Звёзды в лужах

      Конец мая. Весенняя прохлада сменяется летним теплом, насколько это возможно в северной столице. За окном шумно, ездят машины и громко смеются ученики, бегущие поскорее домой из унылых серых стен школы. В воздухе нестерпимо пахнет цветущей сиренью, липой и какой-то необъяснимой майской свежестью вперемешку со свободой. Лёгкий тёплый ветер чуть слышно колышет тюль на окнах, шуршит молодыми листьями на деревьях и щекочет лицо своими нежными касаниями. Чувствуется скорое приближение долгожданного лета — оно настанет уже в следующую пятницу, и ощущение скорейшего освобождения от бо́льшей части забот с апреля месяца так и теплилось в груди смесью счастья и лёгкой тревоги. Солнечные лучи заполняют пустой класс мягким, тёплым светом, льются золотыми реками по партам и стенам, скользят по полу и почти касаются белых Серёжиных кроссовок, будто разлившееся сияющее море. Тут тихо. Нет никого, кроме него и его презрительно оскалившегося отражения в зеркале.       Серёжа дышит тяжело, чуть сопит, громко выпуская воздух сквозь сжатые зубы, и скрупулёзно рассматривает своё лицо в мутной глади зеркала. Хмурится, скалится, но смотреть продолжает, с каждой секундой наполняясь всё более настойчивым желанием метнуть что-то в этот предмет декора, чтобы миллионы мелких осколков разлетелись по полу, и их уже невозможно было бы собрать воедино. Хочет, но не бьёт — ему семь лет несчастий ни к чему.       Зачем вообще природа создала эти веснушки? Мало того, что они бесполезные, так ещё и смотрятся по-уродски, так что каждый считает своим долгом сказать что-то про это. Зимой их ещё не особо видно, но весной и летом Серёже жизни нормальной от них нет: рыжие точки, как осевший пепел, тысячами мелких пятен рассыпаются по носу, щекам, скулам, перетекают на шею и плечи, опускаются вдоль позвоночника, покрывают бо́льшую часть тела практически всё время… Ладно, на спине или бёдрах их ещё никто не увидит, а вот с лицом всегда проблемы. Даже сегодня, несмотря на то, что парень полутра старательно гримировал своё лицо, покрывая его слоями каких-то кремов, одолженных у соседок по корпусу, нашёлся-таки человек, заметивший пресловутые «конопушки» и указавший на них самым, скажем так, нелестным образом. Сказал, может, и в шутку, а Серёжа всё стоит и смотрит с омерзением на себя, и кусает губы до крови, теребя руками ткань школьной рубашки и думая, как ещё избавиться от этой пакости.       Со спины слышится тихий скрип двери, и Разумовский, по привычке, отскакивает от зеркала, нервно поправляет одежду, и встаёт у доски, скрестив руки на груди. Всё же строгость некоторых воспитателей сделала своё дело, возможно, навсегда повысив градус тревожности у и без того тревожного Серёжи.       — Спокойно, — в дверном проёме образовывается лохматая голова Олега, и он делает медленный шаг внутрь, подняв при этом руки вверх. — Всё ещё боишься, что тебя поймают за чем-то постыдным?       Волков смеётся тихо и чуть хрипло — как выяснилось, аллергия на цветущий тополь не щадит даже его, — прикрывая за собой дверь, но тут же замолкает и как-то сконфуженно бубнит «прости», стоит только увидеть, как стремительно веснушчатое лицо его приятеля заливается краской — знает, что это для Серёжи тема не очень приятная и стыдная, вот и замолкает. А Серёжа всё стоит у доски, натянуто улыбаясь и не зная куда себя деть от неловкости происходящего. Вроде просто уйти сейчас обязательства дежурного не позволяют, но стоять на месте и неловко молчать, переплетая пальцы тоже не хотелось, но, судя по всему, придётся.       — Он опять сказал это? — отойдя к партам, интересуется Олег, серьёзно уставившись на Разумовского. Несмотря на вопросительный тон Волков скорее утверждал произнесённое, чем искренне интересовался, что, впрочем, было ему свойственно.       — С чего ты взял? — спрашивает Серёжа слишком наигранно и рефлекторно проводит по щекам, будто утирая слёзы.       Олег усмехнулся, кивая головой в сторону зеркала и буквально всем своим видом говоря: «сам посмотри».       — У тебя глаза красные и губы искусаны, — недовольно цокнул языком Волков, заставляя парня даже поникнуть головой. — Я знаю тебя слишком хорошо, чтобы не заметить, как ты шифруешься и что-то скрываешь.       Олег снова смеётся, бархатно, как будто мурчит, а Серёжа вспыхивает, словно спичка, и шепчет язвительно, сжимая от досады руки в кулаки:       — Если бы знал, не спрашивал бы.       Говорит и мгновенно замолкает, отвернувшись к доске и делая вид, что он очень занят, сосредоточенно смахивая пылинки и крошки мела с полки. Его злит вся эта ситуация, давно злит. Злит Олег, злят его приятели, злят одноклассники и учителя, злит собственное отражение в пыльном зеркале, злит беспомощность и слабость, оказавшиеся на виду, злит солнце за окном и злят стучащие в окна ветви деревьев. И ведь, к сожалению, не деться никуда от этой злости, огромным шипастым комом засевшей где-то в груди, и терроризирующей Разумовского всё это время. И ничего с эти не поделать. Ну, если только не сорваться на ком-то, выплёскивая весь накопившийся яд. Срываться на Олеге Серёже не хотелось — слишком много Волков для него сделал, чтобы вот так ни с того, ни с сего, за попытку помочь наброситься на него.       «Но, клянусь Богом, — думает Разумовский и улыбается недобро, — ещё одно слово, и…»       — А если бы не знал, то в числе первых бы на тебя доносил, что ли? — голос Волкова сквозит иронией и он, очевидно, улыбается. — Глупости ты говоришь, Серёж. Я о тебе много знаю, может даже больше, чем ты сам о себе рассказать можешь.       Это становится последней каплей, спусковым крючком, на который Олег по неосторожности нажимает. Тряпка, до этого сжимаемая в руках Разумовского, летит точно в голову Олега и несмотря на то, что парень ловко от неё уворачивается, он всё равно чуть не получает по макушке от отказавшегося рядом Серёжи, благо, «волчье чутьё» всегда работает безотказно.       — Перестань говорить, что знаешь меня, — с силой вцепившись руками за лацканы пиджака Олега, громко шепчет Разумовский и с силой тянет его на себя, — перестань делать вид, будто ты всё держишь под контролем, хватит оберегать меня, как нянечка! — злобно цедит Серёжа и смотрит холодно прямо Олегу в глаза. — Можешь говорить всё что угодно, можешь рассказать всё, что знаешь обо мне, но всё это будет выдумкой, потому что ты знаешь только то, что тебе позволено знать!       Серёжа заканчивает, отпускает Олега и отступает назад, ещё не совсем понимая что только что произошло. Однако осознание в его светлой голове происходит быстрее, чем хотелось бы: ясные голубые глаза устремляются на застывшего в смятение Волкова, лихорадочно скачут из угла в угол в такт участившемуся сердцебиению, и всё равно в итоге возвращаются к безмятежной фигуре Олега.       Вот, сейчас ему станет стыдно за то, что он наговорил, и счётчик Гейгера в голове начнёт зашкаливать от стыда и огорчения. Другое устройство в черепной коробке уже начинает отсчёт: которая это по счёту неловкая ситуация, созданная Разумовским из-за глупой, но ранящей фразы? Цифры в голове меняются с неистовой скоростью, всё щёлкая и щёлкая новыми падающими на табло карточками, или это так громко тикают часы?.. Серёжа молчит, не сводя расстроенного и виноватого взгляда в миг посеревших от грусти глаз с Олега. А тот смотрит внимательно, неотрывно, и всё равно как-то по-доброму, прямо в глаза, отчего хочется ещё больше провалиться под землю и появиться только на другой стороне земного шара, на каком-нибудь богом забытом острове в Индийском океане.       — Прости, — не сдерживается и отводит взгляд Серёжа. — Оно само как-то вырвалось… Я не хотел…       Кого он обманывает? Хотел, но только о последствиях не думал. Всегда так. Серёжа тихо шмыгает носом, бегая взглядом из стороны в сторону, боясь снова столкнуться с взглядом Волкова, причём сам не знает почему. Умом то Серёжа понимает, что ничего ему Олег не сделает, что он, может, максимум объявит ему бойкот и не будет разговаривать, но изголодавшийся червь сомнений заставлял выдумывать самые ужасные последствия, вплоть до того, что они с Волковым после этого станут злейшими врагами, и он, в самом деле, расскажет всё-всё, что знает о Разумовском. А знает он, без преувеличений, многое. Может даже, действительно, больше чем Серёжа может себе вообразить.       — Я… — после затянувшегося молчания хрипло начинает Олег, но его тут же перебивают.       — Только не говори, что и так знал это, — немного раздражённо шипит Серёжа. — Просто, правда, накипело. Ты можешь говорить что угодно, но твои слова они на фоне большинства не имеют значения… — он мгновенно прикусывает кончик языка, хмурится и тут же качает головой из стороны в сторону, стараясь подобрать более подходящие слова. — Вернее, ты говоришь одно, но многие говорят обратное и… — парень тяжело выдыхает, будничным жестом прикрыв ладонью лицо. — Ну, ты понял. Просто я, как баран, прислушиваюсь к мнению большинства, а не к здравому смыслу. Вот и думаю теперь, сколько изъянов мне придётся удалить в будущем, чтобы стать успешным новатором…       Серёжа смеётся тихо-тихо, хотя ему вовсе не смешно и на самом деле хочется плакать от собственной глупости. Глупо, как же глупо верить едким словам, которые, благодаря стараниям всё того же Волкова теперь летят в адрес Серёжи значительно реже и чаще всего даже не долетают. Верить плохому о себе всегда проще, чем комплиментам, особенно, когда только один единственный человек из твоего окружения (которое и состоит-то из этого самого одного единственного человека) говорит что-то не в шутку. Да и то, не шутка ли это была тогда от Волкова? Он человек закрытый, прохладный в общении с подавляющим большинством и чёрт его знает, что творится в его голове. Из него же обычно слова клещами не вытянуть, может, он только для виду с Серёжей так откровенен?..       Со стороны парты, на которой сидит Олег, слышится шорох, но Разумовский по-прежнему не поднимает печальный взгляд, с мнимым интересом рассматривая носки своих кроссовок.       — Если ты уходишь, то подожди меня около раздевалки, пожалуйста, — сдавленно прошептал Серёжа и, наверное, в тысячный раз за прошедшие минут двадцать закусил многострадальную губу. — Я подойду через несколько минут. Вместе поедем, чтобы от директора потом не попало.       Раздавшаяся в ответ тишина была, в какой-то степени, понятной, но совесть всё равно больно кольнула под рёбрами. Вот нужно же было пойти на поводу у чувств и такой бред сморозить! Нет, отчасти, конечно, была в этом Серёжином монологе доля правды — его действительно напрягала болезненная преданность, с которой к нему относился Олег. Напрягала и радовала одновременно, как бы глупо это ни звучало. Приятно осознавать себя нужным, приятно чувствовать заботу о себе, но иногда эта забота достигала точки кипения — чего-чего, а рукоприкладства Серёжа в любом виде не терпел и не оправдывал, особенно, если мордобой устраивался Волковым «по причине защиты чести и достоинства», причём зачастую Серёжиных «чести и достоинства». Вроде, не в каменном веке живём и не в средневековье, а юношеский максимализм Олега принял именно такой варварский характер (на деле же всему виной те самые книги про рыцарей и мушкетёров, которыми Волков в детстве зачитывался до умопомрачения и из которых выстроил образы идеальных людей идеального мира).       Но почему-то именно сейчас эти бессмысленные драки, останавливаемые одним лишь взмахом тонкой Серёжиной руки, имели для него определённое значение. Это пугало. Разумовский и сам понять не мог всего того, что чувствовал всё то время, что они вместе, то есть с того самого момента, когда Олег оказался в стенах детского дома. Привязанность? Преданность? Крепкую дружбу? Возможно, а возможно и что-то большее.       Замалчивать о проблемах тоже было бы не лучшим решением. Как говорится, никогда этого не было и вот опять. Сколько бы Серёжа не пытался, в голову всё никак не лезли воспоминания о том, чтобы Олег не решал чего-то излишне радикальными методами или не спрашивал о корне проблемы напрямую — поразительная твердолобость, открытость и стремление идти напролом делали его никудышным дипломатом, который, впрочем, способен выслушать чужую проблему и даже предложить своё решение, если его захотят слушать. А слушали его редко, и оттого получали по голове часто. И, учитывая, насколько часто раньше в сторону робкого Разумовского происходили нападки, кареглазый парень, добрейший и преданнейший Серёжин друг требовал, чтобы тот не шёл на открытый конфликт, а пытался создать среду для конструктивного диалога. Если бы Разумовский прислушался к его совету хотя бы сегодня, то их и без того натянутые в последние дни отношения с Олегом не лопнули бы, как воздушный шарик.       Серёжа отчётливо слышит удаляющиеся к двери шаги Олега, невольно радуясь и одновременно огорчаясь возможности остаться в одиночестве. Он даже успевает выдохнуть с облегчением, но вместо скрипа ржавых петель слышит тихий щелчок замка на двери.       Серёжа в миг поднимает ничего не понимающий взгляд на Олега, отрываясь, наконец, от бессмысленного созерцания своих ног. Он вообще не любит не понимать что-то, а сейчас именно тот случай, когда мало того, что ничего не понятно, так ещё и не ясно что делать. Шаг за шагом Разумовский опасливо пятится назад, неотрывно наблюдая за кофейно-тёмными глазами Волкова, медленно и плавно двигавшегося на парня.       — Олеж, ты чего? — голос неожиданно даже для самого Серёжи дрогнул, когда его лопатки коснулись школьной доски, и он нервно сглотнул поступивший к горлу ком.       Волков не отвечает, но останавливается, и хмурые черты его лица вдруг смягчаются, а взгляд снова наполняется искренним сожалением.       — Прости, — виновато улыбнулся Олег, неосознанно касаясь ладонью затылка. — Просто, нужно с тобой поговорить.       Разумовский нервно хихикает, напряжённо косясь на закрытую дверь и в полной мере ощущая себя настолько же беспомощным, как приколотая к пробковой доске бабочка в кабинете биологии.       — Ты же знаешь, что, чтобы поговорить с другом, тебе совсем не обязательно закрывать дверь? — язвит, значит, страх, вызванный непонятно чем, стремительно отступает, уступая освободившееся место новой взрывной смеси.       — Ты же знаешь, что, чтобы рассказать мне о своих проблемах, тебе совсем не обязательно срывать свою злость до кучи? — парирует Волков и довольно улыбается, видя, как Серёжа чуть ли не задыхается от негодования.       «Нет, ну вы только поглядите на него!» — вертится в голове у ставшего одного цвета с томатом Разумовского единственная внятная мысль, и он демонстративно встаёт в позу Наполеона.       Странно всё это, очень странно. Он не раз видел своего друга злым или раздражённым, когда тот разбирался с Серёжиными обидчиками, и то выражение лица, та интонация, с которыми Олег обращался к нему сейчас, разительно отличались от его раздражённого поведения. Значит сейчас от Волкова можно ожидать вообще всего чего угодно, учитывая, что всё это время Олег плавно и, что удивительно, по-кошачьи мягко, двигался на замершего Разумовского, сокращая расстояние между ними. В какой-то момент, который, забывшись, Серёжа упустил, они с Олегом стояли так близко, что он мог ощущать горячее, трепетное дыхание своего друга на щеке, так что сейчас Серёжа явственно чувствовал насколько они близко.       — Тебе не кажется, что мы слишком близко даже для самого важного разговора, — раздражённо пробубнил Разумовский и попытался ненавязчиво отойти от Волкова. — Сам же всё время ратуешь за личное пространство, а тут вдруг собственные негласные правила нарушаешь!       На нелепую попытку Серёжи отойти в сторону Олег реагирует решительно, перегораживая пути к отступлению вытянутой к стене рукой. Разумовский весь сжимается, втягивает голову в плечи и смотрит на Олега жалобно-испуганно, точно загнанный в угол зверёк.       — Кажется, — согласно кивает Волков, но продолжает стоять на месте, — но тут разговор нужен более близкий, — и шепчет тихо-тихо, одними губами, понизив голос до той таинственной интонации, от которой кровь в жилах замирает, и сердце в пятки уходит. — Рассказывай, давай, что с тобой на этот раз приключилось?       Огромные, как пять копеек, глаза Разумовского становятся ещё шире от недоумения, рыжие брови округляются, ползут на лоб, а тонкие губы открываются в немом восклицании.       — Ты ради этого этот цирк устроил? — недовольно поморщился Серёжа, поднимаясь на цыпочках до уровня тёмной Олеговой головы и давая ему несильный щелбан.       — Ауч! — болезненно шикнул парень. — Представь себе, — хмурится Олег, отступает на шаг назад. — Я помочь хочу, а ты…       Волков небрежно отмахивается и беззвучно отворачивается, и этот жест больно задевает успокоившегося было Серёжу. Всё в голове вдруг опять смешалось в кучу, перемололось, рассыпалось и снова стало единым целым. Сердце болезненно заныло, в носу защипало, и в уголках глаз вдруг накопились горячие бусины слёз. Противоречивые чувства забурлили, заклокотали, забились в самую душу, и Серёжа снова безнадёжно потупил взгляд, позволяя рассыпавшимся по плечам огненным волосам скрыть его лицо, как за непреодолимой стеной. Руки сами собой сжимаются в кулаки до побеления костяшек, впиваясь ногтями в нежную кожу на ладонях до полукруглых следов, но голос всё никак не прорежется, заглушаемый гордостью. Разумовский весь дрожит от напряжения, колени подкашиваются и он едва ли не падает, но по-прежнему молчит, не в силах и слова выдавить. Стыдно и противно признаться в своих слабостях, стыдно жаловаться, особенно стыдно жаловаться перед Олегом, который никогда-никогда никому не давал себя видеть таким, каким он постоянно видит Серёжу: расстроенным, огорчённым, на пике чувств. Стыдно, но почему-то хочется открыться, безвозмездно вверить в крепкие руки Волкова свои сердце и душу, без остатка отдаться ему в доверие.       — Это просто невыносимо, — сипло шепчет Серёжа, всё не поднимая глаз. — Вроде, такие мелочные проблемы, а меня всё равно задевает…       Стоит только Олегу обернуться, как его будто под дых ударили — до того разбитым выглядел Серёжа: ярко-синие глаза покраснели, засияли влагой от накопившихся слёз, по зардевшим щекам, покрытыми особенно заметными веснушками, стекают алмазные капли, алые губы упрямо сжаты в тонкую линию, сдерживающую рвущиеся наружу всхлипы, как последний не павший бастион, волосы, подсвеченные солнцем, разметались рубиновыми волнами по плечам, и весь он как на иголках. Дрожит от злости и досады, как осиновый лист, и смотрит на Волкова с надеждой и с требованием быть рядом здесь и сейчас.       Два шага, и Разумовский оказывается окутан родным теплом Волковских рук, утыкается холодным носом в его грудь, прижимается плотнее, и у Олега у самого сердце сжимается от боли — до такой степени беззащитным и предельно открытым кажется сейчас Разумовский. Он несмело кладёт руку на подрагивающую от безмолвных рыданий спину и нежно поглаживает, поднимаясь кончиками пальцев по позвоночнику, ласково оглаживая гладкие волосы, покачиваясь из стороны в сторону и ловя среди приглушённых всхлипов обрывки слов:       — …и я не понимаю, почему так, почему вдруг люди ополчились против чужой внешности?.. это же глупость несусветная — осуждать и быть осуждённым за цвет волос или глаз, глупо обижаться на это и верить тоже глупо, а я верю…       Олег слушает внимательно, ловит каждое слово, оставленное Серёжей, не прекращая легонько раскачиваться на месте и гладить успокоительно, будто бы стараясь каждым своим жестом передать свою уверенность, свою заботу. И ведь у него получается.       Проходит, по ощущениям, целая вечность, прежде чем напряжённая спина Серёжи вдруг не расслабилась, переставая рвано подрагивать от бесконтрольных всхлипываний, и его огненно-рыжая голова не повернулась удобнее, скользя мокрой от слёз щекой по плотной материи пиджака. Он молчит, периодически громко шмыгая носом и плотнее хватаясь пальцами за плечи Олега, точно ленивец, чтобы не свалиться вниз.       — Я же говорил, глупости всё это, — неторопливо тянет Разумовский, медленно отстраняясь. — Со всеми же такое происходит, что их за родинки или пресловутые веснушки задирают? — шепчет, подняв голову на Волкова, и тут же отвечает на свой вопрос. — Со всеми, так что нет тут ничего особенного. Нужно просто дорасти до совершеннолетия и потом меняться, в угоду себе и требовательному обществу, ничего особенного…       Он делает аккуратный шаг в сторону от потерявшегося в мыслях Олега, отворачивается к доске и обнимает себя за плечи, точно пытается согреться. Вот тебе и последствия внезапного стремления довериться: опустошение, страшное ощущение полной потери чувств и тотального безразличия. Казалось, что после такого должно становиться легче, но, почему-то, в этот раз не стало. Разворачивается тихо, на пятках, к Волкову и, натянув на лицо добрейшую улыбку, скомкано извиняется:       — Прости, что тебе пришлось слушать это нытьё, — бормочет и сконфуженно отводит взгляд. — Наверное, стоило бы это выносить внутри до поры до времени, а потом уже что-то менять.       — Зачем менять что-то в себе, если нужно принять это самое что-то, — как-то слишком резко выпалил Олег, вынуждая Разумовского взглянуть на него недоумённо. — Тебе не зачем меняться под других, это ведь, как минимум странно!       — Зато просто, — безразлично пожал плечами Серёжа, — гораздо проще смириться и не смотреть в зеркала или другие отражающие поверхности, чем в действительности полюбить себя и свои изъяны.       Чёрные брови Волкова сблизились у переносицы, а в карих глазах засверкал таинственный огонёк. Он бросил короткий взгляд на учительский стол, сделав один небольшой шаг к нему, схватил первую попавшуюся под руку красную ручку, и приблизился к растерявшемуся Серёже, продолжавшему нервно перебирать пальцы. Подошёл ещё ближе, уже во второй раз за сегодня оттесняя хрупкую фигуру парня к школьной доске и на ходу зубами открывая колпачок ручки и отбрасывая его в сторону. Его всего било изнутри обострившимся чувством несправедливости: как он — Сергей Разумовский, живое совершенство — может говорить, что ему проще измениться по чьему-то желанию, чем расцвести, осознав свою красоту и уникальность. Настала очередь Волкова злиться на всех вокруг: на того, кто внушил доверчивому и трепетному Серёже подобные мысли; на самого Разумовского, который, вопреки словам Олега, верил этой грязи; на самого себя, в конце концов. И эта злость внутри разжигала праведный огонь, способный разрушить всё вокруг или наоборот — осветить окружающий мрак и согреть своим теплом.       — Олег, что ты?.. — всё ещё не совсем понимая мотивы Олега, встревоженно спрашивает Разумовский, не успевая даже закончить свою фразу.       Волков оказывается ещё ближе в мгновение ока и плотнее прижимает Серёжу к стене, принимаясь в следующую же секунду сосредоточенно расстёгивать пуговицы на его рубашке. Сказать, что Разумовский был в шоке = ничего не сказать, до того неожиданно было случившееся. Он дёрнулся пару раз, попытался отпихнуть Волкова от себя, со всей силы уперевшись руками в его грудь. Бесполезно. Олег, как скала, которую не сдвинуть с места. Но, почему-то, от всей величавой фигуры Волкова в эти мгновения, пока он боролся со скользкими пуговицами школьной рубашки, не исходило опасности, скорее наоборот — теплота и жар исходили от его ладоней и пальцев, от томного взгляда янтарных в свете солнца глаз, опущенного вниз, даже от его застывшей безучастной улыбки на лице.       — Я всего лишь парирую твой ответ, — говорит тихо, сладко, ласково, будто родитель, обещающий ребёнку, что никаких подкроватных монстров не существует, и перехватывает Серёжины руки, нежно припадая к ним губами.       Серёжу всего аж парализовало от неожиданности — ничего ни сделать, ни сказать он не может, только глупо хлопать синими глазами и смотреть, как трепетно Олег оглаживает его ладони, горячо целует каждый палец, каждую фалангу, будто специально заготовив по одному уникальному поцелую для всех десяти пальцев, неотрывно при этом смотря исподлобья на Серёжу. От этого взгляда кружилась голова, и затуманивался рассудок, уносясь далеко-далеко, так что Разумовский не мог уже нормально соображать. И это всего лишь один взгляд!       — Ты красивый, очень, — жарко шепчет Олег, обхватив румяное лицо парня руками и нежно оглаживая подушечками больших пальцев его щёки, утирая ещё влажные дорожки слёз. — Я, когда на тебя смотрю, у меня внутри всё будто переворачивается, и я задыхаюсь…       Он снова хватает Серёжу за руки и прикладывает его ладони к своей груди. Тук-тук-тук-тук… Разумовский чувствует, как гулко и часто бьётся сердце под его пальцами, выбивает оглушительный бешеный ритм, и смотрит на Волкова недоверчиво, вглядывается в подсвеченное солнечным светом лицо в поисках лжи, но не находит, сколько ни старается.       — У тебя очень красивые глаза, — громким шёпотом разрывает тишину Олег и улыбается восхищённо, разглядывая распахнутые голубые омуты Разумовского. — Васильковые такие, с поволокой. Твои волосы — яркие, медно-рыжие с алым отливом, — как костёр в морозную январскую ночь, как маяк, рассекающий ночную мглу…       У Серёжи ноги стали точно ватными, колени подкосились, и он бы точно упал, если бы не был плотно зажат между Олеговой грудью и стеной (возможно, тут ещё сыграло важную роль и то обстоятельство, что колено Олега, упиравшееся в стену, находилось аккурат между Серёжиных ног), и сам он весь расслабился, наблюдал, затаив дыхание, как Олег трепетно, дрожащими пальцами расстёгивает пуговицы на его рубашке, тихо ругаясь себе под нос, когда не мог справиться с очередной застёжкой.       — Мне нравится на тебя смотреть украдкой, когда ты делаешь что-то повседневное, незначительное, — вновь отрывается от чужой рубашки Волков, проводя кончиками пальцев по оголённой коже на груди, вызывая у Серёжи целый табун крупных мурашек, — когда ты расчёсываешь волосы, когда бежишь по пешеходному переходу, пока светофор мигает зелёным, когда кутаешься в одеяло по утрам, не желая вставать, и когда смотришь по ночам на звёздное небо. Звёзды в твоих глазах сияют ещё ярче, чем на небосводе. Я люблю наблюдать за этим…       Разумовский молчит и дышит часто-часто, наблюдая сверху вниз, как Олег опускается ниже, щекоча кожу на груди своим жарким дыханием, едва касаясь её своими губами. Серёжу ведёт от ощущений, бросает в дрожь от трепетных случайных касаний и пробивает будто бы разрядом тока, когда холодное остриё шариковой ручки касается его контрастно горячей кожи.       — А твои веснушки… — взволнованно шепчет Волков, проводя на бледной коже прямую линию. — Твои веснушки — это отдельное произведение искусства. Хоть я и не такой знаток мировых шедевров как ты, но уверен, что скоро ты из шедевра детского дома №12 станешь всеобщим достоянием.       Серёжа смотрит заворожённо, как слегка дрожащая алая линия соединяет точки-веснушки в отрезки, хаотичные, направленные в разные стороны, но почему-то в последний момент обретающие чёткие очертания и складывающиеся в строгую и логичную картину, обретающую смысл. Смотрит, затаив дыхание, будто бы боясь спугнуть этот волшебный момент, или боясь сбить Олега с верного направления. Смотрит…       — Ты кажешься невероятно чистым, нетронутым, как прозрачное стекло, — продолжая заполнять пустые участки кожи линиями, певуче тянет Волков. — Но ты не простое прозрачное стекло, нет. Ты — космическая туманность, неизведанное явление, далёкое и одновременно с этим такое неимоверно близкое — только руку протяни, и ты уже в другой, идеальной Вселенной.       На бледной коже точка за точкой, линия за линией расцветают новые и новые созвездия, и Серёжа сам видит это. Видит, как из рыжих пятен на груди вырисовывается млечный путь, как рядом появляются созвездия Большой и Малой медведицы, как одно за другим скопления веснушек становятся новыми Галактиками — как появляется «маленькое небо» Галактика Андромеды, звёздная система Альфа-Центавра и всё новые и новые созвездия и сосредоточия звёзд. Усыпанная веснушками грудь становится подробной картой звёздного неба, которую не видит никто, кроме Волкова, ставшего в это мгновение звездочётом и исследователем, переносящим все-все свои познания в астрономии на живой холст.       Серёжа в нежных руках Олега плавится, как сахар в жару, абсолютно не понимая, почему это так приятно — ощущать чужие щекотные касания на своей коже, и почему хочется, чтобы это не заканчивалось. Он дышит рвано, жадными глотками вдыхая воздух через рот и дрожаще выдыхая, закрыв глаза и подставляясь под новые касания, слушая вполуха восторженный шёпот Волкова и его свистящее дыхание.       Холодные пальцы Разумовского наощупь находят лохматую голову Олега и тянут ближе на себя, зарываясь в тёмные волосы, сжимая их у корней, вызывая у второго довольную улыбку. Волков повинуется, неспешно поднимается выше, дразняще проводя носом по шее и скуле, целуя в уголок губ, растянутых в довольной улыбке, и от этой счастливой улыбки бабочки внутри воспаряют с новой силой, царапая нутро своими лёгкими крыльями. Руки сами ложатся Серёже на шею, надавливают на загривок, скользят выше, заплетаются в волосы и чуть оттягивают назад расслабленную голову. Горячие губы воздушно касаются поцелуями веснушек на лице, расцеловывают всё-всё, где видны «звёздные крошки»: касаются виска, десятками поцелуев покрывают нос и щёки, опускаясь влажной дорожкой ниже, к шее. Пальцы, пару мгновений назад сжимавшие рыжие пряди, разжимаются, скользят вниз по спине, пересчитывают едва проступающие рёбра и тут же проникают под рубашку, поднимаются выше по нежной коже до самых лопаток, вызывая в теле приятную дрожь. И Серёжа облизывает, кусает пересохшие губы, сильнее сжимая между тонких пальцев короткие тёмные волосы, улыбается блаженно, ощущая на коже горячее дыхание.       Стоит Олегу коснуться поцелуем чувствительной Серёжиной груди, как тот стонет громко, протяжно и так сладко, что у Волкова у самого крышу сносит, и он поднимает любопытный взгляд на Серёжу, тут же замирая в восхищении, до чего прекрасно он выглядел именно сейчас, зажимая рот обеими руками, наблюдая испуганно за реакцией Олега, и будто прося взглядом не останавливаться и продолжать.       — Не знал, что ты так умеешь, — ехидно улыбается Волков, наблюдая, как Серёжа закрывает от стыда ладонями лицо, хотя у него у самого от услышанного щеки залились красным.       — Позже об этом поговорим, — шепчет сердито сверху и, убрав руки от лица, добавляет ещё тише, — можешь… сделать так ещё раз?..       Разве может Олег отказать, когда его так просят? Конечно, нет. Впрочем, он и сам был не против повторить это, чтобы снова услышать хрипловатый Серёжин голос, почувствовать у себя на плечах его вечно холодные руки, а под губами шелковистую кожу, покрытую созвездиями веснушек. Он снова припадает обжигающими поцелуями к ключицам, предплечьям, скользя горячим языком по яремной ямке, выбивая из Серёжиных уст сдавленные стоны, ласкающие слух не хуже пения птиц за окном, если не лучше. Разумовский ведь и сам как жар-птица: сияет золотом в солнечных лучах, хватается коготками за плечи и чуть царапает спину, не в силах больше сдерживаться, очаровывает дивным голосом, и всё это взаправду, превращая жизнь в сказку или сказку в жизнь. Это было настоящим наслаждением для Олега чувствовать, как Серёжа извивается под его губами, подставляется под новые поцелуи и шепчет просяще: «Ещё, ещё, ещё…».       В дверь методично постучали несколько раз, и Волков, с нескрываемым разочарованием отстранился, не успевая в последний раз почувствовать трепетную дрожь, проходящую по Серёжиному телу от его касаний. Стук повторился и на этот раз громче.       — Подождите, пожалуйста, пару минут, — загородив собой на всякий случай суетящегося Разумовского, крикнул Олег. — Сейчас, дежурство закончим и отдадим вам ключ!       Со стороны двери послышалась недовольная возня и звук опустившегося на пол железного ведра.       — Ключ отдайте охране, — раздался скрипящий голос уборщицы из-за двери, а после — её неторопливые шаги дальше по коридору.       Облегчённый выдох сам вырвался из груди Волкова, и он обернулся к Серёже, до сих пор боровшемуся с первой пуговицей — от напряжения и неожиданного страха руки совсем перестали его слушаться, и он всё никак не мог попасть пластиковым кругляшком в отверстие. У Олега на губах расцвела нежная ухмылка:       — Тебе помочь? «Он ещё и издевается, — недовольно думает Серёжа. — Вот сам заварил кашу, сам пускай и разрешает всё».       — Да, пожалуйста, — согласно кивает Разумовский, решив не озвучивать своих мыслей и улыбается довольно и хитро, когда Волков подходит ближе и застёгивает пуговицы одну за другой, закрывая звёздное небо. Теперь никто не увидит этого чуда чудесного, особенно жаль, что этого не увидит преподаватель астрономии, влепившая Волкову тройку в четверти просто так.       — Обещаешь, что больше не будешь скрывать от меня свои проблемы? — серьёзно спрашивает Олег, закончив с пуговицами и внимательно уставившись в Серёжины глаза.       — Даже не знаю, — лукаво тянет Серёжа и отходит в сторону, чтобы забрать рюкзак, — сегодняшний наш «разговор по душам мне понравился», хотелось бы его повторить.       Разумовский смеётся, в этот раз искренне и нежно-нежно, заставляя улыбнуться даже успевшего снова натянуть на себя недовольную мину Олега.       — Если будешь вовремя обо всём говорить, то и не такие «разговоры» устраивать будем.       Серёжа улыбается довольно, неотрывно наблюдая за тем, как Олег спешно открывает дверь ключом и быстренько выбегает наружу — было бы неплохо им выйти в разное время, а то мало ли что. Наблюдая за удаляющимся всё дальше и дальше по коридору Разумовским, Олег поражался тому, как легко этому рыжему чертёнку удаётся подначивать его, подталкивать на самые разные авантюры и давать самые странные обещания. Наверное, Волкову, никогда не понять этой тайны, ведь Серёжа — необъяснимое, неизведанное и неподдающееся исследованием явление, которое никому и никогда не познать в полной мере, если только не прожить целую жизнь вместе, что, к слову, звучит для Олега более чем идеально.