Звёзды в лужах

Весна. На улице тепло и нестерпимо пахнет пышно цветущей сиренью. С Финского залива дует прохладный ветерок, и лёгкая ветровка шуршит, пока он бежит к серой коробке лектория. Как давно он тут не был? По ощущениям — целую вечность и ещё два часа. Родной город впервые встречает его так тепло, практически душевно, хотя Олег всегда был для него чужим, инородным телом, случайно затерявшимся в самом сердце. Тихо скрипит деревянная дверь, и охранник недовольно цокает языком, смотря на часы. Волкову не до него. Он становится в самом последнем ряду, с трудом прячась за спинами людей, в самом тёмном углу актового зала, нелепо натягивая кепку по самые брови и смотря исподлобья на него. Разумовский стоит на трибуне, лучезарно улыбаясь и сверкая голубыми глазами в свете прожекторов, хотя Олег прекрасно понимает, что эта его улыбка «фирменная», искусственная, надеваемая, как дорогой костюм, лишь для какого-то важного случая. А сейчас именно один из таких. Он ничуть не изменился. Вернее, в это хотелось верить. Те же тонкие губы, бледная кожа, холодные, но при этом горящие энтузиазмом голубые глаза, изящная осанка и всё в таком духе. Только алые волосы стали короче, хотя ничуть не сделали его хуже, даже наоборот. Но всё же с первого взгляда Олегу было понятно — прочесть Сергея Разумовского теперь не как раньше непросто, а практически невозможно. Он изменился где-то внутри. Олег рос с ним, взрослел одновременно с пугливым, тянущемся к искусству Серёжей Разумовским, но самый важный этап его взросления неожиданно для себя пропустил и теперь, возможно, никогда его не нагонит. Любит ли его теперь кто-то так же, как любил Олег? Заботится ли? Целует ли нежные губы? Дует ли на ушибы и синяки, которые рассеянный и неуклюжий Серёжа получает едва ли не каждую минуту своей жизни? А самое главное Счастлив ли нынешний Сергей Разумовский?.. Хочется верить, что да, но одновременно с этим хочется навсегда остаться единственным обладателем этого права — любить и быть любимым не Сергеем Разумовским, но Серёжей. Эгоистично, но это чистейшая правда. Хочется вычеркнуть из памяти их последнюю ссору, остаться навсегда в тех временах, когда всё было хорошо: когда не были сказаны Серёжей слова, ранящие больнее всяких пуль, когда не пошёл в нападение сам Олег, когда всё можно было решить крепкими объятиями. Теперь, спустя три года, вряд ли это удастся. Люди вокруг смотрят на Серёжу, как зачарованные, не отрывая любопытных, заинтересованных взглядов, и Волков среди них. Смотрит с восхищением и печально вздыхает — жаль, совсем нельзя поближе на него посмотреть, запечатлеть в памяти, как яркую, живую фотографию его топазные глаза, пускай не настоящую, но такую лучезарную улыбку, воздушную рубашку, ярко подсвеченную софитами и короткие алые волосы, которые так невероятно ему идут… Хочется оказаться ближе, обнять крепко-крепко и сказать всё, что так давно лежит тяжёлым грузом на сердце. Рассказать про армию, Сирию, про боевые ранения и приятелей-сослуживцев, хочется сказать наконец, что он давным-давно всё простил, и в общем-то даже никогда зла на Серёжу не держал, что он скучает смертельно, хочется… Хочется, да нельзя. Взгляд с трудом удаётся переместить вниз, на наручные часы, чтобы убедиться — время летит вперёд неумолимо быстро и его совсем не осталось, уже пора идти, пора бежать… Но глаза снова поднимаются вверх, снова смотрят, как приворожённые, не слыша и не замечая ничего вокруг. Гул затихает. Мир вокруг схлопывается до единственной точки света, в которой стоит родная и одновременно с этим ставшая непомерно чужой фигура в лёгкой гавайской рубашке, вещающая всем и ни для кого, которую знают одновременно все и никто. Олег не слышит слов, но хлопает, как и все люди вокруг. Хлопает и смотрит жадно, стараясь запечатлеть в памяти каждую секунду: как искусственная улыбка быстро сменяется настоящей, растерянной, как тает на глазах напускная уверенность, как он благодарно прикладывает руку к сердцу, кланяясь и осматривая сияющими глазами людей вокруг, пока… Серёжины голубые омуты не встретились с Волковым. Какова была вероятность, что среди сотни незнакомых людей, их взгляды встретятся? Олег тоже думал, что едва ли, а теперь не знает что делать. Хочется остаться на месте, но нужно бежать. Хочется так и продолжить смотреть в родные и любимые глаза, но нужно отвести взгляд, разорвать контакт. Но он по-прежнему смотрит. Маленькая, померкшая без света и улыбки фигура спускается с трибуны и пробирается сквозь толпу к выходу, поминутно извиняясь и прося его пропустить. Вот он уже близко, на финишной прямой, на расстоянии вытянутой руки. Делает шаг на встречу, касается плеча и спрашивает тихо, недоверчиво: — Олег? Мужчина нервно вздрагивает, поворачивает голову к потревожевшему его парню и моргает нелепо, смотря исподлобья: — Вы, наверное, ошиблись, простите. Успевшая на мгновение расцвести на бледном лице улыбка испарилась, стёрся блеск в глазах, и Разумовский скомканно извинился, виновато отводя взгляд. Ошибся. Обознался. Глаза зелёные. «Пронесло», — подумал Олег, наблюдая за удаляющейся немного ссутулившейся спиной Серёжи. Никогда он ещё не был так близко к провалу. Весна. На улице тепло и нестерпимо пахнет цветущей сиренью. С Финского залива дует прохладный ветерок, и лёгкая ветровка шуршит, пока он бежит по улице в сторону вокзала. Глаза щипет от подступающих слёз, но Олег прекрасно знал, что именно этим всё и закончится. Он ещё вернётся, расскажет Серёже обо всём, поцелует в мокрую щёку и обнимет крепко-крепко, чтобы больше не отпустить, но позже. Он вернётся совсем скоро Тридцать третьего августа несуществующего лета.