до пят ощутил холод, ускоривший сердце; хотел встать, но перед глазами потемнело, а ноги подкосились. Эмили всё знает. — Не верю, что говорю это, но… Ох, боги, это какая-то ерунда, правда? — с надеждой спросила Эми, садясь на соседний стул. — Ты обязательно всё объяснишь, и окажется, что всё это глупости, которые я сама себе придумала. Распереживалась ещё… — низко опустив голову, она сделала паузу и хлюпнула носом. — Я… Я… Я всегда, всегда верила тебе, Ли. Это случайно вышло. Презервативы на полке. Их было тринадцать. Я запомнила случайно, по аналогии с дьявольским числом и всё такое. А мы-то с тобой ими давно не пользуемся… — снова пауза. Лицо Элиота не выражало осознание конца, но смотреть на Эмили он больше не мог, поэтому пустым взглядом уткнулся в пол, ожидая, когда жена договорит. — Я сегодня складывала бельё и… — она странно подавилась. — Я не хотела считать и проверять. Даже мысли, что их могло стать меньше, не было. Но их стало, Ли. Почему? Что говорить? Извиняться? Бессмысленно. Говорить, что это было несерьёзно? Ложь. Серьёзней некуда, ведь Элиот не одну минуту потратил на размышления о том, не стоит ли ему уйти от жены. Что не повторится? Уже повторилось. И будет повторяться, пока Элиот не уйдёт из Авроры. Элиот не знал, что говорить, поэтому даже не пытался. Выглядел побитым псом, готовым получить башмаком по животу, но его не били, и от этого становилось только хуже. — Ли… — Эмили протянула к нему руку, но не дотронулась. — Почему ты молчишь? — Давай всё забудем, пожалуйста? — Элиот взял руку жены, она её немедленно вырвала. — Я уйду с работы и… — Это Джой? — вдруг спросила Эмили бесцветным голосом. Голос тихий и незнакомый. Элиот никогда не слышал, чтобы Эмили говорила так. Словно она умирает, но очень хочет передать какое-то важное послание. Только тут не было ничего важного. Что бы ни ответил Элиот, ничего не исправить. — Это не Джой, — Элиот рвано мотнул головой. — А кто? Ты трус, Элиот, но настолько ли, чтобы разделять вину с кем-то другим? — Неважно, кто это был. Это в прошлом. Дай мне шанс всё исправить. Зачем женатые люди говорят именно эти слова? Встречая измены в фильмах, Элиот не понимал, зачем врать и пытаться сохранить семью, если она больше не нужна тебе, но сам не мог сказать ничего другого. Все размышления о Тони разом растворились. — Я хочу знать, — настаивала Эмили, Элиот закрыл глаза и шумно вздохнул. Он не хотел называть Тони не только из заботы о его карьере или возможных проблемах, но из-за неожиданных влечений Элиота. Когда-то они в шутку обсуждали бисексуальность, Эми рассказывала про школьных подруг, с которыми училась целоваться, Элиот говорил, что у него не было влечения к своему полу, Эмили заявила, что была бы не против тройничка с вторым мужчиной, но всё это осталось на уровне шутки. — Это не имеет никакого значения, — настаивал Элиот. Элиот старался говорить уверенно. Да, он совершил ошибку, но он не станет ползать на коленях, потому что… потому что бесполезно? Если бы Эмили могла его простить, он был уже опустился на колени и молил о прощении. Но поведения Элиота в этой сцене было достаточно, чтобы назвать его слабым и недостойным чудесной Эмили. Всё, как и говорил её брат. — Как же так вышло… — выдохнула Эми. Элиот по инерции поднял глаза, чтобы увидеть пустой взгляд Эмили, и опустить их снова. Элиот молчал. Хотелось думать, что всё это чепуха. Они помирятся и будут жить долго и счастливо. А Тони Элиот забудет сразу, как напишет заявление и уйдёт из Авроры. Уже забыл! Но всё это было мысли разума. Ничего не будет, как раньше. Эмили не забудет и не смирится. Об этом кричит вся сгорбленная фигура, инстинктивно прикрывающая живот от невидимой угрозы. Хотелось подойти и обнять. Не извиняться, а просто побыть рядом. Это помогло бы им обоим. Но Эмили будет отбиваться — об этом фигура говорит тоже. Объятия Элиота перестали быть целительными для неё. Может, на пару недель, может, навсегда. Элиот посмотрел на Эмили внимательно. «Докажи, что ты хоть немного знаешь её, ответь: что будет дальше?» Но Эмили его опередила. — Уйди… Пожалуйста… Я не хочу тебя видеть, — рвано, едва сдерживая слёзы, прошептала она. Можно было бы сказать, что оставлять её одну сейчас — не лучшая идея, но Элиот точно знал, что ссоры его жена лучше переносит в одиночестве, а не в его компании. По-настоящему Элиот не думал о чувствах Эмили. Он и сейчас слабо представлял, что творится в её голове. Никаких истерик и криков. Это хорошо или плохо? На уровне зазубренной истины он понимал, что поступил неправильно, но не осознавал этого. Не осознал и теперь, только послушно встал, замер на секунду, всё-таки желая обнять, а потом вышел в коридор, обулся, накинул куртку и ушёл. Вязкие мысли гнали к воде, но до неё было далеко. Что тогда? Разум предложил всего один вариант, самый неудачный из возможных, но куда ещё податься? Элиот поехал на метро, хотя хотел вызвать такси. Не давал себе времени передумать, а просто пытался найти нужные слова. Тони наверняка сразу его прогонит. Или упрекнёт в том, что Элиот воспользовался им и, ничего не сказав, даже не попрощавшись, сбежал. А потом всё-таки прогонит. Элиот сделал бы так, но ему почему-то везло: в его жизни не было тех, кто мог бы с ним так поступить. А он… Он, видимо, плохой человек, раз за один вечер причинил боль сразу двум людям. Не доехав, Элиот вышел за пару станций до нужного места. Сознание бросало из крайности в крайность. Что происходит и зачем? Зачем он едет к Тони, когда дома осталась несчастная Эмили? Элиот почти повернул обратно, но ему было нечего сказать, нечем оправдаться, нечем утешить. Как же так вышло? Он всегда считал себя порядочным семьянином, но что-то в этой схеме сломалось. Не такой уж он и порядочный, выходит? Или встреча с Тони раскрыла те стороны его характера, о которых он не подозревал, показала нового человека, который не понимает мир, в котором оказался, потому что туда его поместили без его желания? Вряд ли причины были такими глубокими, но что-то в душе Элиота медленно и болезненно стало созревать только сейчас. До дома Тони получилась долгая, мучительная прогулка, за время которой Элиот несколько раз порывался бросить всё и уехать куда подальше. И от Эмили, и от Тони. Зачем он едет именно к Риду? Продолжать отношения? Даже если Эмили его не простит, ему это не нужно. Не потому что Тони для него ничего не значил (значил достаточно много, чтобы фантазировать о совместном быте), не потому что Элиот хотел остаться с Эмили (хотел; Элиот всё ещё любил и её, и их будущего ребёнка). Причина была в ориентации и в страхе перед ней, перед признанием обществу в том, что он не такой, как все думали. Даже если люди вокруг будут притворяться, что всё в порядке, такое бывает, кто-то всегда будет смотреть косо. И ради чего терпеть косые взгляды? Элиот убедил себя, что причин нет. Тони — случайность, битый пиксель, который, правда, не починить — поэтому он так цепляет. Было тошно от себя. Элиот и сам не понимал, чего он хочет. Полторы недели с Тони показали ему идеальную жизнь, в которой приятно просыпаться каждый день. «С Эмили тоже было приятно», — напомнил внутренний голос. Элиот окончательно запутался. Всё не так, всё не то. Но что делать? Куда податься? Элиот так и не придумал. Наверное, стоило предупредить, что он приедет, потому что открывший дверь Тони выглядел раздражённым и злым. И зачем только Элиот приехал? Ах, точно — он просто испугался одиночества. — Ты рассказал ей? — без приветствия начал Тони. В его глазах загорелась настолько искренняя, детская надежда, что Элиоту захотелось исчезнуть, отмотать время назад и не идти к Тони, который влюблён, который ждал, надеялся, верил; верил в Элиота, совсем этого не заслужившего. — Она догадалась сама? — разочарованно догадался Тони, а затем, отвернувшись, прошёл в кухню и плеснул в бокал, стоявший на стойке, виски. Очевидно, не впервые за вечер. — Прогнала тебя, и ты… — он запнулся и низко — совсем как разбитая предательством Эмили — опустил голову и оперся руками о столешницу. — Пришёл ко мне, потому что прогнала она? Она от тебя отказалась, и я стал нужен? Элиот неуверенно прошёл за ним. — Ты был… был нужен, — виновато проговорил Элиот, чувствуя головокружение. Гадко, мерзко. Что же ты делаешь? Почему не остановишься, не подумаешь над своими действиями, а продолжаешь идти? Тони залпом выпил содержимое своего бокала и обернулся к Элиоту, глядя измученно, но решительно. — Каждая симпатия в моей жизни всегда идёт в комплекте не только с именем того, кто мне нравится, но и с ещё одним — Аврора. Она — всё, что у меня есть. Так было и будет всегда. Я сам виноват: мне стоило держать эту мысль в голове, когда я только стал замечать, что что-то не так. Сейчас я бы не разваливался на части, рискуя благополучием Авроры из-за небрежной работы. Ты ничего не знаешь о моей жизни, не представляешь, как я жил, прежде чем оказался в этой квартире. «Такая большая, ты сам заработал?» Сам, Элиот. Не спал, работал по двадцать часов в сутки, чтобы насобирать на взнос, чтобы разобраться в устройстве фирмы, освоить управление, найти людей. И я выберу Аврору, потому что она платит за мою преданность. А ты? — он зло усмехнулся и покачал головой. — Это просто короткий отпускной роман. Он тем и хорош, что недолговечен. Сегодня ты вынудил меня искать объяснения — я нашёл это. Для тебя это игра — что же, я поддерживал, сколько мог. Достаточно. Поиграли и хватит. Напиши заявление в понедельник. Я дам тебе хорошее рекомендательное письмо, заплачу за две недели, которые ты должен был бы отработать — тебе не на что жаловаться. А я просто не хочу больше никогда тебя видеть. Распрощаемся сегодня раз и навсегда. Пауза. Тони сделал глубокий вдох, взглянул на стакан в своей руке, на стену, в которую, видимо, собирался его запустить, а потом поставил его и вернулся в коридор. — Уходи. И забудь дорогу в этот дом, — твёрдо проговорил он. Избалованный взаимностью и любовью мальчишка. Лишь в эту секунду, лишивших всего и всех, Элиот впервые увидел себя со стороны. Мазут, в котором он плескался последние недели, смылся, оставив пятна на одежде — на память, — но позволив увидеть суть. Он разрушил сразу четыре жизни просто из-за желания узнать, не зеленее ли трава у соседей. Да, он был увлечён, даже чуточку влюблён, но он позволил себе улечься и забыть об обязательствах из-за банального любопытства и скуки. Никаких громких причин, ничего в поведении Эмили, ничего в ухаживаниях Тони — Элиоту просто захотелось попробовать. Элиот вышел на улицу, прошёл пару шагов и опустился на тротуар. В пальцах не хватало сигареты. Последний раз он курил ещё в университете — тоже из любопытства, — но хорошо запомнил расслабленность и отвращение, которые тогда испытывал. Сейчас они были бы очень кстати — дополнили бы общую картину. Элиот впервые ясно видел, что будет дальше. Они разведутся. Так же тихо и без скандала, как поругались сегодня. Будет так же больно и пусто, но теперь он не пойдёт к кому-нибудь за помощью. А ещё надо будет найти новую работу, чтобы съехать и вообще иметь возможность помогать Эмили и ребёнку. Интересно, она позволит с ним видеться? Кое-что о жене Элиот знал, но тут ответа не было. Может, потому что он боялся признаться, что Эмили мстительная и злая, если её сильно обидеть. Холодало. Элиот на мгновение забыл, что на дворе весна, но потом огляделся и понял, что погода не изменилась — просто ему было холодно и неуютно. Он поднял голову, увидел окна Тони и встал. Не хотелось знать, о чём он думает, что будет делать после его ухода и вообще. Но надо было найти, где переночевать. Элиот глянул по карте, где ближайший недорогой отель, вызвал такси и открыл список контактов. После переезда из родного Сиэтла он так и не смог найти друзей. Ему не с кем было поделиться любыми новостями, потому что лучшим, да и, пожалуй, единственным его другом была Эмили. Но одно имя Элиот всё-таки выделил. Ричард Брикс, двоюродный брат, на год старше — единственный человек, с которым Элиот иногда мог пообщаться без повода. Правда, последний раз они разговаривали ещё до переезда в новую квартиру, так что звонить в каком-то смысле было даже неприлично, но Элиот всё-таки набрал его номер. — Какие люди! — воскликнул голос. Элиот невесело улыбнулся, но не смог произнести ни слова. Не стоило звонить, ведь он не представлял, что хочет сказать, и вообще не хотел ни с кем делиться своими бедами. Все они только для него одного. — Как ты? — спросил Элиот спустя секунд пять. — По-разному, Ли. Сейчас впахиваю, как раб, устал неимоверно. Но обещают повышение. А ты как? Отец говорил, ты нашёл работу в Бостоне? Что-то хорошее? Я немного обижен, что ты не поделился со мной! — Да уж… — вздохнул Элиот, оглядывая улицу. Вечернему городу очень не хватало ливня. — Сейчас уже не важно: увольняюсь в понедельник. — Чего так? — с тревогой спросил Ричард, и Элиот снова испытал стыд за этот звонок. Неправильно звонить, только когда нужна помощь. — Не сошёлся с начальством. Или наоборот — сошёлся слишком близко; как сказать. Нет, не говорить вообще. — Ищешь работу теперь? Вряд ли я могу помочь, сам понимаешь… — Конечно, Рич, я так, просто… — Элиот вздохнул тяжело и безысходно. — А чёрт знает, зачем я звоню. Мы тут с Эми… Расстанемся, похоже. — Вот дела… — растерянно проговорил собеседник. — Как так? Может, обойдётся ещё? — Вряд ли, — пожал плечами Элиот. — Если я хоть чуточку её знаю — она меня не простит. — И что ты натворил? — Изменил. Она узнала. — Боже, Ли, ты ведь всегда был занудным спермотоксикозником — как ты умудрился кого-то соблазнить? — Да это как-то… взаимно вышло. Он… — вырвалось у Элиота, и только потом он осознал, что не просто признался в измене, но ещё и озвучил её нетрадиционность. В трубке повисло тяжёлое молчание. Элиот готовился к тому, что брат пошлёт его куда подальше, обзовёт как-нибудь некрасиво, но справедливо, и попросит никогда ему не звонить. Но Ричард не оправдал этих ожиданий. — Бриджи живёт с женщиной. Мы об этом знаем, но стараемся не обсуждать при других. На всех совместных праздниках приходится врать, что половинка Бри не смогла приехать. Каждый год не может — потрясающее совпадение. Бри пыталась поговорить с твоей матерью, потому что любит её, и ей больно, что она не может их познакомить, но кончилось плохо, они даже поругались. Так что не говори своим. Если уж твоя мать не согласилась выслушать племянницу, то что будет с тобой. Твоя семья может всё извратить и отказаться от тебя. Может, я ошибаюсь, но… — Ладно, — перебил Элиот. Слушать всё это было неловко. Он ведь совсем не гей, это на один раз и вообще случайность, а Рич рассуждает так серьёзно… Потому что на самом деле это серьёзно? Вспомнились рассуждения Тони о его идеальной семье. В целом он был прав: Элиота любили, но отношения были скорее светскими, нежели родительскими. — Хочешь встретиться? — спросил Ричард. — И да, и нет. Просто позвонил поделиться хоть с кем-то. Спасибо, что выслушал, Рики, — Элиот улыбнулся, вспоминая, как звал брата так в детстве. Когда-то они жили рядом, проводили вместе всё свободное время, и Элиот не знал, к чему однажды придёт его жизнь. Впрочем, это ведь даже не конец, дальше может быть хуже. Или лучше? — Звони в любое время, Ли, ты же знаешь… — невесело ответил Ричард, и они попрощались. В отелях Элиот почти никогда не ночевал. Последним запомнившимся местом был медовый месяц и Франция, в которую Эмили хотела в детства. Волшебное время, теперь ставшее нереальным. Как жить, если каждое воспоминание непременно тянется к Эмили? Может, и у неё тоже? Может, она всё-таки простит? Элиот сбился с этой мысли и вспомнил, как Тони размышлял о будущем и говорил, что не представляет, как жить без него. Он говорил много подобных вещей, но Элиот пропускал их мимо ушей, не задумываясь о чувствах Тони — ещё бы ему удивляться, что он его прогнал. Элиот взял самый дешёвый номер. На одну ночь. Завтра он придёт к Эмили с цветами, извинится за то, каким дураком был, пообещает сделать её жизнь лучше, если только она даст ему ещё один шанс, и забудет о Тони. Уже забыл. Времени и настроения для ужина не нашлось, и Элиот лёг с пустым желудком. Спал плохо, но вряд ли это было связано с голодом. Зато ему даже приснился короткий сон. Бескрайнее поле каких-то зерновых, он медленно идёт между колосьев, касаясь их руками. Идёт без цели, просто двигается вперёд, раскинув руки. Сон прервался звонком. Незнакомый голос спросил его имя и сообщил: «Эмили Брикс в Общеклинической больнице штата Массачусетс, вам лучше приехать». Элиоту понадобилось секунд сорок, чтобы понять, что он услышал. Он повторял эту информацию так много раз, что перестал видеть в ней смысл. Эмили в больнице, стоит приехать. Что случилось? Элиот встал с постели, быстро оделся, пытаясь осознать: Эмили в больнице. Что произошло. Может, ему это приснилось? Брикс глянул на время. Начало третьего. Может, розыгрыш? С чего бы кому-то так его разыгрывать. Он позвонил Эмили, никто не ответил. Она и правда в больнице? Поспешно спустившись, Элиот вызвал такси. Второй раз за сутки — невиданная расточительность, которая наверняка ему скоро аукнется, но сейчас главным было не это. Что случилось с Эмили? Почему она в больнице? Насколько это серьёзно? А вдруг она умирает? А вдруг из-за него? Последняя мысль избавила от последней сонливости. Это из-за их разговора, из-за того, что он оставил её, хотя не стоило? Когда подъехало такси, Элиот с безумным видом повторил сообщение, которое получил по телефону. Эмили в больнице, ему лучше приехать. Таксист, кажется, что-то ответил, но Элиот не отреагировал. Появилась паника, усилившая начавшееся перерождение привыкшей к защите со стороны души. Обычно его решения не приводили ни к чему серьёзному, но теперь он совершил нечто по-настоящему непоправимое; Элиот с удивительной ясностью осознал, что дело в ребёнке. Эмили разнервничалась и… Он отгонял это «и», не желая верить в то, что это действительно происходит. Никакого завтра с цветами и извинениями для них не будет. Всё кончится сегодня, возможно, уже кончилось, пока он беспокойно спал и думал об Эмилии скорее из-за чувства долга, нежели из-за любви. По пути Элиот вспоминал, как они познакомились — ещё в школе, — как стали общаться, как впервые поцеловались, как потеряли друг с другом невинность, как мечтали о будущем, как женились, как переехали из Сиэтла в Бостон. Элиот был из тех мужчин, которые ничего не ищут в жизни. Его устраивал покой, семейный уют и не пугала перспектива жить с одним человеком, «пока смерть не разлучит». По крайней мере, пока, а там — кризис среднего возраста и сбой системы, от которого не застрахован никто. Но у них кризис случился раньше; они даже не успели подготовиться. В больнице в этот час было тихо и пусто. Элиот вспомнил, как они приходили вместе в женскую консультацию (кажется, как-то так это называла Эмили), как странно он себя чувствовал, видя на чёрно-белом экране непонятную сущность, которую называли ребёнком. Они заранее решили, что не будут узнавать пол, но выбрали имя и для мальчика, и для девочки. Полли или Эндрю. Неужели проблема с ним, с маленьким человечком внутри любимой женщины, от которой Элиот был готов отказаться из-за какой-то интрижки? Или это и не интрижка вовсе? Отвратительная мысль. Элиот метнулся к стойке регистрации, назвал имя жены, объяснил, что он муж и очень встревожен. Его попросили подождать. Минута, две. Элиот старался ни о чём не думать и просто ждал. Может, он зря драматизирует? Сейчас выйдет доктор и скажет, что Эмили просто стало плохо, но всё будет в порядке. — Ты… — прорычал смутно знакомый голос недалеко. Элиот только успел растерянно обернуться, когда ему в лицо прилетел удар. — Ненавижу тебя! Ненавижу! Я всегда знал, что так и будет, что ты сломаешь моей принцессе жизнь! Посыпались удары, оскорбления. «Ничтожество», «чудовище» и слова похуже. Но они не причиняли боли — та шла изнутри. Элиот выставлял перед собой руки, пытаясь защититься, но Чарли, брат Эмили, находил незащищённый участок и бил туда. Голова начала гудеть, разбитая ещё где-то вначале односторонней драки губа непривычно ныла. Элиот плотно закрыл глаза и не сопротивлялся. Он в принципе не умел драться, а сейчас и не пытался противостоять, потому что знал, что заслужил. Что бы ни случилось с Эмили. Удары вдруг прекратились. Чарли кто-то оттащил, но Элиот ещё несколько мгновений сидел на полу, закрыв голову руками. Кто-то легонько тронул плечо, и Элиот, дёрнувшись, поднял взгляд. Человек в докторской форме. — Вы в порядке? — Конечно, — попытался ответить Элиот, но губы заныли сильнее, и он лишь коротко кивнул. Что отражает лицо врача? Элиот кое-как встал, глядя на него с усталым ожиданием. Что ему скажут? Наверняка что-то ужасное, но Брикс выглядел как человек, лишённый любых эмоций. Кажется, впервые в жизни спокойный характер забрал у него все переживания. Расстройство, тревога, ужас. Элиот просто ждал. — Нам очень жаль… — начал врач. Элиот тяжело сглотнул. — Она мертва? — прохрипел он, не замечая, как боль разбитой губы мешает говорить. — Нет-нет, миссис Брикс в порядке. Она в тяжёлом состоянии, но всё будет хорошо. А вот ребёнок… — он сочувственно поджал губы, Элиот еле заметно кивнул. — И тебе плевать, правда? — с обидой спросил Чарли. — Ты выглядишь так, словно… Словно ты сделал это, знал, что так будет. Где ты вообще был? Почему бросил её? Потому что трус? Потому что, как ты всегда и говорил, я не достоин её? Раньше смеялся и пытался спорить, а теперь понял: ты чертовски прав. Но вслух Элиот не произнёс не слова. Словно подтверждая версию Чарли, в которой муж её бесценной сестры — равнодушное чудовище, Брикс не выглядел даже расстроенным. Или просто так казалось на фоне рыдающего Чарли? Интересно, что Эмили рассказала брату? Что поняла сама? Как она провела эти часы в одиночестве? Может, Чарли так же, как и Элиоту, позвонили из больницы? Что он знает? О чём стоит рассказать? Пока Элиот думал над ответом, Чарли едва не бросился на него снова, но его остановила охрана. — Я бы не советовал, — предупредил рослый парень, указывая на прикреплённую к поясу дубинку. Ничего не ответив, Чарли развернулся и вышел на улицу. — Могу ли я… — заговорил Элиот, но доктор уже ушёл. Брикс подошёл к регистрации. — Могу ли я навестить её? Женщина за стойкой что-то ответила, но Элиот снова не услышал. Всё в голове смешалось. Ему казалось, он спит — поэтому так тяжело уловить реальность и осознать её. Элиот переспросил. Ему назвали палату и сказали, что он может только поздороваться — чтобы не слишком тревожить Эмили. Кивнув, он поднялся на второй этаж. По лестнице, потому что она была ближе. И потому что он так нервничал, что хотел не идти вовсе, выйти из больницы и долго-долго бежать в никуда. Всё это происходит на самом деле? Может, он понял что-нибудь не так? Но слабая, отдалённая, будто чужая, боль напоминала, что впервые он видит всё верно, просто не сможет смириться, чтобы окончательно поверить. Дверь в палату Эмили была приоткрыта. Элиот задержался. Нетрудно догадаться, что Эмили не хочет его видеть, но он нуждался в том, чтобы она это произнесла, завершила не просто вечер или ночь, а целую эпоху, в которую они оба верили, не подозревая, как легко она может закончиться. — Эми… — заговорил Элиот, входя. Растрёпанная миссис Брикс, сотрясаясь от беззвучных рыданий, смотрела в сторону окна, но вздрогнула и резко повернула голову, едва раздался голос Элиота. Во взгляде мелькнула злоба, сменившаяся отчаянием, а следом — гневом, яростью настолько всеобъемлющей, что Элиот отшатнулся. — Как ты посмел прийти… — тихо прошептала она, а затем раскрыла рот, видимо, желая добавить что-то ещё, но вдруг заплакала в голос, закрывая рот рукой. Элиот бросился к ней, чтобы обнять, утешить, но в палате уже появилась медсестра, шевелящая губами. Видимо, просила уйти. Уйти! Разве может он оставить её теперь? Но шевелились и губы Эмили. «Уходи, уходи!» — повторяла она сквозь слёзы, и к этому зову Элиот не мог не прислушаться.