Звёзды в лужах

      Взрослая жизнь. Каждый из нас, наверное, не раз задумывался о том, что его ждёт после совершеннолетия? Какие тайны мироздания откроются, когда внутренний календарь перевернёт новый лист и пройдёт точку невозврата? Ведь многие взрослые объясняют неочевидные вещи банальным «вырастешь — поймёшь». Олег вот два месяца как «вырос», но почему-то всё ещё ничего не понимает.       Во взрослую жизнь бросают резко и без подготовки. Как птицы учат летать своих птенцов, выбрасывая их из гнезда, так и у нас готовят к таинственной и пугающей взрослости — просто скидывают новый список прав и обязанностей, которые со дня совершеннолетия ты должен беспрекословно выполнять, даже не особо понимая что конкретно нужно делать. Зачем что-то объяснять, если мгновенно после дня «X» ты становишься «самостоятельным» — ещё одна туманная формулировка, которую взрослые трактуют по-разному.       Снимать жильё с любовью всей своей жизни это достаточно самостоятельно? Олег улыбается, глядя на сосредоточенно смотрящего в список продуктов Серёжу. Наверное, более чем. Тогда, похоже, что самостоятельность измеряется каждым по-своему.       Стоя в магазине перед полкой с десятками видов молока, Олег прекрасно понимает, что теперь они с Серёжей самостоятельные и сами решают чем им завтракать, обедать или ужинать. От этого в какой-то мере становилось тяжелее — никакая повариха тётя Люба не скажет повелительным тоном, что сегодня у всех на завтрак овсяная каша на молоке, всё нужно искать самим путём проб и ошибок. Так, например, в скором времени после выпуска из приюта выяснилось, что у Разумовского непереносимость лактозы, и он напрочь отказывается пить коровье молоко — только миндальное или безлактозное. Кому-то может показаться, что такие придирки — это просто не притупившееся чувство свободы, когда впервые можешь себе позволить что-то, чего раньше не пробовал, и теперь строишь из себя привереду. Что ж, пусть будет так — Олег с Серёжей уже взрослые мальчики и сами решат что и зачем им купить.       Заметив на верхней полке последнюю оставшуюся упаковку с молоком, Волков без раздумий берёт её и аккуратно укладывает в полузаполненную корзину. Он достаёт из кошелька небольшой листок, на котором карандашом на скорую руку Серёжей был записан тот минимум, который может им понадобиться в ближайшие две недели: яйца молоко печенье макароны хлеб соль чай овощи       Первая часть списка, хранившаяся у Олега, как у человека наиболее сведущего в вопросах сложной готовки, была почти выполнена, по крайней мере, в этом магазине. Найти так полюбившийся Серёже зелёный чай с мятой не составило труда — на полке перед глазами всегда было битком именно этого чая. Удивительно даже, что за сравнительно небольшую стоимость и потрясающий вкус его не сметают с полок. Ну, Волкову же лучше. Он хватает две коробочки с изображением китайского дракона и укладывает их поверх образовавшейся горы продуктов.       «Здесь вроде всё, — ещё раз перечитав список, мысленно заключил Олег. — Осталось только оплатить».       Здорово, что в какой-то момент умные люди придумали кассы самообслуживания. Быстро, нет необходимости общаться с продавцом, а главное — нет возможности вызвать недовольство у стоящих в очереди людей, долго собирая щедро отсыпанную кассиром мелочь из монетницы. Олег подходит вплотную к небольшой стойке, ставит корзину с продуктами и неспешно перекладывает их в пакет, монотонно пробивая штрих код.       — Как тебе удаётся так быстро всё найти? — откуда-то сбоку возникает рыжая макушка Разумовского, и Олег чуть не подпрыгивает на месте от неожиданности. — Пробьёшь моё?       Серёжа улыбается, протягивая набитую до отказа разными хозяйственными штуками корзину. Тут тебе и средство для мытья посуды, и для мытья полов, и мыло, и гели для душа с шампунями, есть даже упаковка соды, назначение которой никому не известно, но в ящике в квартире она зачем-то должна быть. Олег не спрашивает, почему тут так много всего, а главное — зачем им так много баночек, на которых написано «что-то для мытья чего-то» — Разумовский знает лучше.       Конечная сумма получилась несколько больше, чем ожидалось, так что Серёжа задумчиво закусил губу, поднимая виноватый взгляд на Олега.       — Нужно, наверное, какую-то часть химозную убрать, — вглядываясь в стоимость пробитых товаров на экране, пробурчал Серёжа. — На следующей неделе у меня зарплата будет, так что докупим необходимое.       Волков безразлично пожал плечами, наблюдая, как Серёжа что-то тыкает в экран и поспешно уносит, как он сам выразился, лишнюю «химозу». Зарабатывают школьники без профессионального образования немного, но на жизнь хватает. Серёжа — официантом в кафе подрабатывает, Олег — кассиром в алкомаркете, иногда они вдвоём какую-то помощь соседям за мелкие деньги оказывают.       — Всё, оплачиваю? — дождавшись, пока успевший запыхаться Разумовский вернётся к нему, спросил Олег.       Серёжа согласно кивнул, отдавая Волкову в руки карту скидок вместе с бумажником. Оплата происходит быстро, намного быстрее, чем с живым кассиром, и металлический голос громко благодарит посетителей за покупку, не забывая при этом вывести слова «спасибо за покупку!» и на экран, чтобы уж наверняка. Стоит только Олегу забрать чек, как Серёжа тут же хватает пакет и устремляется к выходу.       На улице жарко, даже скорее душно. Свинцовые облака застилают небо уже не первый день, но дожди на многострадальный Санкт-Петербург всё никак не обрушаются. Тучи ходят вокруг да около, разливаются грозами по области, а до города всё никак не дойдут, только закрывают жаркое солнце, позволяя уставшим жителям выдохнуть с облегчением. Серёжа дышит тяжело и с надеждой смотрит на почерневшее небо. Они с Олегом уже не первую неделю призывают в город дождь, но пока, как видно, безуспешно. Так что приходится ходить не в полюбившихся джинсах, а в шортах и лёгких футболках, что весьма огорчает.       Волков в пару шагов догоняет успевшего вырваться вперёд Разумовского и отбирает у него пакет, несмотря на вялое сопротивление. Серёжа от жары натурально плавится и чуть ли не падает без сил каждый раз, стоит им только выйти на улицу. Даже сейчас, одевшись, как ему кажется, максимально, что говорится, по-летнему, он обливается потом и, тяжело дыша, облизывает пересохшие губы.       — Я уже совсем ничего не понимаю, — измученно шепчет Серёжа и смотрит уставшим взглядом на Волкова. — То жарко, то холодно, будто у нас погода играет в тепловой бдсм.       — Прекрасная пора для мазохистов, — улыбается Олег. — Сними ты эту рубашку, — серьёзно посмотрев на замученного Серёжу бросил Волков, — напихтерился, как капуста, и на жару жалуется.       Разумовский сконфуженно отводит взгляд, нервно теребя полы рубашки и явно не горя желанием расставаться с предметом гардероба. Да, он идёт в этой духоте в рубашке поверх футболки, но зато ощущает себя… комфортнее. Жарится, парится, но чувствует себя меньшим дураком, чем обычно. И Олега это злит. Вернее, не Серёжа злит, и не его дурацкая установка в голове, а то, что кто-то однажды заставил его поверить в эту чушь. «Я чувствую себя увереннее, когда плечи закрыты» — каждый год, начиная класса с восьмого, одна и та же песня Разумовского и его неуверенности на людях. И Олег знает, кто ему это сказал, вкладывая в почву подростковой неуверенности очередное зерно комплексов. Более того, Олег ещё тогда, несколько лет назад устроил этому дурачку такую взбучку — мама не горюй (как бы странно эта фраза не звучала в стенах детского дома), но всё без толку. В светлой Серёжиной голове то и дело пробивается подобная мысль, сколько бы Олег не пытался его переубедить.       По пути домой нужно зайти в пекарню и за овощами — это излюбленные места Серёжи из-за их атмосферности и какой-то загадочности.       Пекарня располагалась около церкви, которых даже в спальном районе было больше, чем детских садов или школ, и в ней, по скромному мнению Разумовского, продавались «самые вкусные в его жизни хлебобулочные изделия». Внутри всегда было тихо и спокойно, пахло свежим хлебом, древесным лаком и ладаном, а за кассой стояла приветливая пожилая женщина в платке. Едва завидев вошедших внутрь Олега с Серёжей, она добродушно улыбнулась:       — Добрый день, Серёженька, — она с самого первого дня, как только Волков с Разумовским сюда зашли, называла их не иначе, как «Олежик» и «Серёженька». — Чего хотите, касатики?       — Здравствуйте, Ангелина Евгеньевна, — одновременно поздоровались парни и не сдержали улыбок.       Тихий шум телевизора и колокольный перезвон за окном разбавили паузу на улыбку.       — Наверное, как обычно, — подумав с минуту, изрёк Серёжа и подошёл ближе к прилавку, — батон, буханку чёрного и булочку с… Олег, ты будешь что-нибудь?       Волков задумался, скрестив руки на груди и внимательно оглядев полки с булочками и пирожками. Каких их тут только не пекли, от миниатюрных булочек с вареньем, до огромных пирожков с картошкой или с мясом, и всё с пылу, с жару, только из печи.       — С корицей, — наконец, с трудом определившись, заключил Олег и повернулся к Серёже.       — Тогда, будьте добры, ещё две булочки с корицей, — лучезарно улыбнулся Серёжа, вызывая умиление не только у Олега, но и у пожилой дамы за кассой. — Кстати, — опомнившись, вставил чуть серьёзнее Разумовский. — Как Ваши колени? Вы в прошлый раз жаловались, что никак не можете лекарство заказать?..       «Так и встретились две родственные души», — мысленно рассмеялся Олег, отходя в сторону от начавших разговаривать Серёжи и кассирши.       Разумовского ведь хлебом не корми — дай что-нибудь обсудить, будто ему не восемнадцать недавно исполнилось, а шестьдесят восемь. Волков особо в разговор не вслушивался, изредка ловя вырванные из контекста фразы про дядю Гену, про внуков и внучек, про больницы ну и всякое такое, предпочитая активному участию в беседе пройтись пару раз по помещению, в котором располагалась эта церковная хлебная лавка, рассмотреть висящие в красном углу иконы и поглазеть в окно на видневшиеся за домами золотые купола и кресты церквушки, которой принадлежала эта булочная.       -… вот вы, ребята, совсем как мои внуки, — упаковывая в пакет всё то, что только что купили Серёжа с Олегом, лелейно протянула женщина и перекрестилась. — Ох, храни вас Бог, таких золотых, чтобы у вас всё хорошо было.       — И Вам удачи, Ангелина Евгеньевна, — забирая кулёк, улыбнулся Серёжа, бочком покидая прилавок.       После разговоров с женой настоятеля Серёжа всегда будто светился от счастья, излучал каждым сантиметром своего тела тепло и радость, и смотрел на мир вокруг сияющими глазами. И Олегу, безусловно, нравилось это сияние. Даже сегодня, выйдя из прохладного помещения наружу, в самую что ни наесть настоящую парилку, Разумовский довольно улыбался, загадочно уставившись глазами на небо. И Волков с нескрываемым наслаждением смотрел на него, борясь с желанием прямо тут, на людях, поцеловать каждую веснушку на алых Серёжиных щёках.       Последней остановкой перед домом всегда была овощная палатка. Румяная девушка, дочка хозяина, радостно подбегает к Серёже и тут же, не произнося ни слова, набирает в пакетики огурцы, помидоры и перцы, которые покупались каждые две недели в одинаковом количестве. С ней Серёжа тоже пытался однажды наладить контакт, но выяснилось, что она ещё не очень хорошо понимает по-русски, что, безусловно, огорчило любившего поболтать Разумовского. Тем не менее, овощи и фрукты здесь всегда были спелыми и особенно вкусными, так что парни приходили сюда, если не за приятным разговором, то за хорошими продуктами. К тому же, хозяин этой палатки продавал всё Серёже с Олегом по особому тарифу, как постоянным посетителям. Это не могло не радовать.       — Наконец-то домой, — отдавая часть сумок Олегу, устало протянул Серёжа и залез на поребрик, беспечно расправляя руки в стороны, как крылья.       Олег молча кивнул, с улыбкой наблюдая, как легко и воздушно скачет Разумовский, прикрыв глаза, и как усилившийся ветер подхватывает его карминовые волосы, развевающиеся, будто пожар. Сразу становится ясно, что он счастлив и готов весь мир заполнить своей любовью.       На улице ощутимо похолодало, и поднялся сильный ветер, разгоняющий пыль и остатки людей по дворам. Кажется, что на улице даже потемнело. Скоро пойдёт дождь. Серёжа нехотя открыл глаза, спрыгивая обратно на тротуар и с любопытством оглядываясь вокруг. В этом районе вообще всегда тихо, но сегодня как-то особенно: не слышен детский смех с площадок, не слышны крики бабуль, не слышно лая собак… Настоящее затишье перед бурей. Это не могло не радовать. Скоро будет гроза, настоящая, с громом и молнией, а самое главное — с холодным, очищающим дождём. В воздухе пахло приближающейся свежестью, нестерпимо покалывая нос и отдаваясь лёгким напряжением на кончиках пальцев. Парень глубоко вдохнул, заполняя лёгкие жарким, распирающим изнутри воздухом. Зыбкое, всепоглощающее спокойствие заполняло всё вокруг.       Повернув голову в сторону, Разумовский заметил какую-то незнакомую парочку, мило обнимающуюся под одним из деревьев. Лёгкость, витавшая пару мгновений назад внизу живота, сменилась вакуумом, и Серёжа сразу как-то поник, будто бы ни с чего, весь посерел и даже немного сгорбился, продолжая смотреть в след удалявшейся паре, поджав губы. Завидовал, горел изнутри от несправедливости и обиды. Почему кому-то можно вот так проявлять свою любовь и заботу, целоваться у всех на виду, обниматься, говорить банальные «я люблю тебя» везде, где угодно, а им с Олегом стоит соблюдать извечную осторожность, ходить вместе с определённой дистанцией и ничуть не ближе установленного минимума, лишь бы кто лишнего не подумал, и не дай бог за руки взяться или сказать что-нибудь.       Резкий спад Серёжиного настроения, разумеется, не укрылся от цепкого взгляда Олега. И он, разумеется, знал в чём проблема, но точно не знал как её решить. Стоило Разумовскому поникнуть головой, как и без того хмурый настрой Олега усилился. Больно было видеть Серёжу таким разбитым и осознавать своё бессилие в этой ситуации. Правда, дух бунтарства, присущий Волкову, моментально придумал план, не гениальный, конечно, но надёжный, как швейцарские часы.       — Серёж, — полушёпотом позвал Олег, — повернись ко мне.       Стоило только Разумовскому повернуть голову к Олегу, не успев спросить спокойно: «Что случилось?», как Волков с силой притянул его ближе к себе, любовно соприкасаясь губами, даря долгий, нежный поцелуй. Они так и замерли посреди дороги, захваченные одним порывом. Вернее, Олег был захвачен порывом, ласково сминая потрескавшиеся Серёжины губы, дразняще прекращая на долю секунды, а потом вновь пылко припадая к замершему от неожиданности Разумовскому, обхватив ладонями его лицо и притягивая ближе к себе. Правда, Серёжино оцепенение продлилось недолго, и несколько секунд спустя он резко отстраняется от довольно улыбающегося Олега, уперевшись обеими руками в его грудь.       — Ты что делаешь?! — зло шикнул Разумовский, опасливо озираясь по сторонам. — А если нас кто-то видел?       — Да и плевать, — схватив Серёжу за руку уверенно отрезал Олег, — пускай смотрят и завидуют тому, что у нас всё хорошо!       Разумовский с силой выдернул свою руку и поспешно отвернулся, тут же стараясь спрятать свои покрасневшие щёки за волосами и сделать вид, будто он вообще впервые в жизни видит Волкова. Снова оборачивается, смотрит зло и даже почти открывает рот, чтобы что-то сказать, но тут же отворачивается и стремительным шагом удаляется дальше от Олега, изредка бросая на него косой и крайне неодобрительный взгляд из-за плеча. Сердится, хмурится, наверное, даже обижается, но Волков прекрасно знает, что всё это временно, и совсем скоро Серёжа будет улыбаться, вспоминая этот случай.       А на улице тем временем стало ещё темнее, и несколько тяжёлых холодным капель со звоном ударились о землю, а потом ещё, и ещё, ускоряясь, за несколько мгновений покрыв асфальт тонким слоем воды. Олег ускорился, подбегая к замершему на месте Серёже.       «И чего он застыл, как истукан, — нахмурился Волков, подходя ближе. — На улице льёт как из ведра, а он…».       — Серёж, — начинает недовольно Олег, но тут же замолкает.       Разумовский стоит посередине дороги, подняв голову вверх и довольно жмурясь, чувствуя, как холодные капли ударяются по лицу, а вода стекает вниз по шее, капает за шиворот и холодными ручьями растекается по телу. И он улыбается счастливо, выпуская из рук пакеты, позволяя им со звоном упасть на землю, и смеётся громко и звонко, как колокольчик, кружась на месте. Он уже насквозь мокрый, футболка с рубашкой неприятно липнут к телу, но это сейчас волнует меньше всего. И его заразительный детский смех добирается и до Олега.       Пакеты летят на землю. Плевать, что они промокнут, плевать, что что-то может разбиться, сейчас не до этого. Волков подходит к Серёже вплотную, берёт его за руку и тянет за собой. А Разумовский и не сопротивляется — послушно двигается вслед за Олегом, изящно перепрыгивая лужи, прижимаясь ближе к такому же мокрому, как и он сам, Олегу, позволяя тому кружиться с ним, вальсировать под мелодичные удары капель о крыши домов и машин, под их хрустальный звон, смешивающийся в единую симфонию, крепко сжимая чужие холодные ладони в своих и не переставая смеяться — до такой степени он сейчас был счастлив. И Олег смеялся вместе с ним, блаженно прикрыв глаза и громко шлёпая по лужам, утягивая Серёжу за собой в хромой вальсовый ритм. Мокрые волосы неприятно лезут в глаза, но было всё равно — этот момент детской шалости ни что не должно прерывать: ни вспышки молний, ни раскаты грома, ни какие-то там мокрые пряди волос.       Серёжа сам в какой-то момент ближе прижимается к Олегу, беспорядочно шарит руками по его спине, поднимаясь на носочки, и жадно тянется к его губам, глупо улыбаясь, потому что момент позволял.       — Поцелуй меня, прямо сейчас, — открыв глаза и едва отдышавшись от не прекращавшегося смеха, шепчет Разумовский, обхватывает Олега за шею и сам тянется к нему ближе, ближе, ближе…       Всё происходит стремительно. Волков ничего вокруг себя не слышит и не видит, живя только сейчас, только в этот момент, жарко соприкасаясь с Серёжиными губами под ледяными струями дождя. Обхватывает его за талию и тянет ближе, ещё ближе к себе, ощущая его тепло и запредельный сердечный ритм своей грудью, и целует, жадно сминает Серёжины губы, едва наклоняет голову вбок, облизывает кончиком языка и снова припадает к растянутым в довольной улыбке губам. Кусает, оттягивает верхнюю губу, а затем тут же зализывает, зацеловывает, наклоняя парня назад. А Разумовский послушно откидывается Олегу в руки, обнимает руками за шею и словно тает в его руках, растворяется в беспрекословном подчинении и такое чувство, будто ещё совсем немного, и он взаправду исчезнет, превращаясь в лёгкую, неуловимую голубовато-синюю туманную дымку у Олега в руках. Но этого не происходит ни через секунду, ни через пять, ни даже через десять — они так и стоят, растягивая секунды на минуты и более, лишь бы этот момент никогда-никогда не закончился.       Волков отстраняется, чтобы отдышаться, и замирает в восхищении, вглядываясь в сияющие радостным блеском Серёжины глаза, убирает со лба прилипшую алую прядь и нежно-нежно касается поцелуем Серёжиного века. Внутри всё переворачивается, и это не то чувство банальных бабочек в животе, это что-то другое, более воздушное и сильное, что он каждый раз чувствует рядом с Разумовским.       — Побежали домой, — жарко шепчет Волков, припадая к Серёжиному уху и рывком поднимая его на себя.       Не говоря больше ничего, Олег хватает с земли свои пакеты и тянет Разумовского за собой, крепко-крепко держа за руку, переплетая пальцы. Стало холодно и жарко одновременно. Дождь усилился, закрывая всё вокруг сплошной стеной воды, а они бегут вниз по дороге, громко смеясь и прыгая по лужам. Кто-то выкрикнул им вслед что-то неприличное, на что Разумовский только крепче сжал горячую ладонь Олега в своей, прикрывая глаза.       Замедлиться пришлось уже на подходе к подъезду, чтобы никуда не врезаться и не упасть. Воздушная Серёжина фигура быстро забежала внутрь, утягивая Волкова за собой, прижимаясь к его руке и быстро-быстро топая вверх по лестнице, тихо хихикая. С обоих вода лилась ручьём, так что было решительно непонятно как потом эту воду убирать с пола и где сушить вещи. Разумовский замер у двери, пытаясь дрожащей рукой попасть в замочную скважину, что, к слову, выходило у него не очень хорошо.       — Дай сюда, — не выдержав, шепчет Олег.       Плотнее прижимается к спине безрезультатно борющегося с дверью Серёжи, накрывает его ладонь своими пальцами, направляя, повелительно надавливая на дрожащую руку. Дверь поддаётся и с тихим скрипом распахивается, так что стоявшие в коридоре Олег с Серёжей буквально вваливаются внутрь, тяжело дыша и тут же тянутся друг к другу.       — В душ. Быстро, — требовательно шепчет Разумовский, стягивая с себя рубашку с футболкой и небрежно отбрасывая их в сторону.       А Олег улыбается глупо, с нескрываемым восхищением смотря на Серёжино довольное лицо, плечи, шею, спину, покрытые звёздами веснушек и сверкающими в полумраке каплями воды, смотря на мокрые рыжие волосы, которые Серёжа распускает, волнами пуская их по плечам, смотря на протянутую ладонь, зовущую за собой.

***

      В тесной даже для одного человека ванной трудно было поместиться вдвоём, но у Олега с Серёжей каким-то чудом получилось встать вместе под один горячий душ. Сжимая друг друга в объятиях, закрыв глаза и продолжая удовлетворённо улыбаться, синхронно покачиваясь из стороны в сторону, они стояли под тёплыми струями воды, думая о чём-то своём — близком и далёком одновременно — наслаждаясь молчаливым обществом друг друга. И в этом моменте идеально было всё: тихий плеск воды, размеренное сердцебиение Серёжи, ощущаемое на коже, его горячее дыхание на шее, нежные руки, крепко обнимающие за плечи, до побеления впивающиеся в кожу, но не приносящие никакой боли, руки Олега на Серёжиных лопатках, его спокойное дыхание и тихий-тихий шёпот «я тебя люблю», который Разумовский улавливал краем уха и который заставлял его счастливо улыбаться. И ничего лишнего, только трепещущее в сердце любовное чувство.       Серёжа почти заснул, окутанный теплом и заботой, когда пальцы Олега требовательно приподняли его лицо за подбородок. И Разумовский послушно поднимает голову, неохотно открывая глаза, щурясь на свет, поражаясь вместе с этим красоте Волкова и думая про себя с восхищением о том, какого парня он себе отхватил. Олег улыбается уголками губ, проводя тыльной стороной ладони по Серёжиной скуле, убирая мокрые пряди с ясного лица, а подушечкой большого пальца по алым губам, слегка на них надавливая. В этом жесте не было заигрывания, кокетливости или страсти — он весь был преисполнен трепетным чувством необъятной ласковости и безграничной любви, хотя Серёжа попытался привнести в него некоторой пикантности, нежно прикусывая палец Олега шутки ради. И Олег смеётся тихо-тихо, довольный произведённым эффектом.       — Ты такой красивый, — благоговейно шепчет Волков, неотрывно смотря в ясные Серёжины глаза цвета зимнего неба и требовательно поворачивая норовящего отвернуться в смущении лицо Разумовского, обхватив его обеими руками. — Я люблю тебя.       И припадает к бархатным Серёжиным губам, не дожидаясь ответа — он и так его знает, — обводит языком контур нижней губы, выбивая из растворившегося в ласке Разумовского тихий стон, тут же задушенный в новом поцелуе. Олег форменно издевался над расслабившимся парнем: чуть оттягивал зубами нижнюю губу, прикусывая и тут же лаская, нежно сминая податливые Серёжины уста, забирая всего Разумовского себе и тут же отдаваясь ему без остатка.       Олег отстраняется также быстро, как и начал этот поцелуй, упорно игнорируя недовольные Серёжины пощипывания на плечах. Удивительно даже, что он не перешёл в страстное пожирание друг друга в поисках интимной близости, так и сохранив своё звание бережного, заботливого поцелуя. Наверное, потому, что они давно привыкли друг к другу, наслаждаясь не только телесной близостью — всё же они знают тела друг друга слишком хорошо, чтобы чему-то удивляться, и в этом ни для Серёжи, ни для Олега не было ничего странного.       После прогулки под холодным дождём и жаркого душа «выросшие» организмы изрядно проголодались, так что Волков стоял над плитой раздетый по пояс, усердно жаря блинчики и напевая себе под нос одну из песен Земфиры, услышанную однажды по радио и навсегда запавшую в душу.       — Хочешь, Солнце вместо лампы… — отбивая по рукоятке сковороды ритм, хрипло шептал Волков, наливая тесто на шипящую сковороду. — …хочешь, за окошком Альпы…       Сзади раздался тихий смешок Серёжи:       — Только соседей не убивай, а то не с кем будет поболтать.       Олег широко улыбнулся, чувствуя, как Разумовский уткнулся лбом в его лопатки и обвился руками вокруг талии, прижимаясь ближе.       — Как скажешь, — согласно кивнул Волков и накрыл свободной рукой Серёжины ладони. — А меня тебе мало?       — С тобой мне даже молчать комфортно, не то что говорить, — тихо рассмеялся парень, касаясь губами родинки на плече Олега. — А если ты ещё и мои гениальные идеи критиковать не будешь — то вообще цены тебе не будет.       Смеётся, улыбается довольно Серёжа, стоит только Олегу повернуться к нему лицом, чтобы укусить дразняще за такое «оценивание», но так и замирает, решив, что он отомстит позже и более интересным способом. А пока с хитрой улыбкой осматривает подаренный Разумовскому на совершеннолетие шёлковый халат и поражается, как идёт ему эта лёгкость, граничащая с вопиющей откровенностью. Хотя, чего тут волноваться, таким Серёжу видел и будет видеть только Олег Волков.