За пределами нормальности.

      Конечно, Мирон много раз слышал о личном пространстве; он и сам не любил, когда границы его собственного грубо нарушали. Просто в тот раз он как-то упустил момент потери контроля над собой.       В шесть часов утра мужчина стоял на кухне и взглядом ощупывал видневшийся за стеклом бетонный выступ, всего некоторое время назад принадлежавший только ему.       Выцветшие и износившиеся со временем жёлтые в розовый цветочек обои, маячившие в периферическом поле зрения, раньше мало его заботили. Но почему-то именно сейчас он обратил на них внимание. Даже невооруженным глазом можно заметить, что бывшие хозяева квартиры относились к ним с неподдельным трепетом; наверное, потому что вместе купили их и сами же обклеили ими всю кухню. Мирон как-то попытался отодрать эти плотные куски бумаги от стен — когда ещё был в состоянии хоть что-то выбирать в своей жизни — единственное, что у него получилось, так это вызвать в себе сомнения в истинном владельце квартиры; ну, или минимум кухни. Обои словно срослись с бетоном. Мирону не удалось найти даже малюсенького отходящего краюшка, чтобы подцепить это цветастой безумие.       И вот на тебе: без каких-либо скрытых помыслов Мирон обнаруживает отставший от бетона край. Прямо возле балконной двери. Ну не убийственно ли?       Обои сами собой перестают казаться столь раздражающими и чужими; Мирону даже их стало жалко.       А во всём виновата сырость. Нечего всё время держать окно нараспашку; в данном случае — балконную дверь. Пора бы завязывать с этими вечерними походами “подышать свежим воздухом”. Из комнаты на минутку вышел, проветрил, закрыл окно и продолжил бодрствовать. Да, именно так и никак иначе. В конце концов, продолжая такие ночные вылазки, вся кухня может отсыреть — тогда некогда навязчивые обои отвалятся и оставят за собой лишь серые стены. А Мирон сейчас явно не в творческом настроении, чтобы ходить по строительным магазинам и искать цвет в тон кухонной мебели.       Тем более смысла больше выходить на эту площадку у Мирона особо не было — его нагло вычислили и выпихнули из тайного места “уединения со вселенной”, его своеобразного поста.       С этого дня, решил Мирон, никаких походов на балкон. Захочется курить — приоткрой в спальне форточку или выйди в коридор, ночью всё равно никто не почувствует смога, а к утру тот и вовсе выветрится.       Постояв так ещё пару минут — скрестив руки на груди, бедром облокотившись об столешницу и критическим взглядом оценивая наносимый им все эти годы ущерб в виде отошедшего куска обоев —, мужчина ненароком окинул взглядом соседний дом.       Больше не раскрывать дверь на балкон — это он уже договорился с собой; но никто пока что не запрещал ему смотреть на этот самый балкон, который, как назло, выходил на новую многоэтажку.       Ровно половина окна всё ещё была грозно зашторена; квартира прибывала во мраке и бездействии.       Парниши видно не было, скорей всего недавно лёг спать — молодежь предпочитает позиционировать себя совами.       Такими темпами и до отчисления недолго, совершенно естественная мысль любого преподавателя, наблюдающего посреди ночи неспящих учеников. И их совершенно не смущает тот факт, что сами они сейчас тоже находятся далеко не в кровати.       В голове невольно вырисовывается сцена сонного блондина, свернувшегося на слишком большой кровати. Верхнюю одежду он не снял: так и уснул в своей громадной байке и обтягивающих джинсах, которые в обыденной жизни висят где-то в районе бёдер, удерживаемые чуть ли не пахом и обнажающие белые трусы-боксеры, которые в свою очередь скрывает длиннющая худи — любит же народ замысловатость. Сейчас джинсы наверняка сползли ещё ниже… Одеялом он не накрылся — то ли от лени, то ли от того, что не чувствовал холода вовсе, — лишь слегка скомкал под весом своего птичьего тельца. Его алые губы приоткрыты, глаза под тонкими веками прибывали в неподвижности, а светлые ресницы мирно покоились на белоснежных щеках. Волосы толком не успели спутаться — он был не из тех, кто много двигался во сне — и мягко касались его лица. Хотя, некоторые пряди всё же успели выбиться из общего строя и теперь ниспадали на глаза. Единственным звуком в комнате было тихое сопение.       Неожиданно поймав себя на интимных размышлениях о совершенно незнакомом человеке, Мирон импульсивно закачал головой из сторону в сторону. Что за поразительные мысли порой приходят людям в голову?..       Мужчина вытянулся во весь рост и отвернулся от окна.       Его кофе — густая, коричневая и непроцеженная жижа — уже давно заварился, и если он не поторопится со своим скромным завтраком, то велик шанс опоздать на работу. Хотя на самом деле до здания универа ему всего ничего — минут двадцать пешком и тридцать, если на транспорте.       Но в первые часы этого дня он почему-то твёрдо начал осознавать, что побыть дома пару лишних минут для него будет невыносимо сложно.       И дело вовсе не в новом соседе. Это всё попорченные обои — как бельмо на глазу. Ему так их стало жалко, что он больше не мог на них смотреть…       Дверь в квартиру тихо захлопнулась, и Мирону открылся очередной день, полный беспокойств. Он вошёл в него с ранним восходом солнца: небо едва успело окраситься из чёрного в тёмно-голубой и угрожающе нависнуть над спешащими в столь ранний час на работу и учёбу.       Осень — это когда на улице промозгло и слякотно, ноги пачкают грязные листья, а погода настолько непредсказуема, что зачастую непонятно: надевать солнечные очки или повсюду таскать с собой зонтик, чтобы потом забыть его в метро или автобусе. Когда бы ты ни вышел на улицу будет становиться всё сумрачнее: и так до тех пор, пока сутки окончательно не станут теменью, ночью. Вот тогда-то совы и разгуляются по полной. Конец осени и начало зимы — их официальное время.       Осень — это спиритическое время года Мирона: оно такое же хмурое и депрессивное. Правда в отличии от него самого осень круглосуточно спала и удручала собой окружающих всего три месяца; Мирон же не спал почти всегда, а своим присутствием отталкивал всё своё окружение на постоянной основе.       Поэтому студенты заранее испытывали неприязнь к Мирону; вопреки тому, был мужчина хорошим учителем или не очень. Контакта они с ним найти так и не смогли; на самом деле даже не пытались.       А ведь где-то в глубине души ему было обидно. Было горько, что по нему судили лишь по его эмоциональному состоянию и ни во что не ставили его усилия. Плевать, решил для себя Мирон и больше не думал об этом.       Этот день казался точно таким же, как и все остальные. Сессия шла за сессией, аудитория всё больше обрастала мусором — скомканными бумажками, застывшими комками жвачек под столом и новыми надписями, выцарапанных на всевозможных поверхностях: старый, холодный радиатор, лаковое покрытые парты или стула… К счастью, убирать это всё предстояло не Мирону.       В ряд оскорблений сегодня не вошло ни единого нового словосочетания: сиделый, гриб, скинхэд, Гринч, старый извращенец и так далее и тому подобное… Последнее из перечисленных прозвищ было придумано относительно недавно, учитывая скоротечность времени и ноября на улице; сентябрь начался с потоком относительно новых и симпатичных женских лиц. Нет, конечно, некоторые мужские лица тоже вполне можно было назвать симпатичными — Мирон не забывал о блондине — но всё-таки именно это описание больше подходило особям женского пола. Он никого не совращал — у него и в мыслях ничего подобного не было. Ученики решили совратиться сами. В фантазиях, обросших грубым, неправдивым и жестоким юмором, вытекшим наружу. А ведь все знали правду (что он старый зануда). Просто так им веселее.       Однако сегодня он пребывал в более-менее щадящем духе. Он не так сильно раздражался, слыша громкий шёпот в аудитории; не кидал измученных и злобных взглядов на задние парты; и даже стоя в коридоре рядом с доской изменений, мысленно поздоровался с очкастой студенткой, плотно прижимавшей к груди горстку учебников.       Ему показалось, что волна усталости не захлестнула и не снесла его с ног, словно цунами; лишь накрыла с головой, но не более.       Возможно всё из-за неожиданно появившегося желания поскорее попасть домой — естественная жажда к домашнему комфорту, которая есть у каждого человека, но ранее невидимая для Мирона. А ведь с утра он рвался в противоположном направлении.       Он шагал по тёмным улицам в сторону дома. Он не торопился, хотя внутренне сам себя же подгонял и заставлял двигаться быстрее. Несмотря на то, что Мирон был вполне физически слаженным мужчиной, мало кому охота “вилять” меж неосвещенных переулков и аллей. Неприятно, когда в темноте позади себя слышишь какой-то подозрительный шелест жухлых листьев, в воображении мгновенно превращающийся в зернистый звук подволакивающейся подошвы об асфальт. Конечно, это ни в коей мере рационально представлять, что предполагаемый убийца или вор хромой; но в таких ситуациях на логику, как правило, внимания не обращают. В конце концов именно поэтому Мирон решил поторопиться. По крайней мере, он так думал.       Усевшись на диване в гостиной, мужчина пустым взглядом уставился в бездну выключенного экрана телевизора.       Незадолго до этого он, как и хотел, дошёл-таки до квартиры, оставил чёрную сумку полную тетрадок где-то на полу, а сам направился на кухню и заварил себе кофе — в той же чашке, что и с утра, наскоро прополосканной под струёй воды.       Обычно весь его вечер заполнен под завязку, но сегодня почему-то оказался совершенно свободным. И от чего-то Мирон никак не мог вспомнить, чем же таким важным он все время занимался, что буквально валился с ног.       Он не находил себе места, не знал, куда бы себя пристроить и чем занять. И так в своей квартире он провёл весь остаток вечера, перемещаясь с места на место, из кухни в гостиную, из гостиной в спальню, а из спальни обратно на кухню. Считай, что он создал собственной “круговорот воды”. Правда за такое открытые мировых наград не присуждают, поэтому назвать этот вечер продуктивным или осмысленным было бы крайним богохульством.       Ровно в полночь Мирон лёг в кровать и закрыл глаза. Сон не приходил и не придёт, но сделать вид его ожидания было, по мнению мужчины, необходимо.       Он лежал на застеленной кровати словно на своих собственных похоронах: руки чуть выше пупка сложены в замок, голова аккуратно покоится на дряхлой подушке, тело лежит прямо и обездвижено, веки закрыты. Единственное, что отличало его от погребенных друзей, была его домашняя одежда.       Ещё бы, я никогда не видел на разваливающемся балконе человека в смокинге, да еще и с дешевой пачкой сигарет в нагрудном кармане.       Мужчина резко сел и нахмурился. За весь день он ни разу не закурил — вот в чём дело, его организм просто нуждается в драгоценном никотине.       Мирон в гостиной, а потом на кухне. Ладонью он обхватывает полупустую картонную коробочку и без задней мысли идёт на балкон, как вдруг замирает.       Часов у Мирона на кухне нет, но от чего-то он точно знает, что сейчас около часа ночи… может двух.       Подойдя достаточно близко к пластиковой двери, чтобы сквозь её верхнюю стеклянную часть увидеть мрак, черноту неба и кусочек дома напротив, он сглотнул. За стеной-окном, кстати, также было темно.       Он вспомнил свои утренние наставления.       Никакого балкона. И так стены уже попортил. А затеивать ремонт сейчас было бы некстати. А когда вообще ремонт был кстати? В случае Мирона — никогда.       Надо пойти в спальню и там закурить… Хотя, там же тоже всё зашторено, поэтому дыму — даже при открытом окне — всё равно выходить будет некуда, а распахивать шторы Мирон не собирался. Он слишком давно к ним не прикасался, чтобы сегодня столкнуться пальцами с комьями пыли, осевшими на искусственной бархатной поверхности.       Можно выйти в подъезд. Да как-то не хочется людям настроение портить — дым может и выветрится, но как Мирон будет смотреть в глаза матерям-одиночкам, спешащими отвести поутру в детский сад своих чад? Стыдно же.       Мирон колеблется на полпути к решению жизненно равноценной проблемы. Желание закурить огромно. От напряжения у него даже руки затряслись. Это схватка тела, приобретшего дурную привычку, и характера, не разбалованного, но нравственного.       Он порывается скомкать мягкий картон, но спохватывается и отбрасывает коробочку обратно на кухонный стол.       — Блядь, — чертыхается и кидает злобный взгляд в сторону некогда любимого балкона. Уходит.       Первые пару минут он тратит на нервное перебирание тетрадок и прочих работ, сданных в формате листов A4. Закинув ногу на ногу грозно хмурится и перечеркивает что-то красной ручкой. На долго его не хватает, и спустя двадцать с лишним минут мужчина, весь взвинченный и накрученный, отправляется прямиком на кухню, а оттуда — на балкон.       Мирону как взбредёт что-то в голову, какая-нибудь навязчивая мысль, так делай что хочешь, а его, Мирона, с пути сбить не получится. Он ещё никогда не хотел так сильно курить, как сейчас.       А ведь бывали дни, когда он мог полноценно обходиться без сигарет неделями — и ничего. А бывало и наоборот — что не утро, а мусорное ведро уже заполнено опустевшими пачками. Поэтому искать в таком поведении подоплёки (связанные с новым соседом так тем более) не имеет никакого смысла.       В конце концов балкон — это его личная собственность, и он вправе делать на ней всё, что пожелает, будь то безобидное курение или “разглядывание современной архитектуры”, которая по воле случая оказалась прямо напротив него. В конце концов искусство — понятие общее.       А что насчет обоев… так обои… можно просто подклеить.       В отличии от всего остального, Мирона совершенно не волновал факт отсутствия аргументов, которые подходили бы к его первым выводам и само-правилам. Он редко в своей жизни встречался с логикой, поэтому перестал ей доверять.       Свежий воздух залезает под его одежду и игриво приветствует. В шутку, своими порывами не даёт подпалить сигарету. Но дверь сзади захлопывается, только ручке с той стороны не хватает повернуться.       Секунды — и никотиновый дымок уже заполнил гнилые лёгкие. Кончик набитой табаком “трубочки” ярко засветился рыжим огоньком в ночи.       Он с наслаждением выпускает дым, позволяя тому свободно развеяться и самому выпорхнуть из его глотки. Мужчина даже не предпринимает усилий, чтобы выдохнуть: застыл с раскрытым ртом, схватившись ладонями за перила.       Его застают врасплох.       Неожиданно яркий и слепящий свет озаряет его, стучится в прикрытые от удовольствия веки болевыми волнами. Всё равно что крот внезапно увидел солнце.       Он тут же распахивает глаза и замечает источник того самого света. Окно напротив.       От неожиданности мужчина аж поперхнулся — порывисто вдохнул воздух, толком не выдохнув предыдущий, застоявшийся в груди. Он заходится в удушливом кашле; изо рта всё меньше и меньше вырывается сизого дыма.       Сквозь влажную пелену застелившую глаза он видит блондина — всё так же одетого, как малолетнего бандита только без капюшона на голове. Он стоит посреди комнаты боком к Мирону. Словно специально поджидал момента и заранее загадал реакцию мужчины. Одна из его рук прислонена к кончику рта, а вторая, плотно прижатая к торсу, поддерживает первую за локоть. На мгновение на бледном лице померещилась ухмылка. Однако, не успел Мирон толком сообразить и присмотреться, как зашелся в очередном приступе кашля, зажмурив глаза.       Блондина же приятно порадовала обратная связь. Он сощурил глаза, сфокусировался взглядом на той части стекла, которая находилась где-то в стороне, но всё равно достаточно близко к телу мужчины, чтобы оно попала в его поле зрения. Он усмехнулся про себя. Страсть поражать и обескураживать людей на ровном месте была ему присуща.       Мирон наконец вдыхает, вбирая в себя как можно больше холодного воздуха, и выдыхает.       Сначала его взгляд мечется из стороны в сторону, пока в конце концов не замирает на фарфоровой фигурке.       Это просто нечто. Чёртов свет напугал организм буквально до смерти. Ещё бы чуть-чуть и его сердце выпрыгнуло бы из груди.       А этот гад стоит посреди квартиры и миролюбиво взирает на картину маслом. Его веки полуприкрыты, но Мирон нутром чувствует, что на него пристально смотрят, как на экспонат в музее.       Знал бы он, что вчера его созидатель переживал точно такие же впечатления, то не злился бы так. Наоборот, скупо посмеялся бы ради приличия. Которым, между прочим, тут совсем и не пахло с тех самых пор, как напротив его балкона появилось это злосчастное окно, открывающее вид не столько на чужую жизнь, сколько и на что-то новое. Что-то, что Мирон привык избегать изо дня в день, только бы лишний раз не беспокоиться.       Мирон видит, как парниша медленно поворачивается в его сторону — выглядит это настолько целомудренно, что и не подумаешь, что на самом деле намеренно — и высовывает язык.       Детский сад. Мужчина ненавидел такого рода, наигранные действия: показывание языка, оттягивание нижнего века или щек, задирания кончика носа, выстраивание своеобразной “дудочки” из пальцев; в общем, вся его ненависть сводилась к паясничеству.       Мирон кривится от отвращения. Курить враз расхотелось; он не выдерживает и, поджав хвост, прячется в глубине своей квартиры — в этот раз ручка балконной двери оказалась наглухо повернутой вниз.       А блондин так и застыл: руки сложены за спиной, корпус слегка наклонен вперед. Ему нравится. Очень нравится.