Звёзды в лужах

      Электрички в России — это точно отдельная вселенная, чем-то напоминающая общественный транспорт. Куча бабулей снуёт туда-сюда по вагону, волоча за собой огромные плетёные клетчатые сумки, за ними попятам следуют дедули с тросточками и кожаными ридикюлями, стабильно раз в пятнадцать минут по вагону проходит пожилая женщина и настойчиво предлагает купить газетку (причём, предлагает настолько настойчиво, что все не менее настойчивые бабули скупают у неё всю макулатуру). Серёжа с Олегом были единственными молодыми людьми в этом вагоне, не считая ещё одного мужчины, сидевшего на другом конце, отчего создавалось стойкое впечатление, что они перепутали поезд и сели в электричку не до какой-то пригородной станции, а прямиком до дома престарелых. Дух старости так явно витал в воздухе, что Серёжа, похоже, впитал его, как губка, и практически всю их с Олегом дорогу ругался на власть, низкие зарплаты и в принципе на жизнь в своей родной стране, не очень-то стараясь подбирать выражения.       — Серёж, ну ведь не всё так плохо, — устало протянул Олег, поздно понимая, что своей фразой он только заново завёл шарманку Разумовского.       — Все так говорят ровно до тех пор, пока их наша доблестная полиция в тюрьму не сажает просто так, потому что у них раскрываемость маленькая, — угрюмо пробурчал Серёжа и серьёзно уставился на Олега. — Вот так постучатся люди в форме утром в дверь, а потом бац, — парень хлопнул в ладоши и натянуто улыбнулся, — и человека уже не найти — приговорён к колонии без суда и следствия. А у них ведь ещё и подельники есть, тоже чтобы раскрываемость лучше была. Они вот всяким дурачкам говорят, мол, помощь нужна с чем-то, а сами потом в полицию бегут. Вот и нас с тобой, Олежа, закроют сегодня, за проникновение на частную территорию. Ей богу, Олеж, закроют, только мы порог этого дома переступим…       — Серый, хорош, мы тут не одни… — шепнул Олег, косясь за спину сидевшего напротив Разумовского. Какой-то странный человек уж слишком долго за ними наблюдает.       — Вот видишь, у нас и свободы слова в стране нет! — победно бросил парень и, отвернулся к окну. — Вот как выучусь, так начну справедливость восстанавливать…       В этот самый момент подозрительная фигура поднялась со своего места и уверенно направилась в сторону Олега с Серёжей. Это был мужчина лет двадцати пяти на вид, в кепке, кожаной куртке и потёртых джинсах, создававший одним своим грозным видом не самые приятные ассоциации.       — Старший лейтенант полиции Игорь Гром, — подойдя вплотную к парням, громко и чётко представился мужчина, от чего Разумовский чуть не подпрыгнул на месте. — У вас какие-то проблемы, ребят?       «Вот тебе и проблемы», — неодобрительно покосившись в сторону притихшего Серёжи подумал Волков.       — С чего это вы так? — решил закосить под дурачка Олег и добродушно улыбнулся. — Всё хорошо, едем вот к друзьям на дачу, а… — он бросил взгляд на сжавшегося Разумовского, старавшегося всеми силами показать, что он полностью расслаблен — А моя девушка, вот, всё переживает, мол, не примут её в этой компании.       Серёжа с неким лейтенантом бросили на Олега одинаково непонимающие взгляды, отличавшийся в большей мере тем, что во взгляде Разумовского помимо непонимания сквозила ещё и трудно скрываемая обида.       — Девушка? — переспросил мужчина, бросив косой взгляд на смешавшегося Разумовского.       — Ну да, а чего вы так удивляетесь? — абсолютно невинно поинтересовался Олег. — Она у меня одевается в мальчишеское, но только лишь от того, что ей так удобнее, да и не пристают по дороге всякие. А её желание для меня закон, да, Светик?       Это стало последней каплей. Серёжа хмуро качнул головой и отвернулся, обиженно поджимая губы.       — Что ж, извините за беспокойство, — несколько сконфуженно извинился мужчина, бросив неловкий взгляд на «рыжую девушку» и задумчиво почесал затылок. — Хороших выходных.       — И вам того же, лейтенант, — дружелюбно улыбнулся Олег, помахав уходящему полицейскому рукой.       Стоило мужчине отойти, как Разумовский вспыхнул, словно спичка, и выдавил обиженное:       — Как ты меня назвал?       — Серёж, если бы я сказал, что еду за город со своим парнем Сергеем, у нас явно проблем было бы больше, чем просто недоверчивый взгляд сотрудника полиции, так что да, на время этой поездки ты — моя девушка.       Резонно, спору нет, но всё ещё обидно. И Олег видит, как эта обида разливается по заалевшим щёкам его Разумовского, и как в его глазах бледным туманом разливается печаль. Серёжа, он ведь как взрослый ребёнок — всё понимает, умом не обделён, можно даже сказать, что он им переполнен, но бывает таким капризным, аж бесит. Никогда не знаешь кто у штурвала сейчас.       — Раз уж я твоя девушка, — спустя несколько минут томного молчания выдавил Серёжа и полностью развернулся в сторону Олега, — то нам нужно сидеть вместе.       У Волкова брови сами собой полезли от удивления вверх. Дело даже не в том, что эта Серёжина идея была весьма оригинальной, нет. Тут скорее важную роль играла картинка: то, как умилительно Разумовский закусывает губу, как его тонкие пальцы нервно теребят ткань джинс, а его огромные, как пять копеек, ясные глаза смотрят на Олега с нескрываемым желанием оказаться ближе.       — Обнимешь меня?       Разве может Волков ему отказать? Вряд ли, он даже не пытался сопротивляться исключительным манипуляторским чарам Сергея и охотно плясал под его дудку. Волк, конечно, животное дикое, но, если его дрессирует Сергей Разумовский, то может и в цирке выступить. Серёжа улыбается во все зубы и тут же пересаживается к окну, всем телом прижимаясь к Олегу, положив голову ему на грудь и обвившись руками вокруг живота. Сразу стало жарко, но разъединяться, конечно, никто из них не захочет. Вместе с этим сразу стало так спокойно, стоило только прислушаться к тихому сопению на груди, как всё вокруг стало будто бы не так важно, и всё далеко. Крепкая рука машинально легла на рыжую макушку, принялась перебирать алые на солнечном свете пряди, зарываться в них пальцами и нежно поглаживать, как котёнка. И Серёжа млел от этих касаний, ластился и чуть ли не мурчал, блаженно прикрыв глаза.       — Долго нам ещё ехать? — шёпотом спросил Серёжа и повернул голову, чтобы заглянуть Волкову в глаза.       Олег выглянул в окно, перевёл взгляд на часы и произнёс задумчиво:       — Вроде, минут через десять будем на станции, а что?       — Ничего, — всё также шёпотом ответил Серёжа, отвернувшись обратно, — просто хотелось бы, чтобы этот момент продлился ещё немного…       Вскоре состав остановился, открывая свои двери всем желающим выйти, коих оказалось, к слову, всего двое. На улице было нестерпимо жарко, июльское солнце припекало, а от нагревшегося асфальта поднимался жар. А ведь им ещё по этому пеклу ехать по просёлочной дороге около получаса. Приложив ладонь ко лбу, как козырёк, Олег задумчиво уставился на небо — ни облачка, яркое голубое небо сегодня было эталоном чистоты. Это огорчало.       — Серёж, — серьёзно произнёс Волков, наблюдая, как Разумовский жадно вцепился губами в бутылку с водой, — ты главное всё не выпей.       — Олег, — также серьёзно, но с долей раздражения начал парень, внимательно уставившись на Волкова, — я не дурачок и знаю, куда мы едем. В рюкзаке три литра воды, я физически столько в себя не волью. Тем более что я тебя на страшную смерть от обезвоживания просто так не брошу, — протянув полупустую бутылку Олегу, хмыкнул Разумовский.       — А не просто так? — ухмыльнулся Волков, принимая щедро оставленные Серёжей остатки воды.       — И не просто так тоже, — серьёзно нахмурился парень и скрестил руки на груди. — Только если я тебя до смерти не залюблю. Держи, водитель, — он протянул Олегу шапку из газеты. — Не хватало ещё, чтобы у тебя случился солнечный удар.       Серёжа рассмеялся, а Олег в очередной раз убедился в том, что нашёл самое настоящее золото.       — Ладно, — нехотя переменил тему Олег, усаживаясь на велосипед, — садись давай назад и поедем. Держись крепче.       — А где держаться то? — озадаченно спросил Разумовский и недоверчиво уставился на Волкова.       — Обними меня за талию и прижмись к спине — так не улетишь.       Ехать под жестоким солнцем на велосипеде было гораздо лучше, чем точно также идти пешком. Получается быстрее, да и ветер, пускай не так прохладно, как хотелось бы, но обдувает. Создаётся полное чувство свободы, будто ты летишь сквозь все эти жёлто-зелёные поля, и ещё чуть-чуть, и ветер поднимет велосипед в небо, как разгоняющийся самолёт. И это ощущение полёта распирало изнутри, наполняло лёгкие воздухом, а в кровь выбрасывало адреналин, заставляя чувствовать детское, наивное счастье. Руки сами собой отрываются от руля, расправляются, как крылья, и на губах сама собой расцветает счастливая улыбка.       Правда, судя по всему, Серёже на железном багажнике ехать было не так удобно и радостно — до Олега то и дело доносились обрывки матерных слов, выражений и конструкций, каких Волков до этого момента даже не слышал. Разумовский ни на мгновенье не разжимал своих рук, держался за Волкова железной хваткой, сжимая в кулаках ткань его футболки с такой неистовой силой, будто ему это поможет в случае нештатной ситуации. А когда Олег отпустил руки… Жаль, что у него не было возможности видеть Серёжино лицо. Тем не менее, временами тихая ругань сменялась на тихие всхлипывания и чуть ли не молитвы, так что Олегу действительно становилось страшно, как бы Серёжа, со своей поразительной способностью находить приключения на одно место, ничего не натворил.       — Серый, ты там как, нормально? — в очередной раз поймав ухом приглушённый скулёж, обеспокоенно поинтересовался Волков, пытаясь заглянуть себе за плечо.       — Я-то пока что нормально, — звучит из-за спины не слишком уверенный Серёжин голос, — а вот у твоего раритета колесо расшаталось и вот-вот отвалится!       — Да этого не может быть, — упрямо покачал головой Олег. — Я же сам его собирал!       В следующую секунду сзади послышалось громкое: «Блять!», а затем жуткий грохот. Чувство свободы и детского счастья ухнуло и испарилось, будто его и не было никогда. Освободившееся место вмиг заполнил страх. Сзади по-прежнему слышались громкие выкрики и нецензурная брань. Впрочем, через пару секунд все звуки, какими было наполнено окружающее пространство, прекратились, потому что Олег и сам упал на спину, больно ударившись головой. В ушах зазвенело, а в глазах поплыло, но это не помешало лежащему на земле Волкову увидеть катящееся вдаль по дороге колесо. Звуки доносились тихо-тихо, будто бы совсем издалека или из-под толщи воды, а веки закрывались.       — …ты меня слышишь?.. Олег?.. — сбоку послышался всё такой же приглушённый голос Серёжи. Похоже, он был обеспокоен.       Прохлада скользнула по горячему лбу, опускаясь ниже, касаясь губ, стекая по шее вниз. Мужчина с трудом раскрыл глаза. Над ним с открытой бутылкой воды нависал Серёжа и что-то говорил, но слов Олег не слышал, только видел, как губы Разумовского быстро-быстро двигаются.       — …Олеж? Ты жив вообще?..       — Жив, жив… — прошептал Волков, когда вся эта чехарда перед глазами прекратилась.       Сверху послышался вздох облегчения.       — Ничего не сломал? — Разумовский говорил обеспокоенно и, наверное, места себе не находил, судорожно бегал глазами по округе, но Олег этого не видел.       — Всё нормально, — болезненно прошипел, поднимаясь, не без помощи тут же нашедшегося Разумовского, крепко удерживавшего шатающегося Олега. — Просто ушиб, только и всего.       Разумовский не верил. Ни единому слову не верил, но возражать не стал. Послушно стоял рядом, обнимая ещё не до конца пришедшего в себя Волкова, нежно касаясь губами его макушки и тихо приговаривая: «У лисички боли, у зайки боли, а у Волка не боли». Шептал одними губами, как мантру, как заклинание, которое должно было бы помочь Олегу. И ведь в самом деле помогало, как бы смешно это ни звучало — с каждым новым касанием, с каждым новым кругом, голова у Волкова болела всё меньше, дрожь в ногах и в руках становилась всё мельче, а мысли становились яснее. В последний раз коснувшись губами шишки на затылке, парень, мягко обхватив прохладными руками лицо Олега, спросил:       — Ты в порядке?       Вопрос в высшей степени провокационный — может ли быть в порядке человек, упавший с велосипеда, собранного своими руками, ударившись головой о твёрдую землю? Это вряд ли, и Олег уже даже открыл рот, чтобы съязвить, но вовремя прикусил губу. Разумовский ведь не ехидно ему улыбается, не смеётся, чтобы рычать на него.       — Сойдёт, — вымученно улыбнулся Олег, высвобождаясь от Серёжиных рук. — Пойдём дальше, нам недалеко осталось.       Серёжа чуть воздухом не подавился и сердито уставился на Олега, и Волкову даже слов не требовалось, чтобы понять что тот имеет в виду.       — Серёж, успокойся, — примирительно подняв руки, шепнул Олег. — Нам повезло, что… Что эта рухлядь, — признался мужчина, кинув печальный взгляд на то, что осталось от велосипеда, — развалилась именно сейчас. Осталось пройти метров двести, не более, и мы уже в этом злополучном доме, — судя по взгляду, Разумовский не очень-то в это верил и вообще ставил под огромное сомнение их с Олегом дальнейшее продвижение, так что Волков сдался. — Как придём на место, можешь лечить, как хочешь, я сопротивляться не буду.       Хмурое Серёжино лицо немного расслабилось, и он улыбнулся: — Ты сам это предложил.       На том и порешали. Идти и вправду оставалось не так далеко — в нескольких десятках метрах от места крушения, в колышущихся колосьях виднелись крыши домов. Идти хоть и оставалось недолго, но под палящим солнцем этот короткий отрезок дороги растянулся будто бы на несколько мучительных часов. Ноги едва переступали с одной на другую, голову нестерпимо припекало, и знойные лучи прибивали шествующих по дороге горе-путешественников всё ниже и ниже. Или это в один момент рюкзаки стали такими тяжёлыми?..       Спустя мучительные пятнадцать минут тяжелейший маршрут был преодолён. Открывая не поддававшуюся ключам дверь, Олег бросил взгляд на своего спутника: Серёжа стоял у стены, прислонившись к ней спиной и устало прикрыв глаза, его грудь вздымалась от частого дыхания, рот был чуть приоткрыт, а свободная от сумок рука придерживала лезущие в глаза пряди. Он очень устал.       Наконец раздался щелчок, и Олег победоносно скрестил руки на груди. Деревянная дверь, протяжно скрипнув, нехотя отворилась перед гостями, выпуская наружу затхлый спёртый воздух — похоже, что хозяева бывали тут не так часто, как говорили ранее.       — Какой ужас, — пробубнил Серёжа, вглядываясь в мрачный коридор. — Помяни моё слово Олеж, мы сюда добирались пешком, а обратно поедем в автозаке, сто процентов.       — Спорим, что всё будет нормально? — предложил Олег, порядком уставший от этой песни Разумовского, и протянул ему руку.       В ярко-голубых глазах Серёжи заплясали черти, и он охотно пожал сухую и грубоватую на ощупь ладонь Олега:       — Спорим. На желание?       Волков кивнул, разбивая кулаком их хрупкое рукопожатие. Спорить с Разумовским — опасно, но опасность ведь синоним слова «азарт», разве не так? Серёжа всегда придумывал самые необычные задания, самые рискованные предложения, которые Олег потом вынужден был выполнять. Не исключено, что он так легко на это согласился, потому что уже придумал в своей голове новое сногсшибательное наказание. Хотя все задумки Разумовского язык не поворачивается назвать наказанием — для Олега это в высшей степени наслаждение. Но в этот раз он намерен выиграть, у него как раз есть подходящее желание.

***

      Уборка в доме прошла быстро, насколько мог судить об этом Олег, лежащий в одной из комнат с холодным компрессом на голове, пока Серёжа, судя по доносившейся ругани, разбирал дом по дощечке, выбивая пыль отовсюду. Разумовский не позволил Олегу даже к швабре прикоснуться, стоило им пересечь порог дома — упёр руки в боки и давай напоминать Олегу о слове, данном в поле. Уложил Волкова в кровать в тени, а сам сейчас носится по двум этажам, как ужаленный — снимает занавески, протирает пыль, снимает паутину, двигает мебель и моет полы.       «Вот тебе и Золушка-хозяюшка», — с долей обиды думает Олег, вспоминая, что привёз сюда Серёжу отдохнуть, а по итогу сам лежит в импровизированном лазарете с контузией. И ведь не сделаешь с этим ничего — Серёжа любое его бунтарство быстро пресекает, так потом ещё и обижается, стоит только Олегу свою помощь предложить против его воли. Так и живём.       На лестнице послышались торопливые шаги, а в следующее мгновение в комнату влетел, как метеор, Серёжа с ведром и шваброй в руках. Он всем своим видом напоминал Олегу типичных домохозяек: волосы собраны в хвост и прикрыты косынкой, спереди фартук с карманами, на руках перчатки до самых локтей, а на лице усталая, но выражающая удовлетворение улыбка. Разумовский прошёл внутрь комнаты и, поставив ведро с грязной водой на пол, аккуратно уселся на край кровати к старательно делающему обиженный вид Олегу. Наклонился к нему, невесомо касаясь губами лба, и скептически оглядел Волкова с головы до ног.       — Ехать не хотел, а по итогу второй час тут орудуешь, — недовольно протянул Олег и приподнялся на локтях, ожидая, что сейчас Серёжа снова мягко, но требовательно коснётся его плеча, призывая лечь обратно, но этого не последовало. — Ты мне дашь хоть что-нибудь сделать или как?       Разумовский улыбнулся довольно и кивнул:       — Дам, конечно, — он снял перчатки, положил их рядом с ведром и провёл рукой Олегу по груди, останавливаясь пальцами посередине, на сердце.       Заигрывает, догадывается Олег, накрывая его руку своей, а Разумовский щурится хитро и улыбается по лисьи, как будто задумал что-то, всё также неотрывно смотря в карие глаза Волкова. Смотрит властно, загадочно, и нагибается всё ниже и ниже, приближается, как хищник, гипнотизируя взглядом. Касается губами виска, спускается нежными поцелуями ниже, касаясь уголка рта, а второй рукой проводя по щеке. И Олег аккуратно ловит чужие губы своими, сминает их мягко-мягко, будто пробует на вкус чуть подтаявшее мороженное, и высвобождает руки от слабой хватки Разумовского, готовясь притянуть его ближе к себе. Но Серёжа умён и сообразителен, отстраняется и смотрит довольно на не пришедшего в себя Волкова.       — Ну, раз ты чувствуешь себя нормально, — улыбается удовлетворённо, наблюдая, как Олег снова хмурится, — будешь ужин готовить, Волче.       И поднимается с кровати, всё ещё не спуская с растерявшегося Волкова довольного прищура. Натягивает жёлтые перчатки, подхватывает ведро и неспешно удаляется из комнаты, оставляя Олега недовольно фырчать и хмурить брови. Нет, ну подумать только, каков змей обольститель!       Волков рывком поднимается с кровати, мысленно прокручивая произошедшее пару минут назад и потирает переносицу, чтобы отвлечься. Кухня. Нужно дойти до кухни и проверить, работает ли в этой глуши хоть что-нибудь.       Дом, который таинственная знакомая Олега попросила привести в порядок, был, действительно, огромным — два этажа и суммарно пять больших комнат: две спальни, зал, кухня и что-то наподобие чулана, который хозяева гордо называли гардеробной. И всё это Разумовский до блеска отдраил, пока Олег скучал и лениво считал полоски на обоях.       «Серёжа, наверное, безумно устал», — неодобрительно покачал головой Олег. Нужно будет хоть как-то загладить свою вину перед Разумовским, приготовив вкусный ужин.       В кухне пахло свежестью и средством для мытья полов, а паркет всё ещё блестел от влаги. На стенах висело много шкафчиков и полочек, посередине помещения стоял кухонный островок с барной стойкой, около окна была идеально чистая раковина с натёртым до блеска краном, а чуть дальше плита на четыре конфорки и вытяжка. Наверное, такая кухня — это мечта любого повара.       Олег прошёлся вдоль пустующих шкафов до плиты, до последнего надеясь, что людям, отстроившим такой огромный дом, хватило ума и денег провести к нему газ или хотя бы временно купить газовую плиту, но напрасно. Как выяснилось спустя несколько минут хождения по одной только кухне, в доме не было ни света, ни газа, ни воды. Это не очень радовало.       — Ну, как успехи в готовке, — раздался сзади довольный, но уставший голос Серёжи и его ехидный смешок.       — Неплохо, познаю секреты питания солнечной энергией, — усмехнулся Волков, хотя ничего смешного в этом, в общем то, не было.       — Тогда советую скорее расставлять солнечный батареи, пока закат ещё не закончился.       Олег тяжело вздохнул и развернулся к стоявшему в дверном проёме Разумовскому. Судя по тому, что он стоял уже без перчаток с фартуком — невымытые комнаты закончились, и теперь Серёжа имел полное право ёрничать и язвить, потому что он со своей работой справился на ура, а вот Олегу придётся помучаться, чтобы сообразить что-нибудь съестное. Волков сделал несколько шагов к стоящему на месте и сверлящему грудь Олега взглядом Серёже и аккуратно обнял, прижимая к себе. Разумовский был напряжён, упрямо дёргал плечами, пытаясь скинуть руки Олега с себя, но тот, как удав, только ближе прижимал его к себе.       — Ну, прости, — шёпотом начал Олег, поглаживая уставшую Серёжину спину. — Да, выходной не удался, и это моя вина, но я всё исправлю, правда.       Снизу раздалось скептическое фырчанье, и Олег не смог сдержать улыбки, ласково приглаживая Серёжины волосы и мягко целуя в висок. Разумовский громко выдохнул, сдаваясь и нехотя обнимая в ответ.       «Всегда работает», — довольно думает Волков, выделивший новую тактику ведения боя с обиженным Сергеем.       — Сильно устал? — спрашивает Олег, прекрасно зная ответ, и Серёжа кивает. — Почему тогда мне не дал свою часть сделать?       — Чтобы шантажировать, как сейчас, — нахально улыбнулся парень, подняв взгляд на Олега, чем заставил его сдавленно выдохнуть. — Чтобы тебе и твоей голове хуже не сделать, гений, — улыбнувшись по-доброму, прошептал Серёжа и снова уткнулся носом Олегу в грудь. — Вот упал бы ты тут от переутомления или ещё чего-нибудь, а мне что делать? Связи нет, из соседей только полу глухая бабуля, скорая ехала бы четверть века…       Серёжа замолчал, плотно сжав губы и прикрыв глаза, позволяя Олегу неторопливо разминать его затёкшую спину. Говорить не хотелось, но и без слов в помещении чувствовалось не звенящее напряжение, а комфорт.       — Хочешь чего-нибудь? — снова спрашивает Волков, догадываясь, о каких трёх заветных желаниях пойдёт речь.       — Хочу в горячую ванную, чай и прилечь куда-нибудь с тобой. И из всего этого выполняется только один пункт…       — Огромная чугунная ванная во дворе? — улыбнулся Олег, слыша, как Серёжа тихо-тихо смеётся. — Дай мне двадцать минут, и я пожарю на костре сосиски и овощи.

***

      Ночь была, вопреки ожиданиям, не такой душной, как раньше. На улице было даже прохладно, так что Серёжа сидел у Олега под боком, накинув на плечи плед и с наслаждением похлёбывая сладкий чай. В поле стрекотали кузнечики, а где-то там, вдалеке, изредка слышался стук колёс проезжавших мимо поездов.       — Хорошо сидим, — довольно прошептал Серёжа, удобно устроив голову у Олега на плече.       — Ага, и никакая полиция за нами не приехала, к слову, — ухмыльнулся Волков. — А ты ещё жаловался днём, мол, жизнь плохая. Жизнь плоха, когда ты не умеешь ей радоваться и когда ищешь во всём минусы.       Серёжа покачал головой, поднимаясь и полностью оборачиваясь к Олегу. Он улыбнулся уголками губ, сильнее укутался в плед и полностью лёг на землю, устроив голову на коленях у Олега.       — Ничего ты не понимаешь, Олеж, — устало протянул Разумовский, переводя взгляд на чистое ночное небо. — Я не потому жалуюсь, что радоваться не умею или родину не люблю. Мне больно просто замечать, как люди вокруг живут, как мы с тобой живём. Посмотри вокруг — как богат этот дом, и какие старые заброшенные дома стоят рядом. Почитай новости — как сильные мира сего избегают наказаний за убийства только потому, что они могут откупиться. Я люблю свою страну, но мне страшно, что нам тут никогда не стать счастливыми, что уже ничего не изменится… В этом проблема, Олеж, в страхе перед собственным бессилием.       Олег молчит, не зная даже, что возразить, да и не очень представляя зачем. Разумовского не переубедить, потому что он прав, и Олег мирится с его правовой.       — Может, не всё потеряно?       Серёжа смеётся тихо-тихо, неотрывно смотря на звёздное небо, и в его бездонных глазах, кажется, отражаются целые галактики.       — Может, и не всё, — шепчет Разумовский, переводя взгляд на Олега. — Я хочу верить, что всё изменится, что мы приложим к этому свою руку, и наши имена останутся в истории. О, смотри, падающая звезда!       Ночную мглу на мгновение рассекла яркая желтоватая вспышка, исчезнувшая также быстро, как и появившаяся. Серёжа смотрел в небо, как заворожённый, и в тёплом свечении огня выглядел снова особенно, так, что хотелось навсегда его таким запомнить: уставшим и одновременно с этим счастливым, расслабленным, наивно наблюдающим за звёздами в далёких небесах.       — Ты должен мне желание, — тихо, будто боясь спугнуть, констатировал факт Олег.       Серёжа повернулся и довольно улыбнулся:       — Ещё не полночь.       — Нет, мы так не договаривались, — наклонился вперёд Волков, норовясь защекотать Разумовского, но тот оказался быстрее — вскочил с земли, но, вместо того чтобы убежать в дом, остался сидеть на месте, выжидательно уставившись на Олега.       Он приближается, подвигается ближе, теснее к Волкову, неотрывно наблюдая за его взглядом, облизывая сухие губы. И у Олега от этого взгляда всё внутри переворачивается, всё вдруг воспламеняется, и его ведёт. Он любовно проводит подушечками пальцев по Серёжиной скуле, заправляет за ушко непослушную прядь и всё смотрит — жадно, голодно смотрит, как Волк на маленького зайчика. В одно мгновение приближается, подхватив Серёжино лицо ладонями, и целует нежно-нежно, как никогда никого не целовал, будто всё это время готовил этот поцелуй для одного лишь Серёжи. А Разумовский не отстраняется, придвигается, прижимается ближе и ближе, беспорядочно гладит спину Олега, не имея возможности ни за что схватиться, только легко царапает ногтями плечи.       — Пойдём в дом, — отстранившись, шепчет Серёжа, и быстро поднимается, тут же прижимаемый к груди Олега.       Добираться в темноте до неизвестного дома вдвойне тяжело, когда двое из двух даже не смотрят на дорогу, слишком увлечённые друг другом. Разумовский крепко держится за руку Олега, цепляется за него, как за спасательный круг, и послушно отдаёт инициативу Волкову, стоит им только переступить порог дома. Становится жарко. Все вещи летят в разные стороны, а Серёжа оказывается поднятым на руки, пока Волков поднимается по лестнице.       — Ты меня хочешь зацеловать? — смеётся Серёжа, стоит ему только оказаться на кровати.       А Олег молчит, занятый выбиванием тихих стонов из Серёжи. Он скользит руками под футболку, задирает её и тут же припадает губами к нежной коже на груди, спускается поцелуями ниже по животу, с нажимом оглаживает едва проступающие рёбра, а Серёжа под ним извивается, выгибается всей спиной, подставляется под поцелуи, и шепчет жарко: «Олег… Олеж…».       Снизу раздаётся громкий стук в дверь. Олег отрывается от сахарного, плавящегося от каждого касания, от каждого поцелуя Разумовского, и прислушивается. Стук повторяется на этот раз громче и настойчивее, становится различим громкий мужской голос:       — Полиция, открывайте!       Волков перевёл взгляд на обескураженного Серёжу, у которого сердце стучит быстро-быстро, как у зайчонка, и вздыхает немного разочарованно:       — Пойду, посмотрю, что там.       В мыслях Олег уже, наверное, тысячу раз проклял пришедших полицейских за прерванный момент единения и за проигранный спор. В дверь по-прежнему продолжали долбиться, так что мужчине пришлось поторопиться, пока они дверь не выбили.       Стоило Олегу открыть дверь, как до ужаса знакомый громкий голос чётко представился:       — Старший лейтенант полиции Игорь Гром.       «Вот тебе и случайная судьбоносная встреча», — едва сдерживая себя от разочарованного вздоха, подумал Олег и натянул на себя дружелюбную маску.       — Здравствуйте, лейтенант, — натянуто улыбнулся Олег, внимательно оглядывая стоящих на пороге дома полицейских.       Мужчина на пороге недоверчиво сощурился:       — И снова здравствуйте, — не скрывая недовольства, пробурчал он, доставая из кармана джинс блокнот. — Вызов поступил от соседки, мол, тут кого-то убивают. Вы, часом, ничего не слышали, не видели?       «Вот тебе и дружелюбные соседи», — отнюдь не дружелюбно подумал Олег и крепко задумался, пытаясь вспомнить что-то необычное, но в голову не лезло решительно ничего.       — Не знаю, — пожал плечами Волков, облокотившись о дверной косяк. — Сидели днём с друзьями, убиралась, недавно вот все разъехались, а мы с девушкой остались в доме хозяйки, — стоящие на пороге полицейские подозрительно сощурились. — Если не верите — я могу расписку показать, ну и документы все, вот…       Олег спешно похлопал себя по карманам, выуживая сложенную вчетверо бумагу.       — Да начерта, — громко начал полицейский, но Олег прервал его.       — Извините, можете, пожалуйста, потише. Она, девушка моя, спит очень чутко, любого шороха может проснуться.       Гром угрюмо кивнул:       — Ничего странного поблизости не видели?       Олег уверенно покачал головой из стороны в сторону.       — Ладно, извините за беспокойство. Если увидите или услышите что-то странное — звоните.       — Разумеется, — кивнул Олег, закрывая дверь.       Романтический настрой, как рукой сняло. Олег тихо поднялся наверх, стараясь лишний раз не скрипеть половицами, предчувствуя, что измотанный уборкой Серёжа, стоило только Олегу отойти от него, заснул.       Чутьё не обмануло Волкова и в этот раз. Серёжа уже крепко спал, свернувшись калачиком и подмяв под себя одеяло, тихо посапывая. Олег улыбнулся, подходя ближе и аккуратно укладываясь рядом, боясь, что от лишнего шороха Разумовский проснётся, и эта умилительная идиллия прекратится. Будь у Олега камера, он бы обязательно сфотографировал, как прелестно его Серёженька прижимает к груди край одеяла в поисках тепла, и как его губы беззвучно подрагивают, шепча что-то во сне. Волков тихо, без лишних движений, залез в кровать, обнимая довольного Разумовского, прижимая ближе к своей груди, поцеловал в лоб, чтобы не нарушать ежедневного ритуала, и невесомо провёл ладонью по шелковистым волосам, вдыхая лёгкий, едва уловимый аромат травяного чая.       — Спокойной ночи, — одними губами прошептал Олег, закрывая глаза и почти смиряясь с мыслью, что теперь он должен Серёже желание.