Далеко

Сложно быть сильным всегда. Невозможно держаться, когда больше не за что. Смотреть, как сильный человек ломается ещё сложнее. Это вводит в ступор. Сам того не осознавая, сильный человек, часто, становится примером поведения в сложных ситуациях, ориентиром для окружающих его людей, картинкой, которой хочется подражать и неким идеалом, к которому они стремятся. Быть сильным человеком-это иногда та ответственность, которая становится последней каплей в чаше терпения и той, что ломает такого человека бесповоротно. Пока сильный человек ещё держится, почему-то кажется, что все не так уж плохо. Он ведь справляется… Однако стоит такому человеку только надломиться, показать малейшую трещину, и вокруг начинается хаос. Но сильные люди могут держаться долго, если им есть для чего или для кого это делать. И тогда, когда что-то внутри них ломается, это остаётся скрытым ото всех, пока сама суть человека не становится одной сплошной трещиной, которую невозможно не показать. Но это не одна показанная трещина — это показанный разгром. От этих людей, тогда остаётся лишь, никому ненужная, кучка осколков. Сложно быть сильным всегда. Сложно держать эти осколки вместе, картинно улыбаясь и играя в жизнь, в ту жизнь, в которой были эмоции, любовь и смысл. Паша уже видел как её оболочка трескалась, как образ осыпался буквально по частицам… Но тогда ей было для чего держаться. Тогда, она смогла собрать себя заново. И Тина сделала себе новый образ. Идеальная, красивая, недосягаемая, такой она себя создала. Певица стала олицетворением своей перенесённой боли через, проработанную до деталей, картинку и единственным, что не удалось скрыть оказалась тоска в глазах, от которой она старалась отвлечь внимание красными губами — её маской. Люди не ломаются просто так, что-то происходит и это всегда цепочка событий, сокрушительно прошедшихся по ним. В первый раз это была весть о болезни, сама болезнь, кража в банке, как сказать сыну, все те трудности, которые закончились смертью мужа и почти убили её… Сейчас всё было по другому. Сейчас, прожитые моменты уничтожили её для неё самой. Она больше себя не узнавала ни внешне, хоть она до сих пор не смотрела на себя в зеркале, ни внутренне, потому что эти месяцы были сложными и она не знала, какой она должна быть. Она перестала чувствовать себя собой. Слишком привыкла быть предметом общественного пользования. Это её уничтожили изнутри. Это не лечится. Когда муж только умер, она сама для себя решила никогда ничего не менять в своём теле, чтобы встретив его вновь остаться такой, какой она была. Не получилось. Но и вопрос о том, какой она должна быть теперь не давала ей покоя. Какую картинку показывать окружающим? Какой её хотят увидеть? Блондинка этого не знала, даже не понимала, как может это узнать. Она оставалась куклой, пустой куклой, у которой не было ни капли понимания, как быть, красивой, но уже выброшенной оберткой. Подписав отказ от госпитализации Тина села в машину к Орлову, который обещал отвезти её домой. Он хотел привезти её и остаться, поговорить, как раньше, но Тина не пригласила его даже на чай. Просто поблагодарила и пошла в сторону дома, а, когда он окликнул её, Тина повернулась и с улыбкой попросила дать ей время побыть одной. Сказала, что ей нужно отдохнуть и отвлечься от всего этого, пожелала, чтобы её никто не беспокоил, пока она сама не сможет вернуться. Первым делом девушка подошла к зеркалу. Она хотела увидеть, кем стала. Блондинка долго рассматривала свое лицо, касалась руками, как-бы проверяя, что ей не кажется. Не верила… Холодные пальцы провели по скулами, остановились там, где на линии челюсти раньше была родинка. Глаза смотрели на отражение, а мозг не понимал. Под глазами больше не было вечных мешков и синяков, вызванных усталостью и недосыпом, которые должны были остаться уже до конца; в уголках глаз нельзя было рассмотреть ни малейшей морщинки, с которыми она раньше боролась; контур губ стал ровнее; сами губы чуть сдудись, оставаясь красивыми и пухлыми при этом; кожа была идеальнее: мягче, более сияющей, с узкими порами, отсутствием прыщей и угрей… Что с ней сделали? Как с ней это сделали? Резко, Тина буквально сорвала с себя всю одежду и смотрела теперь на свое не свое тело. Руки провели по шее, где больше не было ни намёка на существование колец Венеры — основного показателя возраста любой женщины, скрестились держась за, к счастью, оставшиеся такими же, ключицы и взгляд упал на пальцы. Девушка смотрела на них не мигая. Они были другими. Она это знала, но… Глаза посмотрели на запястья и предплечья и она поняла, что они стали уже. Взгляд метнулся к ногам. Они тоже стали стройнее. Теперь, колени были сильно уже икр, а икры бёдер и красный женский изгиб стал отчетливее. На стопах больше не выделялись венки, сами колени стали острее... Взгляд сфокусировался на груди: размер, вроде не изменился, но она стала… слишком подходящей под общие стандарты красоты. При естественных обстоятельствах Тинина грудь бы никогда не пришла в эту форму. Руки провели по животу, рёбрами и остановились на талии. Она стала гораздо уже. Живот был плоским и подтянутым, но не перекаченным. Её тело было похоже на отретушированную версию фотографий плейбоя: узкая талия, худые ножки, большая грудь и широкие бедра… Она не хотела так выглядеть! Это не она! Она никогда не хотела быть такой! Может и хотела, но не так! Не поэтому! И в ней что-то бесповоротно разбилось. Зачем ей быть той, кем она не является и никогда не являлась? После этого Тина не смотрелась ни в одну отражающую поверхность, запустила себя, перестав даже расчёсываться. И последующие три недели она прожила как в тумане… Паша не знал, что, прося дать ей время перед возвращением, она даже не попытается вернуться. А Тина давно поняла: на оборванных крыльях не взлетают. Долгие 3 недели Тина сидела дома, закрывшись даже от сына. Она ни с кем не разговаривала, жила в затворничестве, ела мало, отвыкла — может даже похудела ещё сильнее. Она ходила по дому как привидение, бесцельно слоняясь по комнатам, в поисках чего-то нерального. Ходячий живой мертвец. На лице больше не прослеживалась ни одна эмоция, глаза настолько остекленели, что казались прозрачными. Её полная отрешенность перестала походить на жизнь. И тут пришёл Паша. Прошло три недели. Он волновался. Знал, что обещал не приходить, но пришёл. Он открыл дверь своим ключом, тем самым, который она когда то ему отдала, просто сказав «хочу тортик». Да, это было в её стиле… Когда он вошёл, ему показалось, что дом пустой. Была гробовая тишина, и только поднявшись в светлую комнату лучшей подруги он услышал тихие шаги. Всё это время Тина ходила в толстовках, разных, но максимально огромных. В них она утопала и не видела своего тела, даже если опустить взгляд. Чаще всего это были толстовки сына. Она его даже не заметила, когда он вошёл в её комнату. Смотрела в окно и всё. Тина была будто не в себе. А он… испугался. Тина никогда не позволяла себе такой внешний вид: грязные спутанные волосы, красные от недосыпа глаза губы все в ранках от того, что она их постоянно жевала… — Тина, ты как? — первым делом спросил Орлов, но не получил ответа Девушка продолжала бесцельно смотреть в окно. Паша пытался до неё достучаться час, но ничего не вышло и, повинуясь интуиции, позвонил Юле. Она придумала, как вывести из такого состояния подругу, но способ ему не нравился. Паша схватил блондинку за плечи и поставил перед собой. Он резко снял с неё толстовку и, ненавидя себя за это, схватил её за грудь и резко коснулся её губ. Да, это был странный план, состоящий из одного сплошного изъяна, но Юля подумала, что это может помочь. И это, на удивление, помогло. Тина начала вырывать я, колотить его плечи и пытаться отстранить его от себя. И Паша отошёл, попросил прощения. А Тина заплакала. Он её укутал в одеяло и просто сидел рядом, поглаживая по волосам. Позволял, наконец, выплеснуть эмоции, которые она всё это время держала в себе. И вот, уже пару часов, Паша сидел с, рыдающей ему в плечо, лучшей подругой на коленях, сжимая её тельце в своих объятиях и безмолвное поддерживая её. Она плакала, плакала, как воет покалеченный зверь, отбившийся от стаи, словно внутри неё сорвало платину, затапливая все вокруг. Слезы лились беспрерывно, заливая подушку и Орлов не знал, что делать.