Звёзды в лужах

      Тяжела и неказиста жизнь простого программиста. Кажется, так в народе говорят о, по истине, ужасной участи этих людей, и не врут. Олег, не на своей, а на Серёжиной шкуре убедился в правдивости и точности этого выражения уже в тот самый день, когда юный Разумовский впервые подошёл к неработающему компьютеру и сделал так, что чёрный экран засветился благодатным огнём. Тогда никого из детей особо не волновало, что Серёжа просто, сам того не зная, нашёл заветную кнопку «ВКЛ» на системном блоке — для каждого присутствовавшего тогда детдомовца это было, если не чудо, то признак исключительной гениальности, присущий только сумасшедшим злодеям-гениям. А Серёжа под критерий «сумасшедшего гения» по тогдашним понятиям подходил идеально: необычная причёска, странная одежда, нелюбовь со стороны преподавателей, отчуждённость в общении с ровесниками — всё это было в Серёже выкручено на максимум, так что после «магического» включения экрана к нему потянулись люди, а вместе с ними и увлечённость компьютерами.       До Волкова эта увлечённость не дошла, но Разумовского в какой-то момент захватила полностью. Школьные компьютерные клубы и кружки, олимпиады, соревнования, даже начальные самостоятельные проекты — Серёжа погрузился в эту среду, и его там тепло приняли. Настолько тепло, что он даже в какой-то момент решил связать с этим свою жизнь. «Уверен, в будущем нашей стране понадобятся такие специалисты, Волче, а значит, штат нужно собирать уже сейчас». И ведь не поспоришь — информационные технологии, наверное, одна из немногих отраслей в нашей стране, которая не просто не загнулась, но даже умудряется развиваться. Так что да, такие специалисты как Сергей Разумовский ей будут нужны.       Ключевое слово тут «будут», потому что сейчас, несмотря на рвение и усилия, Серёже вырваться в технологические гении не удавалось, причём в первую очередь из-за отсутствия техники, на которой можно было бы работать. В школе или в детском доме ему позволяли иногда посидеть подольше за одним из немногих работающих компьютеров, хотя очень неохотно, но позволяли. Юное дарование, как-никак. А сейчас, когда есть почти неограниченная возможность работать и тренироваться — нет техники. Денег, чтобы купить неплохой и самое главное работающий компьютер, не было, но их можно было бы заработать, создай Серёжа что-нибудь на заказ, но для этого нужен компьютер, на который, как уже известно, денег нет. Не очень оптимистичная ситуация для будущего ведущего программиста страны.       Нет, конечно, технически компьютер у них был, — купили у двоюродной сестры друга знакомой на накопленные деньги сразу, как только переселились в новую квартиру, — но на руках он практически всё время отсутствовал и кочевал по сервисным и ремонтным центрам. «Дешевле было бы сразу нормальный купить, чем этот постоянно ремонтировать», — как человек крайне практичный упрекал Серёжу Олег, и был отчасти прав — старый ноут переходил из рук одного мастера к другому, как диковинка, с завидной периодичностью, но Серёжа не сдавался и верил, что рано или поздно (лучше, конечно, если рано) его детище будет цело и здорово.       К счастью, мир не без добрых людей, и Олегу повезло договориться с одной соседкой на какое-то время подсылать к ней «гения программирования» для «набора опыта». Повезло, потому что женщина, живущая по соседству, в конце августа переезжает со своими детьми в другой город, и ей нужен кто-то, кто мог бы приглядеть за её двумя дитятками, пока она работает и подготавливает всё необходимое к переезду. Вот и договорились, что ребята будут три раза в неделю заходить к ней вечером, нянчиться с двумя школьниками и может даже научат их чему-нибудь хорошему, а взамен смогут пользоваться компьютером для создания чего бы то ни было.       Вот и сегодня был один из тех самых трёх дней. Олег сидел в кресле в самом дальнем углу большого зала чужой квартиры, лениво читал газету, поглаживая лежащую под боком собачку, и изредка кидал косые взгляды на своего друга, сочувственно кивая головой.       Работа программиста оказалась намного скучнее, чем Олег мог себе представить. Не было никаких зелёных строк кодов, бегущих перед глазами с бешеной скоростью, не было духа таинственной опасности, что их вот-вот рассекретят, не было даже намёка на что-то такое. Начинающий хакер (хотя, этот термин не применим к ценящему приватность Разумовскому, Олег всё равно называл его так на сленговый лад) не носил капюшон и даже не заклеивал веб камеру чем-нибудь. Но Серёже вся эта программистская скукотень всё равно нравилась, хоть он и жаловался Волкову обо всём, что делал. Странная у него любовь к некоторым вещам.       Но особенно грустно было наблюдать за тем, как Разумовский, без преувеличений, гробит своё здоровье. Вот сейчас, например, он сидит, подогнув одну ногу под себя, а вторую подняв на стул, нагнувшись над столом и сгорбившись так, что, окажись рядом врач-ортопед, он бы точно всем вокруг показывал Серёжу в качестве наглядного пособия «как сидеть нельзя». Однако никакого врача рядом не было и в помине, так что Разумовский без зазрения совести горбился, сутулился, сидел как угодно, но не так, как нужно, и щурился, глядя в яркий монитор. При всем этом, его губы находились в постоянном движении, но Волков не мог точно понять — ругается он на монитор или рассказывает что-то стоящим рядом мальчику лет двенадцати, девочке того же возраста и мирно спящей в капюшоне белой вороне Марго?       Вселенная сошлась на том, что Разумовский абсолютно не умел учить, а его подопечные абсолютно не хотели учиться. Ну, может, и не абсолютно, но сейчас у них явно были другие интересы, да и страдания «мальчика» (как Серёжу перед ними представила их мама) не вызывали особого желания заняться тем же. Тем не менее, они стояли рядом, по обе стороны от кивающего головой от усталости Разумовского и периодически даже спрашивали у него что-то, зачастую, правда, отстранённое от программирования.       — Серёж, тебе бы отдохнуть, — воспитательным тоном произнёс Олег и, взглянув на часы, неодобрительно цокнул языком, — третий час уже сидишь.       — У меня дэдлайн через сорок минут, а я понятия не имею что накодил, — злобно шикнул парень, но всё же оторвался на пару секунд от монитора и сладко потянулся, хрустя всем затёкшим позвоночником, а следом за ним эту симфонию хруста, как тень, повторили и дети.       Олег мысленно ругался на своего горе программиста, но только мысленно. Знал ведь, что, когда дело касается ответственного создания чего-либо, Серёжа из кожи вон выпрыгнет, но сделает всё в лучшем виде, так, что его никто не переплюнет. Даже если придётся не спать полночи, жить на энергетиках, периодически забывать о завтраке, обеде и ужине, и лаяться со своим, ни больше, ни меньше, ангелом хранителем в лице Олега. Так что Волков, тяжело вздохнув, снова опустил хмурый взгляд в газету, ловя себя на мысли, что он уже час читает одну и ту же строку, постоянно отвлекаясь на созерцание творца. А посмотреть было на что.       Как ни крути, а картина то была до невозможности умилительная: Серёжа-я-не-сижу-на-стульях-как-нормальные-люди-Разумовский, забравшийся на деревянный табурет с ногами, согнувшийся над монитором в три погибли и щурящийся уставшими глазами в экран, а рядом стоят на носочках и смотрят в монитор горящими от любопытства глазами два ребёнка. Да и сам Серёжа, точно ребёнок: ругается, хмурится, но стоит только в открытом окне программы высветиться табличке о том, что всё работает без препятствий, как у него в глазах такой огонь разгорается, такое наивное детское счастье его переполняет, что все окружающие тоже этой энергией наполняются. А Разумовский точно оживает на глазах, снова превращаясь из уставшего зомби во всё ещё уставшего, но уже чуть более живого человека.

***

      — Да, пожалуйста, вот так!..       У Олега волшебные пальцы, чувственные, нежные руки и отличное понимание где и как Серёже нравится. Каждое его движение чётко выверено, каждое его касание к бархатистой Серёжиной коже вызывает у второго довольную улыбку и полчища крупных мурашек по всему телу. Разумовский под ним извивается, как змея, и всё шепчет жарко в самое ухо: «ещё, ещё, ещё…».       — Олеж, может, тебе в мед пойти? На массажиста? — довольно мурчит Серёжа, улыбаясь с закрытыми глазами и полностью расслабляясь в массирующих его спину руках.       — Не думаю, что смогу кого-то мять также хорошо, как тебя.       — Жаль, мир такого специалиста теряет!       «Он идеален во всём», — думает Разумовский гордо, сжимая тонкими пальцами плечи Олега. Нет, правда, за какое бы дело Волков не брался — всё у него получается более чем хорошо. Он мог бы стать даже каким-нибудь мега популярным музыкантом, если бы хмурые дамы из музыкальной школы не убедили Волкова в том, что у него «полностью отсутствует музыкальный слух». Эта мысль даже немного расстраивает — начни Олег однажды точно также увлекаться программированием — его везение и поразительная способность быть хорошим во всём оттеснила бы Серёжу и его попытки, его стремления. Но эта мысль, к счастью, проходит также неожиданно, как и появляется — какая разница кто в чём хорош? — Разумовский всё равно остался бы в этой отрасли, а Олег всё равно поддержал бы любое его начинание.       Серёжа сидит у Олега на коленях, выгибается всей спиной, тянется, как кот и от удовольствия едва не мурчит, закатывая глаза, улыбаясь широко-широко, так, что скулы сводит от сладкой боли. А Олег пальцами аккуратно ведёт от поясницы вдоль позвоночника, оглаживает каждый позвонок сначала невесомо самыми кончиками пальцев, а потом всё более и более надавливая плоскостью ладони в районе лопаток, массирует кожу так нежно-нежно, щекотно, но приятно, не стремясь стянуть с Серёжи свою же футболку, хотя очень хочется. Но нельзя, Волков сам так решил — его золотой программист весь день в делах и заботах, с него после такого, как с фарфорового, только пылинки сдувать, лишь бы отдохнул.       Впрочем, такое положение дел не нравится в первую очередь самому «фарфоровому» Серёже. Он елозит на чужих коленях, поворачивается то в одну, то в другую сторону, утыкается носом в горячую шею Волкова, щекочет его своим лёгким, трепетным дыханием и шепчет что-то любовно-нежное, едва-едва касаясь обветренными губами кожи на шее своего дражайшего Волкова.       Серёжа сам тянется за поцелуем. Медленно и неторопливо наклоняясь над Олегом и трепетно касаясь губами его виска, века, спускается воздушной дорожкой до самых губ, растянутых в счастливой улыбке. В тёплом, подрагивающем, как пламя свечи, свете настенного плафона, его лицо кажется Серёже прекрасным, как никогда. Будто он только этого момента и ждал, именно этой ночи, этого часа и этого полумрака небольшой брежневки, чтобы ещё сильнее влюбить Серёжу в себя, хотя, казалось бы, куда ещё больше?..       Разумовский игриво кусает то верхнюю, то нижнюю губу, а потом ласково-лениво полизывает, расплываясь у Волкова в руках, доводя второго до дрожи в пальцах и искр перед глазами. И от этого поцелуя тепло волнами разливается в животе, перекатывается до сердца и даже клонит в сон — до того мягко, ласково и комфортно ощущалось каждое движение Серёжиных губ, его прерывистое, тихое дыхание у Олега на щеке и его холодные руки, обнимающие за шею, зарывающиеся тонкими пальцами в короткие волосы на затылке и чуть царапающие его. Приятно, и хочется, чтобы этот момент не заканчивался никогда.       Не удержавшись, Волков задирает-таки широкую чёрную футболку, не боясь помять логотип «Арии» на лицевой стороне, — будем надеяться, что Кипелов его простит за такое кощунство, — с нажимом оглаживает бока и касается веснушек на Серёжиной груди, выбивая из него шумные вздохи, вынуждая его прогинаться в спине сильнее, подставляясь чувствительной грудью под горячие губы. И хочется больше, хочется всего Разумовского зацеловать, залюбить, чтобы он тихо-тихо шептал имя Волкова, срываясь на стоны, чтобы запомнил эту ночь, как одну из самых приятных во всей жизни, хочется…       Олег давит чуть сильнее, но вместо ожидаемого рваного выдоха слышит тихий хруст.       — Ой, — тихо и как-то виновато шикнул Серёжа, снова загинаясь как креветка, и уткнулся лбом Волкову в плечо.       У Олега сердце точно в пятки ушло. Что он сделал? А если там теперь зажим какой-то? Или, что ещё хуже, он случайно как-то не так вправил позвонок? Вот тебе и горе медик!       — Серёж? — обхватив ладонями веснушчатое лицо, обеспокоенно спросил Олег. — Всё нормально? Может, в скорую позвонить?       При упоминании скорой и без того страдающее выражение лица Серёжи приняло совсем недовольный вид, и он болезненно поморщился:       — Только скорой нам в час ночи не хватало. Нормально всё, нужно просто…       Что конкретно нужно Волков, разумеется, не услышал, потому что Серёжа, стоило ему только снова попытаться разогнуться, выдал не то неизвестные даже Олегу маты, не то что-то на профессиональном программистском жаргоне, потому что Волков не понял ни слова. Зато понял, что у Разумовского по щекам уже текут горячие слёзы от неприятной боли, и что в больницу звонить он, разумеется, откажется.       — Держись крепче, — пронёсся у Серёжи над ухом тихий, бархатистый шёпот Олега, и он послушно теснее прижался к нему, чувствуя на мокрых щеках успокаивающие поцелуи.       Когда дело касалось комфортной транспортировки Серёжи в любой уголок двухкомнатной квартиры, Олег был, как обеспокоенная мамочка, оберегающая дитятко от любого нежелательного касания какой-либо посторонней поверхности. Он аккуратно подхватил голые Серёжины бёдра, тут же прижимая его ближе к себе и невольно улыбаясь, чувствуя, как тот, будто ленивец, цепкой, практически железной хваткой вцепляется в его плечи, быстрым шагом дошёл до их с Разумовский небольшой спальни, бережно опустил его на мягкую и уже расправленную кровать, и собирался снова домчать до кухни, но оказался остановлен.       — Ты куда? — испуганно пролепетал Серёжа, крепко хватая широкую ладонь Волкова.       У Олега уголки губ сами собой поползли вверх, расплываясь в ласковой улыбке, и хотя в комнате было темно, потому что свет от мерцающей лампочки в зале не достигал ни Олега, ни Серёжи, Разумовский отчего-то был уверен в этом на тысячу процентов и даже сам расплылся в нелепой улыбке.       — Принесу мазь и чай, — беззлобно усмехнулся Волков и, не сдержавшись, коснулся губами Серёжиного лба.       Вот она — ошибка, на которой Олег никогда не учится то ли потому, что забывает, то ли потому, что ему нравятся внезапные выходки Разумовского. Серёжа, как дикий кот, совершает свой бросок, цепко хватаясь обеими ладонями за оказавшееся в опасной близости лицо Олега и притягивая его ближе к себе, затягивая в долгий, глубокий и тягучий поцелуй, так что Волков от неожиданности чуть не валится сверху, вовремя упираясь руками по обе стороны от алой Серёжиной головы. «Хитрый лис», — думает Олег не без восхищения, поражаясь тому, как всякий раз оказывается под чарами размётанных по белым простыням карминовых волос, аспидно-синих глаз и вечно колючих, но чрезвычайно нежных губ. А Серёжа и вправду чарует, завораживает, обвиваясь руками вокруг крепкой шеи Волкова, сминая его губы своими жадно, страстно, будто в следующую секунду они навсегда друг друга потеряют и это последняя возможность оказаться ближе.       Но всё прекращается в один миг. Изящные Серёжины ладони мягко упираются Волкову в грудь, и Олег послушно отстраняется, не сдержав несколько разочарованного вздоха — Разумовский, как самый настоящий дьяволёнок, играет с ним, вертит и крутит, как хочет, но Волкову по душе такая игра.       — Мазь и чай, — довольно мурчит Серёжа, заматываясь в прохладное одеяло и продолжая улыбаться довольно, как сытый кот.       — Так точно, mein lieber, — распрямившись и состроив максимально безучастное лицо, отрапортовал Волков и, развернувшись на пятках, строевым шагом удалился из комнаты, слыша счастливый приглушённый смешок Разумовского.       Уже войдя в кухню, Олег позволил и себе прыснуть от смеха в ответ на собственную нелепую выходку. Он знал на немецком всего три фразы — меня зовут Олег Волков, я живу в России и, коронная, как пожелает Ваша светлость (разумеется, в обращении к преподавательнице этого языка в школе — тучной и строгой женщине, к которой все обращались не иначе как «госпожа»). В остальном же уроки немецкого языка в школе обошли его стороной — не затянуло, не заинтересовало, но какие-то обрывки фраз он всё ещё помнил и даже иногда вставлял их в повседневную речь, нередко доводя Серёжу до слёз от смеха своими пародиями.       Стратегически важная задача «найти нужную мазь в холодильнике» была выполнена успешно — смятый, почти закончившийся тюбик медицинского средства был единственным в своём роде и всегда лежал на верхней полке в двери. С чаем дела обстояли немного сложнее — то, что Олег с Серёжей пили днём, сейчас, наверное, уже не чай, а отрава, так что придётся заварить новый. Светлый по бокам, но уже обожжённый снизу, эмалированный чайник быстро наполняется водой и ставится на горящую конфорку, а Олег снова, как мамочка, спешит в другую комнату.       — Прикрой глаза, я сейчас включу свет, — предупредительно бормочет Волков и, выждав пару секунд, щёлкает выключателем.       Он находит Серёжу уже лежащим на кровати на животе, с голой спиной, терпеливо ожидающего ушедшего за мазью Олега и скучающе выводящего пальцем на прикроватной тумбочке какие-то узоры. Полуприкрытые голубые глаза потускнели, улыбка сошла на нет, да и в принципе все движения изящной кисти были какими-то вялыми, механическими. Былой огонь вмиг испарился, оставляя всё ещё горячие угли бездумно тлеть. Олег виновато отводит взгляд, подходя ближе и усаживаясь на самый край кровати — он слишком хорошо знает это упадническое Серёжино состояние, начинающееся время от времени от его постоянных мыслей, пожирающих, разъедающих изнутри.       — Скоро там чай? — безмятежно улыбнулся Разумовский, чуть поворачивая голову на Олега, попутно ища пальцами его руку и беспрепятственно запуская их в сухую и горячую ладонь.       Он волнуется, переживает, нервно перебирает пальцами и ежесекундно кусает алые губы, продолжая делать вид, что всё хорошо, и прекрасно понимая, что Олег ему не верит.       — Скоро, скоро, — нагибаясь к самой макушке, шепчет терпеливо Волков и тут же отстраняется, открывая тюбик с успевшей немного нагреться мазью.       Он никогда не требует от Серёжи ответов на вопросы, которые его мучают, даже если очень хочется узнать какую-то важную тайну, неподвластную Волкову истину, сокрытую в глубинах, в закромах волшебной, зачарованной Серёжиной души. Он сам всё расскажет, сам придёт к этому, когда придёт время, когда посчитает нужным, нужно лишь подождать.       И Олег терпеливо ждёт, не давя лишними вопросами, словами, интонациями. Молча откручивает крышку мази, бережно убирает длинные, ярко-апельсиновые Серёжины волосы в сторону, открывая усыпанную веснушками и родинками спину, касается губами шестого шейного позвонка, плеч, лопаток, и, выдавив немного прохладной прозрачной субстанции на кожу, принимается одной рукой тщательно растирать подрагивающую от холода спину Разумовского. Ведёт ладонью плавно вверх от поясницы до шеи, надавливает то слабо, то умеренно-сильно, разглаживает пальцами бархатную бледную кожу и трепетно оглаживает большим пальцем другой руки Серёжину тыльную сторону ладони.       — Олеж, — тихо-тихо, одними губами шепчет обеспокоенно Серёжа, сильнее сжимая специально отданную на растерзание дрожащим пальцам руку Волкова. — А если бы мы с тобой никогда-никогда не встречались, если бы ты не попал в детский дом или просто не начал бы со мной общаться, если бы мы даже спустя череду вселенских случайностей и вероятностей не встретились, если бы…       — Серёж, — мягко прерывает начинающуюся истерику Олег, убирая в сторону мазь и бесшумно усаживаясь на колени перед кроватью, — то о чём ты говоришь, могло произойти, но ведь не произошло, правда? Я здесь, с тобой, и я тебя никогда-никогда не брошу. Волковы своих не бросают.       Тихо шмыгнув носом, тонкое Серёжино лицо насупилось и уткнулось в подушку. Не этого ответа он ожидал.       — А, если бы, я убил кого-то ради тебя? Ты бы?.. — неожиданно воодушевлённо быстро-быстро шепчет Серёжа, поднимая огромные, бездонные глаза прямо на Волкова и сильнее сжимая его руку, будто бы от этого зависела его жизнь.       — Я с тобой до конца, — не сдержавшись, улыбается во все зубы Олег. — Если понадобится, я и стрелять научусь, и команду найду, чтобы за тобой хвосты подчищать…       «Ты только скажи, и я за тобой или за тебя, хоть в самый Ад», — мысленно заканчивает своё высказывание Волков, но вслух признаться так и не решается, вдруг ещё покажется Серёже слишком сентиментальным.       А Серёже больше слов и не нужно — у него снова глаза сияют как огромные звёзды далёких галактик, как космические туманности завораживают своей неизведанной, опасной как смерть красотой. И Олег в них тонет, тает, стекается, как песок в часах, уже стремительно приближаясь к приоткрытым губам, но неожиданно бьёт себя по голове:       — Точно, чайник!       Олег бежит, и до него доносится звонкий, живой Серёжин смех, очищающий от любых печалей и прогоняющий всякую тоску. Они будут вместе несмотря ни на что, и если даже у Волкова будет выбор оказаться расстрелянным в упор или никогда не встречать Разумовского, он без колебаний выберет первый вариант.