Звёзды в лужах

Все люди ждут чего-то от дня рождения. Одни отдыха, другие шумного праздника. У одних этот день наполнен подарками, другие от них отказываются. Одним устраивают сюрпризы друзья, а у других… …друзей нет. По крайней мере, теперь так точно, как кажется застывшему в оцепенении Олегу. Он стоит среди шкафов в библиотеке, гордо задрав подбородок и сжав руки в кулаки так сильно, как только возможно, лишь бы отвлечься от всего происходящего. Но вся уверенность показная, фальшивая. На деле страшно, до жути. — Зря ты это, Олег, — отрешённо шепчет Серёжа, и у Волкова сердце не то что в пятки уходит — разбивается о холодный бетонный пол, как хрустальная ваза. В дребезги. Больно, хотя и ожидаемо, и оттого вдвойне больнее. А это холодное, непривычное «Олег», вместо родного «Волче» вообще добивает. Олег сильнее выпрямляется, вытягивается в струну, будто вот-вот его ноги оторвутся от земли и он взлетит в космос, как ракета. В глазах щиплет, и он, сильнее сжав губы, ещё выше задирает голову, будто это как-то поможет. — Это неправильно! — срывается на крик ломающийся Серёжин голос, но он тут же прикрывает рот ладонь. — Так нельзя… — Серёж, я… — Ты не можешь меня любить! Вот она, последняя пуля, в самое сердце. Кулаки сами собой разжимаются, и всё тело, бывшее несколько секунд назад в напряжении, вдруг становится точно тряпичным, совсем не подвластным Волкову. Он смотрит на Серёжу печально, с сожалением, но даже не может толком его разглядеть сквозь застилающую глаза пелену. Он хочет что-то сказать, но в горле вдруг пересохло, и ни звука не может вырваться наружу, только сиплое дыхание. Не так он планировал свой день рождения, своё шестнадцатилетие. Он прекрасно понимал на что идёт, знал риски, но всё же надеялся на такой ничтожный подарок Судьбы, как, если не взаимность, то хотя бы не эта ужасная холодность. Вот, понадеялся, и к чему это привело?.. Серёжины тонкие пальцы нервно теребят рукава фиолетового свитера, то сжимая, то разжимая мягкую шерстяную ткань, норовясь растянуть прихотливый материал. Он что-то говорит, шагая из стороны в сторону, постоянно заправляя волосы за уши и обратно, но до Олега его слова не доносятся. Будто они теперь навсегда по разные стороны баррикад, будто между ними глубокая пропасть, хотя, казалось бы, только руку протяни… -…и вообще ты… ты… не нужно тебе быть со мной, — устало вздыхает Серёжа, опускаясь на пол у батареи и обнимая худые колени, — Я же чудик, сумасшедший с монстрами в голове, которые в любую секунду могут… могут глупостей наделать. В крохотном зале библиотеки повисла тишина. Никто не решался нарушить её плавное течение. Слышно только как где-то вдалеке шумят и веселятся другие дети и изредка что-то вскрикивают воспитатели. Вся жизнь где-то там, за семью стенами, а у Волкова вот, прямо здесь, тихо сопит у батареи, уткнув глаза в пол. — Ты лучшего достоин, Олеж, — тихо-тихо, одними губами шепчет Серёжа, так и не решаясь поднять взгляд, — может даже целого мира… — Я сам решил, что и целый мир не нужен. Только ты, — голос хрипит, дрожит, равно как и сжатые в кулаки ладони и Волков, в отличие от своего приятеля, находит в себе силы посмотреть вперёд. Разумовский стоит перед ним, виновато уткнув взгляд в пол, точно он прилип к какой-то не видимой Олегу точке, теребит в тонких пальцах ткань свитера, кусает и без того измученные жестокими декабрьскимм морозами губы. — Ты можешь думать, что ты ужасный, страшный, не интересный, сумасшедший и дальше по списку, — продолжает Волков, с каждым тихо брошенныс словом делая шаг вперёд. — Но для меня ты и есть целый мир: удивительный, прекрасный, совершенный, как нечто, что создавали в эпоху Ренессанса. Шаг. Ещё шаг. Между ними не более метра, но Волков стоит как по стойке смирно, точно между ними стена и её не обойти, не сломать только лишь потому, что она самим Разумовским выстроена. — Я приму тебя любым. Я приму тебя в твоём самом ужасном состоянии. Приму твою тревожность. Приму твои травмы. Приму твои слёзы, страхи, переживания. Приму тебя разбитым и нуждающимся в поддержке, — тихий шёпот звучит беспредельно громко в звенящей тишине. — Ты только не отталкивай меня… Серёжа молчит. Чистые как весеннее небо глаза наконец поднимаются вверх, встречаются с тёплым, домашним, искренним взглядом Волкова. Тысячи мыслей бьются в голове, как птицы в клетке, царапают крыльями черепную коробку, а он всё молчит как партизан. — Ты только скажи что тебе нужно, и я как самый преданный и добрый пёс буду рядом, сделаю всё, что физически в моих возможностях, — на одном дыхании выпалил Олег, плотно сжимая губы. К горлу подошёл липкий ком страха и под ложечкой засосало, а в глазах защипало от слёз обиды и злости на себя самого. Мгновение, и невидимая стена рушится, разбивается вдребезги и падает бесшумно где-то в сознании, когда рыжая макушка стремительно подаётся вперёд, облачённое в свитер тело прижимается теснее, а руки обнимают с каждой секундой всё крепче и крепче. А Разумовский стоит сам не свой от услышанного, кусает нервно губы и дышит часто-часто, как и сердце в его груди всё ускоряет свой ритм. Он как дворовой кот никогда не знавший любви и ласки, случайно оказавшийся в западне чужого уюта. Но из этой западни уходить точно не хочется. Никогда.