За пределами нормальности.

      Он нервно бродил из одного угла студии в другой, не смея найти себе места. Да, он самую малость трусил, потому что его гложила потайная мысль, что, если он всё-таки найдёт себе место в этом мире, то оно будет не с Мироном. А они ведь даже не вместе, даже не друзья. Но в то же время он был полностью уверен, что Мирон один. Один, потому что такие как он по жизни одиночки. Ах, знал бы только Глеб таких, как Мирон. Не знает ведь, дитё малое...       Мирон не нервничал. Казалось, будто ничто не нарушило в его душе покоя, которого, на самом деле, могло никогда и не быть в ней. Скорее вечная буря, к которой он привык настолько, что, и сам того не замечая, оказался где-то посреди торнадо, играющий в шахматы с круглым лосем. Весело, увлекательно, ничего необычного. Просто одно событие сменяется другим, один поток ветра — вторым, не менее интенсивным. А принесёт ли этот порыв новых шаровидных животных, это уже под вопросом. Может судьба ему подкинет-таки человека; нет, нет, не того, который уже какое-то время придерживает его за плечо, дабы не потерять, а другого, который будет отчаянно цепляться за него и не отпустит до последнего, пока не оторвёт кусочек личности. Странно, но зачем ему второй человек, если руку первого он достаточно крепко сжимает? Наверное, потому что он это делает в ответ.       А вообще, стоит ли начинать рассказ с двух мужчин? Мы в конце концов живём в развитом обществе, так что не будет ли это считаться избытком прошлого, не упоминать представительницу женского пола в начале, а лишь мимолётно ограничиться ею. А рассказ ли это про женщину вообще? Безусловно, потому что именно самая настоящая женщина стоит за судьбами лысого мальчика и белобрысого мужчины. Но есть ведь и другая женщина. Женщина, которая уже с самого начала знала, чем обернутся её отношения с соседом. С тем самым соседом, за поведением которого с любопытством наблюдала и была довольна разделить зрелище с блудной Луной.       Она знала, что он напишет ей, что будет занят вечером. Знала, что он напишет ей, что отведёт детей к ней в квартиру, накормит и включит мультики, попросив дожидаться маму. Знала, потому что мандарины в июне ей всё рассказали — прямо, как бутерброд зимой когда-то рассказал лосю о том, что некие две личности скрывают от него еду. Скрывают от него очаг удовольствия, граничащим с потребностью.        Слава Богу, что она опасалась. Опасалась и от того была не менее уверена в себе; в том, что правильно воспринимает его «любовь», которая являлась не первой в её жизни, но и не третьей. Про самого Мирона сказать было сложно, потому что, хоть она и могла быть практически полностью уверенной в том, что он её любит, ровно с таким же апломбом она способна заявить, что она не станет третьей в его жизни. Они скорее смогут доживать остаток своей жизни вместе и при этом не испытывать особой надобности в более глубинном чувстве, про которое иногда поёт Глеб. Бред, но старым людям так просто проще.        Тяжело быть старым, но ведь дело не в числах.       Мирон забрал мальчиков из детского сада под очередные охи и ахи воспитательниц и некоторых мам, которые водили своих чад летом в некое учреждение, в котором часто мечтают оказаться взрослые. Вновь спать в обед, вновь кушать уже заранее приготовленную, не химозную еду три раза в день... Не думать о деньгах, не париться за взаимоотношения. Хочется вновь понапрасну переживать по поводу дурацкой строчки для утренника, что никак не лезет в голову. Хочется мериться животными и предметами на шкафчиках, у кого ёжик и белка, а у кого пляжный мяч и клубника.       И не думать о великих вещах. Жить в воображаемом мире, исчисляемом в количестве игрушек, где всё просто, где каждая Барби находит своего Кена, а у каждой машинки есть место в нескончаемой гонке ради... ради чего? Да просто так.       Пока Мирон ожидал, когда младший разберётся с ярко красными шнурками, мама Каролины, девушка с вечно аккуратным хвостиком из коротких блондинистых волос, исподтишка таращилась на него. Вроде бы хотела что-то спросить, а вроде и побаивалась мужчины. Факт был очевиден, он ей был интересен. Может быть, именно поэтому она и пригласила мальчиков на день рождения дочери и попросила Мирона лично прийти, так как мужские руки не помешают в случае чего.       А что такого может случиться? Надо будет выносить трёхъярусный торт либо же переустановить Windows? Мирону пришёл на ум только первый вопрос, но он его не озвучил. Не уловил намёка, если он там был. А если и не было, то правильно сделал, что не стал себя накручивать. А он себя вообще когда-нибудь накручивает? Выглядит так, что нет, но даже у статуй с острова Пасхи есть душа. Мирон ведь не чёрствый.       А, ну так и что Мирон мог на это сказать? Только то, что каждый человек в любом возрасте имеет свободную волю и чем ты старше, тем осознаннее и скованнее в решениях, потому что мир жесток и полон ужасных людей. Как и хороших, к слову, тоже. Короче говоря, Мирон спросил мальчиков, хотели бы они пойти на праздник Каролины.       Мать со скромной улыбкой посмотрела на детей. Ей импонировало поведение Мужчины. Это говорило о том, что и с женщинами он такой. Такой чуткий и не ужасный человек. И вот удалось же именно ей отхватить его. Она ведь сильная и независимая, без мужчины отлично справлялась одна, всегда на высоте, карьеристка и вроде как хорошая мама, судя по её детям. Она могла бы выбрать себе хоть бездомного, хоть какого-нибудь сосунка, вдохновить, переделать под себя и вот, пожалуйста, идеальный мужчина появился бы прямо из-под её умелых рук.       Мама Каролины так не умеет, поэтому отчасти считала, что имела право сразу получить идеального. Ну или хотя бы просто хорошего. Вот кто до сих пор жил в детстве и верил мир во всём мире. Естественно, это мы сейчас преувеличиваем. Маме Каролины было чуть за 35, но выглядела она и правда молодо и в жизни поведала не мало. Она не собиралась никого уводить, это неправильно, она в конце концов адекватная. Просто у каждой есть инстинкты, способные проявляться вне зависимости от адекватности. Не овуляция ли это? Та не.       Мальчики, к слову, были рады принять соглашение. Их мама тоже не будет против, в этом сомнений не было ни у кого. В конце концов именно поэтому он и она сошлись — потому что во многом их мировоззрение совпадало. Поэтому отчасти Мирон мог и без спроса матери принимать такие решения, как «дать детям волю самим выбирать». Он в принципе всегда давал мальчикам такую независимость действий — ему это казалось логичным, потому что даже самый маленький человек всё равно остаётся человеком.       Выходя из группы, мужчины вежливо попрощались со всеми и почапали негромко вниз по лестнице.       Мама Каролины, даже не пытаясь этого скрыть, ликующе улыбнулась своим двояким мыслям. Сама Каролина улыбалась от того, что улыбалась её мать. До чистого восторга от того, что её друзья будут присутствовать на её празднике, она ещё не дотягивала зрелостью. Ну, будут они и будут. Таких, как эти мальчики, много вокруг. Ох, если бы только мама умела читать мысли дочери...       Прийдя к себе домой, Мирон накормил мальчиков и попросил посидеть часик дома одних, пока мама не придёт.       — А почему мы не можем посидеть вместе с тобой? — вопросил младший. Он уже был куда смелее и вёл себя с Мироном порой даже более открыто чем старший.       — У меня будет гость, давний знакомый, — без каких-либо угрызений совести рассказал Мирон. А что, ему ведь и правда было нечего скрывать, как бы мы ни хотели найти подоплёк.       В ответ мужчина получил лишь требовательный взгляд больших карих глаз. Для пацана это был не аргумент; чувство такта, несмотря на общую воспитанность мальчика, ещё находилось на этапе зарождения. Поколение альфа в его понятии пока что изучено на пять процентов. Надо будет как-то углубиться в эту тему. Порой он даже для себя определиться до конца не мог, к какой генерации себя относить. Всё порой настолько запутано и смазано, что хотелось просто быть человеком и чувствовать эту общность только потому, что все мы люди.       — Не смотри так на Мирона, это невежливо. — Старший, дабы отвлечь внимание младшего, слегка стукнул того ладонью по плечу. — Мы будем мешаться, если будем находиться все вместе в одной квартире. Возможно возникновение неловкости.       Мирона уже не удивить такими «кувырками с переподвыподвертом» в речи старшего. Это поначалу он с восхищением глядел на неё, на что она лишь улыбалась ему в ответ и говорила, что любит книги и в глубоком детстве читала мальчикам вслух. Детские книги она тоже им читала, но не в таком количестве, как свои.       — Неловкости? — повторил младший, даже не исковеркав слово: то, что он его не знал, было совершенно нормальным; то, что он сумел его с первого раза выговорить, говорило о многом.       — Это когда тебе колготки зимой колются только в виде эмоции, в голове твоей, — старший хлопает по затылку младшего: он пару раз стреляет взглядом туда-сюда, от Мирона к брату и от брата к Мирону, пока наконец и не вздыхает, и не продолжает зачерпывать ложкой рис, вперемешку с кетчупом.       Старший переглядывается с Мироном, оба кивают в молчаливом и несуществующем сговоре и мальчик, вторя младшему брату, тоже возвращается к тарелке с едой.       Приятно то, что в их диалоге и слова не было о «взрослых делах». Была лишь откровенная правда, в которую верили все присутствующие. И Мирон тоже, ведь ещё не знал, что его ждёт этим вечером, что уж думать о его завершении.       Вердикт таков, далеко мальчики пойдут, Мужчинами будут.       Время прошло быстро.       Ей было приятно осознавать, что Мирон прививает её мальчикам ответственность. Хотя, на самом деле эта ответственность наверняка досталась им от неё. Ну, или от мужа: тот, несмотря на развод, детей не бросил, да и в совместной с ней жизни отвечал за свои действия.       Мальчики с Мироном ведь не были родственниками, даже внешне не были похожи. Хотя, кто знает, может, в современном мире гены способны передаваться через воздух, через сам факт нахождения вместе друг с другом. И не важно, что такую нравственную норму свойственно прививать, а не рождаться с ней. Иначе было бы слишком легко. В конце концов, эта история она настолько запутана, что непонятно, говорим ли мы про феминизм либо просто про Мирона и Глеба, Глеба и Мирона или про неё и детей; детей и Мирона, детей и Глеба?.. Скорее Мирон внушал ей такую уверенность в себе, что её хватало и на мальчиков.       Может быть тогда детский сад и был её прикрытием, существование которого она не хотела признавать. Прикрытием, чтобы удержать Мирона? Либо она вообще его не удерживала? Этого нам не понять.       В любом случае, она решила для себя (хотя такую нравственную ценность, как уважение личных границ, вряд ли назовешь решением, скорее жизненной философией), что не будет прислушиваться к звукам с верхнего этажа, с потолка. Мирон ведь был её соседом сверху, просто их балконы располагались в шахматном порядке, что ранее, осенью и зимой давало ей возможность отвлечься немного от серой реальности и окунуться в нечто недозволенное взору обычных зевак и бабушек на лавках. Купи они бинокль и знай, что всё самое интересное происходит заполночь... Ох, было бы разговоров...       Люди такие противоречивые. Вроде она нравственная, потому что просто курила на балконе и смотрела туда, куда взгляд поводило, без каких-либо умыслов. А вроде она лгунья, потому что у неё эта оконная интрижка за пределами нормальности вызывала интерес, и она продолжала направлять свой взгляд томными ночами именно туда.       В действительности, она не ожидала там, сверху, ничего услышать, ни топота, ни криков, ни стонов... Во-первых, потолок и стены были довольно толстыми. Во-вторых, Мирон был не таким —  она знала, с кем он встречается. Даже, если он в телефонном разговоре с ней назвал Глеба просто далёким знакомым (с которым он познакомился осенью). Да, он позвонил ей, сказал всё как есть, не утаивая ни ничего. И если бы она спросила, то он бы ответил на её вопрос. Ответил бы, как он познакомился со "знакомым", в насколько тесном контакте он с этим "знакомым", что он чувствует к этому "знакомому"...       В тот вечер она пошла на балкон. Тот самый, на котором уже какое-то время не висело мокрое детское бельё. С недавних пор, с тех самых, как одно из панорамных окон противоположной многоэтажки перестало ярко светиться в темноте ночи, она перестала вешать бельё на балконе, потому что перехотела этим заниматься, она купила сушилку. Да и больше не было смысла скрываться — не от кого. Хотя, заметь её кто, всё равно бы не признал. Потому что такие встречи не запоминаются. Лица стираются из памяти по щелчку пальцев, когда вся суть встречи состоит в физической разгрузке без обязательств.       На часах было чуть за восемь, мальчики смотрели одну из серий «Как приручить дракона», а она водрузилась на мягкое кресло, совсем недавно установленное на балконе. Если раньше она довольствовалась крохотной облезлой табуреткой с круглой сидушкой в силу того, что в большинстве своём единственной её сутью существования было, чтобы кто-то на неё вставал и вешал постельное бельё сушиться на натянутые над потолком верёвки (+1 к маскировке ловкости); то с покупкой сушилки на балконе появилось место. Табурет остался ещё от предыдущих хозяев квартиры, ровно так же, как бессмертные обои на кухне Мирона. К слову, он до сих пор не отодрал их. Жалко было.       На маленький стульчик она закинула голые ноги, а всем корпусом утонула в сером облаке. Даже руки и те она спрятала под подмышками. На ней был лёгкий махровый халат, а под ним растянутая майка её бывшего мужа. И это здорово, потому что вкус у него был отличный, следовательно и майки его были довольно удобными. Хлопковые и широкие, в такой только умирать. Ещё это здорово потому, что никто не искал в ней некогда родного запаха пота или дорогой туалетной воды. Эта вещица просто была удобной и всё, не нужно устраивать драмы, ей уже когда-то её хватило. Причём она сама же себя накрутила...       На улице был полнейший штиль, солнце ещё светило, идти спать было ещё рано. Хотелось курить.       Она оглянулась назад, чтобы убедиться, что мальчики всё ещё увлечены мультфильмом и своими мужскими диалогами о том, какой дракон круче. Беззубик, конечно.       Со вздохом она отвернулась обратно и залезла рукой под кресло. У кого где, а её тайник, который она в первую очередь прятала от себя, находился под обивкой кресла. На чёрный день, как говорится, который не настал, но курить отчаянно хотелось несмотря на то, что за окном нет её напарницы-Луны, а то самое окно из многоэтажки напротив не светится.       Зажглась сигарета с помощью зажигалки, вечно покоящейся на деревянном поребрике. Было и такое, что эта зажигалка некрасивого голубого цвета давала жизнь круглым шайбочкам свеч с фальшивым запахом лесных ягод. Мирон устраивал своеобразный романти́к с вином, клубникой в шоколаде и сыром. Это было совсем недавно: этой весной, в один из тех везучих тёплых дней, когда можно было сидеть голыми, окутанными в плед, и не бояться заболеть.       Она затянулась. У него есть ключи от её квартиры, а у неё есть ключи от его. Она не признавала в нём мошенника, хоть и сама на своей памяти ни разу не открывала его двери с помощью врученного ей ключа. Может, этот ключ и вовсе фальшивка — может, ей стоит сходить прямо сейчас и проверить?       Она с наслаждением выдохнула через рот, специально выдавив весь имеющийся в её лёгких воздух и дым. Аж до микроспазма в желудке, но так здорово. Не будет она ничего проверять, она не сумасшедшая. Просто её сознание ещё раз хочет убедиться, что её бросят или она бросит. А может вообще лучше ничего и никого не бросать? Это как с курением. Периодически она будет мучаться и приходить к нему домой, а потом, успокоенная его молчаливым присутствием, уходить обратно в скучную жизнь карьеристки.       Она делает ещё пару затяжек и таких же длинных выдохов, пока не прижимает бычок к белоснежной тарелке-пепельнице. Она из чистюль и всегда убирает за собой окурки после того, как они окончательно гаснут. Как и моя жизнь порой. К сожалению, она склонна беречь природу, но не домашнюю утварь.       — Мам, ты чего тут? — раздалось за её спиной.       Она бы тихонько выругалась, да вот только поджала губы и закрыла глаза на мгновение. Рука её до сих пор находилась в стороне пепельницы. В такие моменты она считала себя ужасной матерью, потому что, хоть и не скрывала факт своего порока перед детьми, но всё же старалась не поддаваться ему при мальчиках.       — Всё в порядке, мам, ты всё равно самая лучшая, — словно читая её мысли, сказал старший. — Брат заснул, — буркнул он, как бы ободряя.       — Спасибо, сын, приятно слышать.       Она всё не оглядывалась назад, но руку подтянула к себе. Смотрела в сторону ясного неба, такого же ясного, как и глаза старшего.       — Мам, ты же знаешь, что я тебя люблю?       — Конечно, — она резко обернулась и посмотрела прямо в глаза напротив, — и я тебя тоже очень сильно люблю, ты знаешь?       Мальчик скромно улыбнулся. Руками он придерживался за косяк, корпус его тела перевешивался на сторону балкона, а ноги всё ещё стояли на мягком бордовом ковре гостиной.       — Естественно. — Он посмотрел на неё долгим взглядом, таким, каким умеет только он. — Всё в порядке?.. Ты расстроена из-за Мирона или на работе что-то случилось?       Она признается, что ей просто немного грустно, но с Мироном у них всё прекрасно, на работе никаких трудностей не возникает, и зовёт его уместиться с ней вместе на кресле. Он, конечно же, соглашается.       — Курить это вредно, запомни. Я так изредка делаю, но это неправильно, мне стоит бросить навсегда, — сказала она, обнимая его за плечи.       — Мам, всё хорошо.       И это было всем, что она хотела услышать. Что всё хорошо.       Это у неё так проснулась паранойа. Мальчики её и до появления Мирона были ответственными. В этот раз мужчина ничего не изменил в её жизни. Просто ей было немного обидно за то, что на какое-то время она увела Мирона у блондина, взяла и так просто вмешалась в сериал, переспав с обоими ещё до того, как это успели сделать они сами друг с другом.       Просто немножко обидно.       И плакать, и смеяться хочется.