За пределами нормальности.

      Мирону хочется лишь одного: навзничь упасть в постель, провалиться в бездну сна и больше никогда не просыпаться. Именно так мужчина и поступал каждый день по приходу домой после очередного утомительного дня, проведённого в обществе спиногрызов. Но одно дело хотеть; совсем другое — подчиняться планам своего организма.       Стоило ему коснуться подушки, как усталость нугой растекалась по телу. В голове шумели помехи, а шею и плечи неприятно ломило. Руки и ноги приятно немели от долгожданного отдыха. Глаза с мозгом предпочитали иной метод расслабления.       На деревянном ночном столике всегда стоит полупустая стеклянная бутылка, а рядом с ней вытянутые белые таблетки — считай, что хорошенько утрамбованный порошок.       Таблетки прописал Мирону врач. Мужчина беспрекословно принимал их, хотя и не видел в этом особого смысла — нужного эффекта те не оказывали. Но Мирон был не из тех, кто оспаривал мнение знающего толк в своём деле человека, потому что умел ставить себя на место других.       Чего только стоят эти наглые студенты, которым лишь бы высший бал в аттестате был, и не важно, есть ли у них хоть что-то в голове или нет; там, внутри, вертится лишь одна цифра — пять. Им совершенно наплевать на авторитет; наплевать, когда указывают на ошибки; наплевать, когда тратишь ради них столько своего времени, чтобы просто помочь, а в ответ получаешь презренные взгляды.       Отчасти Мирон был холодным и чёрствым человеком. Стоя за кафедрой, он уверенно и беспристрастно описывал и проводил различные химические опыты. Он так же видел сонные и полные непонимания глаза. И ненавидел их за это. Как бы отчаянно он ни старался разжевать, объяснить, вдолбить в головы все эти заумные термины и процессы, многие студенты редко когда усваивали хотя бы половину из сказанного и показанного. Это раздражало его ещё больше.       Раздражение перерастало в стресс, стресс в беспокойство, а беспокойство в бессонницу. К такому выводу пришёл Мирон, потому что винил в своём нездоровье нездоровое отношение учеников к предмету.       Распахнув глаза, он уставился в серую белизну потолка. Мужчина медленно моргал, беспомощно раскинув руки в стороны.       А за бессонницей следует апатия…       Чего ему стоит выпить очередную таблетку и покончить с этим делом?       Мирон испустил усталый вздох и грузно сел на кровать, заключив свою нагую голову в расставленные пальцы — словно ведьмин шар в когтистые лапы зверя.       Как же он устал. Ему надоела вся эта повседневная рутина, но он изо дня в день мирился с ней. Конечно, его смирение не ограничивалось лишь вялым моральным настроем. В мире, безусловно, были вещи, которые помогали в сотни раз лучше каких-то таблеток.       С очередным глубоким вздохом Мирон поднялся на ноги и в темноте зашаркал в сторону кухни.       На кухне был выход на балкон — любимое место Мирона, хоть он и никогда и никому не признается в этом, даже самому себе. Он не романтичная натура; скорее ценитель свежего воздуха, будь то пронизывающий до костей ветер или удушающая жара. В основном — ветер.       Балкон Мирона можно было описать словом «посредственность». Это был самый обычный и заурядный балкон, который можно было себе представить: плоский, выпирающий между другими, точно такими же, кусок бетона с вмонтированными по краям тонкими параллельными балками, сверху соединёнными одной перпендикулярной. По виду железная конструкция напоминала безвкусный забор или же решётку в камере заключённого, правда не настолько высокую, чтобы мешать лучам закатывающегося солнца слепить квартирантов.       Однако, совсем недавно эти самые лучи стали достигать дом Мирона чуть меньше. Не то чтобы мужчину это как-то нервировало — ни капельки; он просто ещё никогда не возвращался в свою квартиру до захода солнце. Но если и возвращался, то всю оставшуюся часть дня — а то и всю ночь — проводил в своей затхлой комнатушке, которая по совместительству служила домашним кабинетом. Потому что работа не оставляет его даже в собственном жилье.       Может, если бы он хоть раз увидел эту красоту, то понял бы причины недовольства своих соседей этажами ниже по поводу новостройки, недавно возведённой напротив. Конечно, дело было не только в “каком-то там уходе солнца за горизонт”. Жители верхних квартир, да и сам Мирон могли созерцать закат в полной его красе; разве что не так долго, как раньше.       Многоэтажка была ровно на десять этажей ниже кондоминиума, в котором жил Мирон. Она была спроектирована — в отличии от старого здания напротив — по всем меркам современности, то есть, в стиле “бетонная коробка”: белый гладкий фасад, большие, в чёрной квадратной раме окна в пол, плоская крыша — скорее её полное отсутствие. На ней новоприбыльцы уже успели устроить “вечерний пикничок с огоньком”. Музыку в ту ночь было слышно в соседнем квартале, а запуск салюта, судя по всему, оглушил не столько его воодушевленных затейщиков, сколько недовольных шумом окружающих…       Мирона, правда, не сильно заботили забавы “соседей” — шум, не шум, он в любом случае относительно бодрствует.       Что действительно беспокоило Мирона в этой постройке — но ни в коем случае не влияло на его бессонницу — так это одно нечто, существующее в противоположной новостройке и находящееся этажом ниже его балкона. А точнее: происходящее за одним из огромных окон, которое полностью заменяло одну из стен комнаты, по воле случая попадающую прямо в поле зрения мужчины. Взгляд такого заядлого курильщика как Мирон всегда устремлён куда-то вниз — когда живешь выше десятого этажа, то волей-неволей привыкаешь к привилегии высоты, и она уже перестает казаться возвышением над соседями снизу.       Это окно никогда не зашторено; тёмно-синие куски ткани лишь обрамляли его по краям. Кругозору Мирона открывалась просторная спальня: боком к нему стояла большая, двухместная кровать с вечно-чёрным покрывалом; ровно перед его взглядом находился, идентичный по цвету кровати, громадный шкаф: он был настолько высок, что практически доставал до потолка. В начале у Мирона даже сложилось впечатление, что в этой квартире проживает какой-то великан, иначе зачем среднестатистическому человеку такая массивная бандура для хранения вещей, до верхней полки которой всё равно не дотянуться?       Возможно, на стене напротив кровати висел широкоугольный экран: ныне — да и раньше тоже — люди предпочитают делать все дела одновременно, даже если это и во многих аспектах выглядит неразумно.       Если хорошенько приглядеться, то по одну сторону шкафа во мраке можно заметить не только спальню, но и скромный коридор; а по другую — кухню, часть которой, как предполагал мужчина, находилась за той самой стеной, с прислонённым к ней шкафом. Мирон не обладал лучшим зрением на планете, но всё равно во мраке спальни мог увидеть и другие части квартиры.       Пару дней Мирон наблюдал за этой комнаткой. В его небогатом воображении она представлялась ему подобием клетки в зоомагазине для домашнего грызуна. Не то чтобы у Мирона когда-то были хомячок, крыса или морская свинка… Нет, но просто так было веселее. Особенно если брать во внимания внешность хозяина квартиры, который и вправду походил на маленького зверька.       Это произошло около часа ночи, может двух.       Первые несколько суток квартира пустовала и пребывала в кромешной тьме. Вполне вероятно, что днём там кто-то и был и даже вел жизненную деятельность. В последнем Мирон убедился, заметив признаки жизни — движения тёмной фигуры. Та, недолго покопошившись в коридоре, непринужденной походкой прошла в спальню и пластом завалилась на кровать. Словно уже сто лет здесь жила и за это время сумела хорошенько запомнить расположение предметов.       В тот момент Мирон, скрестив ноги и облокотившись локтями о железные перила, со скучающим видом потягивал сигарету: наступил очередной новый день, очередные студенты и очередная бессонница.       Рядом с ним на тех же самых перилах была присобачена мраморная пепельница, которая и пепельницей-то в своей сущности не являлась — какая-то древняя подставка, оставшееся в квартире ещё от прошлых хозяев.       Мужчине нравилось, как холодный ночной ветер щипал его за кожу, пробираясь под старую растянутую футболку и запуская приятный табун мурашек по телу. Своего рода отрезвляет, хотя куда ещё трезвее?       Мирон невольно огляделся. Вокруг не было ни души; лишь тусклый жёлтый фонарь освещал заключенный в П-образной конструкции из двух домов двор. На детской площадке, на одной из деревянных скамеек уже восседали ночные завсегдатаи, после которых по утрам молодые мамочки в песочнице обнаруживали бурые осколки бутылок, а чрезвычайно внимательные бабушки — тонкие пенициллиновые шприцы.       Что же касается соседей: мало кому приходит в голову торчать на балконе в столь позднее время. А учитывая ещё и “принадлежность” тех самых соседей: молодые семьи, жившие от зарплаты до зарплаты, матери-одиночки, сидящие на пособии, бабушки, бдящие исключительно из своей обители на первом этаже или с утра пораньше и до глубокого вечера около подъездов, сидя на скамейках, но никак не ночью; ну, и самые обыкновенные домашние затворники.       Ночь принадлежала Мирону… до того, как появился новый сосед.       Очертания вновь зашевелились. Мирон лениво перевел взгляд на окно.       Фигура потупилась, и буквально через несколько секунд в спальне вспыхнул яркий свет.       Обнаружен новый предмет интерьера — освещение: четыре забавных плафона в форме кубиков, подвешенных на чёрной перекладине.       Квартира, как оказалась, была чем-то сроду напоминающим шахматную доску: белые стены и черная мебель в контраст. “Скромность” в цветах — это лишь очередной избыток сегодняшнего дня.       Как стало известно, тёмную фигуру и правда можно назвать «тёмной фигурой». Человек был одет в соответствующей гамме: чёрные джинсы, чёрная, полукожаная полутканевая куртка, чёрная байка с огромным капюшоном, из-под которого был виден лишь кончик чего-то светлого. Телосложение с походкой явно намекали на мужской пол.       Блондин значит, подумал Мирон — на самом деле пробормотал вслух.       Хозяин квартиры небрежно стянул с себя куртку и, не глядя, бросил её куда-то в сторону коридора.       Некоторые могли считать незваное любопытство неисправимой невоспитанностью. Но было ли то чувство тягучей тяжести и томления в груди реакцией организма Мирона на невоспитанность? Или же это действия остатков никотинового пара?       Стянув с себя капюшон, фигура уселась на кончик матраса и упёрлась взглядом в смартфон, вытащенный из заднего кармана джинс.       Парниша и правда был блондином — да ещё каким! Считай, что в самом расцвете сил. Светлые локоны длиною доходили до самого подбородка, своей объемностью скрывали под собой бледное лицо, которое Мирону удалось углядеть лишь мельком. Но ему и этого вполне хватило, чтобы юноша в мгновение ока вызвал в нем приступ молчаливой ненависти. Настолько ничтожной и жалкой, что её даже ненавистью было трудно назвать. Так, очередная волна наивного беспокойства.       Почему? Да вы только посмотрите на этот профиль, скрюченный, будто под весом тяжёлой жизни; прямую линию рта, безжалостную и безэмоциональную; выражение глаз, словно плевал он на всех и вся, холодное и равнодушное; кристальные щёки — фарфоровая кукла во плоти, стоящая слишком дорого, чтобы вообразить хотя бы цифру её цены, что уж говорить о валюте… И всё это лишь мельком.       Блондин мгновенно отразился у Мирона в памяти, наложившись на тысячи других, но точно таких же образов, с которыми он был вынужден видеться каждый день. Даже в выходные дни, разглядывая каракули, с горем пополам выведенные на экзаменационном листе, докладе или эссе, где твоё мнение даром никому не сдалось, лишь бы было всё правильно и по системе, он видел “взрослых” за школьной партой. И этот парень был точно таким же. Не исключено, что он учился в том же университете, в котором преподавал Мирон. Просто Мирон никогда не запоминает. Не хочет создавать новые причины для бессонницы; кто сказал, что чёрствость — это обязательно плохо?..       Его взгляд был полностью прикован к парню. На секунду показалось, что всё исчезло. Совершенно всё его окружающее размылось вокруг скрывающегося в черноте мальчика.       Мужчина ни к чему не привязал эту тягу: смотреть лишь в одном направлении, на одного человека. Он и не думал об этом, как о чём-то гиперболизированном; это естество, нашепченное самой природой.       Так же Мирон хорошо умел обманывать самого себя.       Он смотрел на тонкие пальцы, едва выглядывающие из-под широких рукавов байки-не-по-размеру. Как они шустро двигались по экрану. Как они задумчиво комкали ткань. Пока наконец не зарылись в золотистой копне.       Парень, с запущенной в волосы пятерней, запрокинул голову. Ладонь он приложил ко лбу, а глаза закрыл. Несколько секунд его лицо оставалось неподвижным; для полноты образа не хватало лишь бабочки, которая со всей своей изящностью приземлилась бы на его длинные ресницы.       Сентиментальщина, закатил глаза Мирон, не обратив внимания на владельца этих мыслей.       Юноша испустил глубокий вздох и с задумчивым видом прижал ладонь к подбородку; длинные пальцы коснулись алых губ. Брови нахмурил, а леденящий взгляд направил в стену. Глаза зелёные.       Мирон не знал, но зелёный был его любимым цветом глаз. Всегда чарующий и такой теплый оттенок.       Мужчине стало интересно, о чем же так удрученно размышляет его предмет наблюдения. То ли надсмехаясь, то ли наоборот внимательнее вглядываясь, он невольно перегнулся через балку балкона, встав на самые кончики пальцев ног, и жадно вперился взглядом в парня, который, словно скульптура, замер в позе великого мыслителя.       Он хотел рассмотреть его. Одновременно обычного и столь странного, что, смотря на того, человек и сам уже перестаёт осознавать рамки дозволенного. Единственное, что его сейчас действительно интересует, это лишь нечто.       И тут блондин будто чего-то пугается: его зрачки расширяются, а спина выпрямляется, телефон практически выпадет из ладони, а рука, некогда касающаяся лица, зависает в воздухе. Его голова резко поворачивается в сторону.       Они встречаются взглядами. Невозмутимый с недоуменным. С постепенно приходящей раздражённостью с двусмысленно испытывающим. Взрослый мужчина с настолько затянувшимся кризисом среднего возраста, что уже не боится смерти и бездумно “висит” на перилах, и молодой мужчина, не знающий в этой жизни совершенно ничего, но до того уставший от неё, что ему просто стало на всё наплевать.       Нелепо смотреть на эту картину со стороны, но её герои вовсе не испытывают смущенности. Никто из них не признался бы, что пережил в этот момент восторг. Я не один такой.       С минуту они застыли, уставившись друг на друга в комичном молчании.       Что ещё можно было поделать в такой ситуации, кроме как молча сверлить взглядами, гадая, кто же из них первый не сдержится и что-то сделает. Проигравший очевиден, ведь только у него есть средства обороны…       Блондин нахмурил брови, порывисто встал с кровати (при этом словно дешевую безделушку откинув свой девайс на матрас куда-то себе за спину) и широкими шагами подошёл к одной из штор, которая преимущественно закрывала часть спальни с кроватью и проходом на кухню. Со всей резкостью дёрнул ткань — Мирон было подумал, что этот “вяленький” мальчишка сдёрнет бедную штору на пол вместе со штангой. Но “сногсшибательный” эффект всё же был достигнут: тёмное пятно скрыло ровно половину квартиры. В поле зрения Мирона остались лишь несчастный коридор и кусочек шкафа.       Штора всколыхнулась, — видимо кто-то в аффекте излишней эмоциональности ударил её с той стороны, и та съёжилась от наигранной боли, но тут же одумалась: дорогой тряпке не пристало испытывать какие-либо чувства, в мгновение сгладилась и выпрямилась, в знак своей гордости лишь слегка покачнувшись.       Мирон с напускным безразличием закатил глаза. Но не ушёл. Он продолжал смотреть в окно напротив, только уже не так опасно склонившись над пустотой, а поставив ступни на холодную бетонную поверхность.       Он был намерен простоять так ещё немного. Но несколько минут спустя, потупившись взглядом во мрак, осознал бессмысленность своего занятия и, вздохнув, без лишних эмоций, да так толком и не покурив, вминает сигарету в “пепельницу” и уходит с балкона обратно в квартиру. Не оглядываясь, лишь прикрывая за собой пластиковую дверь, которую услужливо захлопывает за ним порывистый ветер.       А если бы он на миг, но обернулся бы?.. Заметил бы он крохотное и небрежное движение шторы, из-за которой так неуверенно сначала выглянули кончики пальцев, а потом и блёклые, словно перезрелые яблоки, глаза — его любимого цвета?..