За пределами нормальности.

      Мирон вышел из здания университета, сопровождённый не то чтобы шибко дружелюбным взглядом дежурной. Той самой, что обычно никогда напрямую или даже косвенно не участвует в рутине ректора, администрации и преподавателей, в их токсичных взаимоотношениях, но которая знает всё про всех, кто когда вышел в туалет и какой день пропустил. Не потому, что была наблюдательной — скорее ушастой в переносном смысле этого слова.       Логично, что мужа и детей у неё не было, да даже если когда-то и были, то все уже давно померли — Анастасия Людвиговна была старой женщиной возрастом с динозавра. У Мирона создавалось впечатление, что она живёт за этим крохотным оконцем с двойным стеклом. Он помнил её ещё с тех пор, когда сам был молодым студентом, которому было всё ни по чём, когда жизнь казалась красивым белоснежным цветком орхидеи, на самом деле оказавшейся поганым блёкло-зелёным сорняком. Она сидела в своей комнатушке и сверкала своими маленькими овальными очками, купленными, наверное, ещё при Сталине, на каждого прохожего, мгновенно опознавая чужеродные тела, никоим образом не имеющие отношение к храму наук. А тем студентам, удосуживающимися проявить вежливость, она отвечала скрипучее и надменное «Здрасте!» (прямо с восклицательным знаком) и сильнее надвигала очки на переносицу среднем пальцем, чтобы не дай Бог никто не увидел её глаз.       Вот и сейчас на обычное мироново «до свидания» она, словно передразнивая, кинула гнусавое «всего хорошего», которое явно ничего хорошего в будущем Мирона не предвещало.       Стоило поливинилхлоридной двери мягко закрыться за мужчиной, как дежурная молнией оказалась прилепленной к окну, сложив ладони полукругом над бровями. Это был её своеобразный бинокль для наблюдения таких подозрительных личностей, как Мирон Янович. Он не чтобы ей не нравился, скорее вызывал опасения на свой счёт. Да, он в это место приходит уже более пяти лет, но она тут работает уже более тридцати, а статус «постоянного жителя» надо так-то заслужить — тот факт, что мужчина блындается от внешнего мира к университету и от университета к внешнему миру делал его в её глазах похожего на иноагента местного научного святилища, плюс, этот его скуфский внешний вид… Да, она знает такие слова, как скуф, пикми и масик, потому что она молодёжная и крутая, а такие слова, как сиделый, проститутка и подкаблучник уже вышли из моды. Она допускала, что может путать некие термины, так как у Мирона не было на вид лишнего веса, да и одет он был всегда прилично. Просто, как она говорила, от него исходит такой вайб, который навайбывает ей вайб скуфа.       Кончик носа дежурной прижался к тонкому стеклу. Очки она уже заранее сняла, без них она в высоком качестве могла разглядывать прохожих с внушительного расстояния. Она жаждала уловить этого скинхеда за чем-то незаконным либо же нарушающим какие-либо моральные устои сего места. А она-то, уж поверьте, знала их лучше кого бы то ни было.       Мирон вышел из университета и, как назло даже не оглядываясь, направился сразу за ограду учреждения. Он шагал довольно быстро, хоть и никуда не опаздывал, просто темп у него был такой — учитывая, что он был на небольшом взводе, ему хотелось ускориться не столько самому, сколько ускорить мир вокруг. Он старался не вспоминать его разговора с Глебом, как хрипло звучал голос мальчишки и как однажды он представлял алые губы где-то на уровне своей ширинки.       — Блядь, — прошипел мужчина сквозь стиснутые зубы и резко остановился. А он ведь толком даже не отошёл от своего места работы (стоит уточнить, что к тому времени он находился за территорией университета, вдоль забора) и пребывал даже не на своём любимом балконе.       Он стоял посреди улицы и боролся с собой. Боролся за присущее ему спокойствие и уравновешенность, которые внезапно перестали быть его характерными чертами. Почему какое-то воспоминание о голосе заставило его стать таким эмоциональным и несдержанным? Его это раздражало сильнее студентов, сильнее бессонницы, сильнее резкого желания закурить, которое возникло словно из неоткуда и побороть которое казалось, что было нереально. Оно вытесняло даже самые целесообразные мысли. Но внешне он оставался спокоен. Вот как на человека влияет здоровый сон.             Его рука предательски потянулась в карман брюк в поисках потрёпанной своей вечно-мрачной жизнью пачкой сигарет либо же случайно завалявшегося и по иронии судьбы до сих пор не выкуренного бойца, из которого весь табак уже наверняка выпал. Но ни в одном из карманов не оказалось волшебной палочки. Мирон вздохнул, но не потерял надежды. Ему хотелось верить, что надежда в этом мире есть, а если и умрёт, то действительно сделает это последней из всех пороков человека. Поэтому он полез в свою сумку на поиски того самого, без чего держался так долго.       Удивительным выглядело то, как быстро он сломался и не захотел перебарывать себя. В конце концов он никогда официально нигде и никому (в принципе, только себе) не заявлял, что он бросает курить. Курение просто как-то само отошло на дальний план его жизни. И даже если оно когда-то и каким-то образом маячило перед взором, Мирон всё равно мог держать себя в руках и на радость обществу говорил себе, что не так уж ему это и нужно. Вот таким обычным он был, без всяких там «с первого января я бросаю курить, так как курение вызывает рак, да и мама против». Формальная версия была такова, что ему просто перехотелось. Поистине же, под его скорлупой пагубная привычка была связана с другой привычкой, без которой первой с прошлой осени было некомфортно губить лёгкие и плоть человечка. А тут, бац, и снова появился второй компонент бурной реакции, в результате которой на свет рождается цэ сорок три, аш шестьдесят шесть, эн двенадцать, о двенадцать, эс два.       — Мирон Янович, вы что-то потеряли?       Голос словно из ниоткуда заставил Мирона вздрогнуть и приостановить поиски. Он поднял голову и увидел перед собой всё то же знакомое лицо заядлого студента. Иначе его язык не поворачивался назвать.       — Нет, всё в порядке.       Курить как-то перехотелось, да и надежда найти в сумке хоть что-нибудь утоляющее зуд на подкорках души всё-таки умерла. Жалко, конечно, но этот мир такой, а эти нелюди такие.       Мужчина начал обратно утрамбовывать в сумку бумаги и тетрадки, чтобы те не упирались в спину острыми концами и не помялись. В конце концов вся эта макулатура в большинстве своём принадлежала не ему, а его подопечным, что сдали свои “двойные листочки” на проверку. Ладно там ещё к своим вещам пофигистически относиться, но когда тебе доверяют чужой труд, то уж будь так мил и добр, дружок, цени каждого хозяина. Мирон бы не признал, но от вида немного перекошенных в кармане сумки тетрадок ему стало как-то неловко, что вся эта сцена происходит на глазах у студента. Слава Богу, что только у одного, а не у всего потока. Это всё чистая случайность, которую сложно предвидеть. Не каждому, хоть и многим в нашем мире так резко приспичивает занять рот никотиновой палочкой. А, и ему было бы абсолютно по барабану, залучив его кто из учащихся или персонала универа за покуриванием сигареты. Кодекс он не нарушает, так как это личное дело каждого, загрязнять свои лёгкие гарью либо нет. Тем более с учителей не берут пример, а вот с молодёжных музыкантов взяли бы. Да и всё равно ему было, кто с кого берёт пример, у каждого своя голова должна быть на плечах.       — Мирон Янович, давайте я вам помогу.       Чужие руки, так и не дождавшись одобрения, потянулись к рюкзаку мужчины — пальцы левой руки обхватили короткую ручку на верхушке, а ладонь правой оказалась на внешней стороне дна, таким образом слегка приподняв всю “конструкцию”.       Не сказать, что Мирон был шибко шокирован —скорее немного сбит с толку, хоть по его лицу так и не скажешь, оно оставалось беспристрастным. Его учительский стаж не был столь долог, как у профессоров, преподающих с ним в одном университете; да и он был куда моложе их. Тем не менее лицо он мог держать куда лучше, чем многие из его коллег. На любые ситуации он привык реагировать хладнокровно и руководствуясь головой, потому что только так появляется возможность выставить себя в нужном свете. И этот раз не должен был стать исключением — он, собственно говоря, и не стал; может только самую малость, потому что единственная вещь, которая могла выдать Мирона, так это его расширившиеся буквально на миллиметр от обычного состояния глаза. И то, человек, который плохо его знает, не понял бы… Но с этим студентом стоит быть осторожнее.       Что Мирону не понравилось и вызвало столь “огромное” отличие от его обыденного состояния, так это то, что без его спроса начали трогать его личные вещи. А личные вещи, это на самом деле все вещи, которые принадлежат человеку — не только телефон или дневник с размышлениями о вечном и травмами пятилетней давности, но и одежда и даже шариковая ручка. Пожалуй, эта молодёжная тенденция была одной из редчайших в современном мире субъективных философий, которую Мирон полностью поддерживал. Его даже отчасти восхищало, как зумеры спрашивают друг друга такие, с одной стороны элементарные, а с другой стороны и затрагивающие в некоторой степени межличностные границы, вещи, как, например, а может ли он или она обнять его или её, может ли взять за руку либо понести сумку. Это здорово достигать такого уровня зрелости в столь юные годы; главное, сохранить такое отношению и во взрослом, а в перспективе и в пенсионерском возрасте.       — Вы что-то ищете?       — Уже нет.       Мирон не стал углубляться в подробности, а обошёлся кратким ответом, который по идее должен был быть достаточно удовлетворительным для любого человека за исключением этого конкретного студента. К счастью, даже у такого как он имелось чувство такта.       — Может отпустишь мою сумку, пожалуйста? Я справлюсь.       — Да, конечно, Мирон Янович. — Руки студента тут же отрываются от имущества преподавателя и в виноватом жесте на пару секунд остаются висеть в воздухе с направленными открытыми ладонями в сторону мужчины. Но уже через секунду они уже в перекрещенном виде обнимали торс. — Кстати, я хотел задать вам вопрос по поводу симбиоза гормонов в головном мозге у человека и их возможного долгосрочного влияния на поведенческие паттерны.       — Напиши мне об этом в электронном журнале, пожалуйста. Ты же сам знаешь, что я всегда отвечу.       — Мирон Янович, у меня, лично, информация лучше запоминается на слух, поэтому, если Вас не затруднит, я бы всё-таки настоял бы на том, чтобы Вы мне объяснили всё прямо сейчас.       Его глаза упёрлись прямо в мужчину, пальцы словно бы сжали ткань рубашки чуть сильнее прежнего, а всё тело студента напряглось и выпрямилось стрункой и устремилось в голубое небо. Голубое, такое красивое небо, но всё же несравнимое по красоте с тусклыми зелёными глазами.       Глеб не хотел быть навязчивым, просто так получилось, что от своего хорошего знакомого, который по удачному стечению обстоятельств оказался ещё и качественным хакером, он узнал о месте работы Мирона и совсем чуть-чуть о его графике. Случайно. Совершенно случайно. И ровно так же, совершенно случайно он набрёл на тот самый университет, решив прогуляться до студии пешком. И совершенно случайно увидел его, увидел Мирона, что стоял у края забора здания университета и разговаривал с каким-то парнем в очках. Глеб аж сглотнул — сам он стоял чуть поодаль от них, на противоположной стороне улицы, в тени деревьев. Можно было бы подумать, что он гуляет с собакой или прячет что-то в дупле дерева. Бедные белки.       Стоит отметить, что больше он о Мироне ничего не знал за исключением места работы. Ну это так, на всякий случай, чтобы никто ничего дурного не подумал.       Глеба эта случайность так радовала по началу. Так радовала и воодушевляла, что ему даже на какое-то мгновение захотелось подойти и поздороваться, посмотреть на мужчину вблизи, рассмотреть его. Потому что он не так часто видел его вблизи, а лишь пару раз, а с этих пары раз уже прошла целая вечность. Целая холодная вечность, а сейчас тепло. Сейчас лето на дворе, хоть и хочется, чтобы была осень с этими её жухлыми листьями и насморком — они познакомились осенью, зиму и весну пропустили, а встретились в июне. Как здорово, что вообще встретились. И как здорово снова видеть эти хмурые брови. Только вот пацан рядом ему казался подозрительным. Хотя нет, более правильным словом будет навязчивым и прилипчивым. У Глеба сердце пропустило неровный удар, ему не понравилось то, как требовательно он смотрел на Мирона и как тот терпеливо что-то объяснял.       — Тут надо всё хорошенько обдумать. Я сегодня тороплюсь, поэтому сформулируй свой вопрос ещё раз и отправь мне в ранее упомянутом электронном журнале, а после следующих занятии я тебе тогда устно всё объясню и распишу отдельно. Хорошо?       — Ладно, давайте так. Но тогда я ещё пару вопросов добавлю. Я на данный момент веду своё независимое исследование, поэтому по ходу процесса обычно возникает всё больше и больше уточняющих вопросов…       Потенциал студента в некотором плане пугал Мирона, хотя больше вызывал уважения, потому что в наше время мало кто готов заниматься сложными, связанными с наукой исследованиями. А пугал этот потенциал не чтобы своей целью, скорее невероятной энергетикой его осуществителя, который в будущем действительно может стать хорошим учёным.       — А что за тема исследования? — Мирон спросил не только из-за интереса и солидарности, но и ради приблизительного понятия направления работы. Вполне возможно, что он не совсем тот человек, к которому стоит обращаться ради ответа. Может нужен кто попрофессиональнее. Потому что изначальный вводный вопрос ему показался скорее связанным с биологией, чем с химией.       — Если кратко, то я ищу научное объяснение гомосексуального влечения на уровне химических процессов, сравниваю его с гетеросексуальным влечением. Мне кажется это весьма занимательным и актуальным в современном мире. Что скажете, Мирон Янович?       Что Мирон Янович может на это сказать? Если отвечать с точки зрения педагога, то, во-первых, эта тема ныне и правда насущна. Вопрос в том, а правда ли тут стоит делать упор в изучении химии — скорее это касается биологии и психологии, а не химии, хоть она тут тоже имеет право быть, но не в таком количестве, в каком на неё рассчитывают. Во-вторых, по крайней мере так виделось Мирону, эта тема уже достаточно изучена, так как вопрос гомосексуальности обсуждался всегда, и на данный момент, как был осведомлён всё тот же Мирон, она считалась действительно существующей и не была признаком какого-то отклонения в развитии или чем-то подобным.       Ну, а если же смотреть на всю ситуации с точки зрения человека, которые вроде бы и определился в своей ориентации, но который одновременна в себе никогда не сомневался, то эта тема явно не была издёвкой, но почему-то именно ей и казалась. За такое в наше время в данной конкретной стране могли не только штраф выписать, но ещё и подсластить всё это публичными гонениями. Иногда от таких редких мыслей дурно становилось, однако Мирону ещё не приходилось задумываться об этой теме настолько глубоко, чтобы начать загонять себя и подстраивать режим своей личной жизни под устои “традициональных ценностей”.       — Скажу, что такое исследование или даже исследования наверняка уже проводились. Возможно, тебе стоит немного сузить тему. Но это сугубо моё мнение, я в этом не эксперт. — Мирон на долю секунды призадумался. — Что я ещё могу сказать тебе, так это то, что правильный ответ ты с больше ей вероятностью получишь от преподавательницы биологии...       — Я просто хотел бы рассмотреть этот процесс больше на химическом уровне, какие реакции происходят внутри человека.       — Отчасти это всё-таки больше относится к биологии, чем непосредственно к химии. Курс химии, которой мы проходим сейчас, это про опыты и вещества, а про то, что происходит внутри человека, можно подробнее узнать, скажем, в каком-нибудь медицинском институте. Там химия воспринимается больше с перспективы организма.       — Но это отчасти, вы сами так говорите, — студент парирует. Его взгляд словно подпалили, ещё чуть-чуть и фейерверк взлетит и схлопнется. — Отчасти, мне необходимо проконсультироваться и с химиком, Мирон Янович.       Этот диалог не был похож на спор, но вполне себе сходит на заумную беседу двух великих умов. Если так посмотреть, то Мирону, как хорошему преподавателю, было даже в радость, что хоть кто-то ответственно (даже слишком) подходит к учёбе и стремиться к дополнительным знаниям. Но излишних эмоций он не проявлял; он в принципе не был из радикальных в профессиональной сфере, а наоборот, старался относиться ко всему спокойно, не погашать и не слишком сильно раззадоривать чужое пламя (конечно, как в будущем выяснится, это будет зависеть от человека, чьё пламя будет подпалять и самого Мирона) — так, подкидывал сухие палки по просьбе кострища.       — Да, ты прав, но я не уверен, что ты выбрал нужного химика, — мужчина посмотрел прямо в глаза пареньку. Линзы его очков были натёрты до блеска и от раза к разу ослепительно бликовали на солнце, создавая какой-то устрашающий эффект — прибавим сюда ещё и нездоровую на первый взгляд манию к знаниям, плюс заподозрим в просмотре 2Д анимаций с девушками с внушительным декольте (да что уж там, все уже давно поняли, что с гигачадами с внушительным добром под полоской стринг) и всё, можно было бы поставить какой-нибудь диагноз этому молодому человеку и назвать его отбитым педиком. Но стоит придержать языки и воздержаться от лишних звуков — мы всё-таки начали с глаз. А глаза эти были расширены и смотрели напористо — словно бы ещё чуть-чуть и они проткнули бы Мирона.       — Так как я числюсь в этом университете, я бы всё-таки хотел сотрудничать с преподавателями сугубо нашего учебного заведения.       И то правда, чем больше достижений, тем выше рейтинг, а следовательно, и спонсирование государства. Оно как бы и так маленькое, но пусть хотя бы из маленького станет небольшим, раз уж мы все коллективно поверили в учёность и инновативность исследования парня.       Глеб наблюдает за тем, как мужчина делает еле-заметный кивок своей лысой черепушкой, смотрит на наручные часы и что-то говорит, отворачивается от парня и начинает отдаляться от него. Уверенной походкой идёт, наверное, домой, чтобы подготовиться к приходу Глеба. Они договорились на пять часов. Когда самая короткая стрелка часов не совсем устанет и будет держаться из последних сил, чтобы окончательно не поддаться притяжению земли. Глеб и сам удивлялся, как держится на ногах — не спавший в самолёте, не спавший дома от волнения, от его неожиданного даже для самого себя приезда обратно, туда, где чувствуется, как дома.       Он провожает Мирона взглядом — тот отдаляется всё дальше и дальше от университета и от студента, что ровно таким же взглядом, как и Глеб, сопутствовал мужчине. Только для Глеба Мирон не был преподавателем. Он надеялся, что между ними было нечто большее, хотя чётких причин для того, чтобы тишина стала хотя бы писком, не было.       Телефон вдруг вибрирует в его кармане — его рука тут же тянется за ним. На дисплее белыми буквами отображается:

Привет. Может мы могли бы перенести встречу на 20:00? Надеюсь, что не слишком поздно прошу.

15:23

      А почему? Хочется так в лоб и спросить, но его всеми известная тактичность не позволяет ему таких вольностей. Особенно по отношению к Мирону. И как бы обманчиво эти два утверждения не звучали, но так оно и было с точки зрения Глеба. Он поджал губы — что-то внутри него дёрнулось от ненужного в данной ситуации волнения. Будто бы прямо сейчас от его ответа зависит судьба всего мира — совершенно по боку ему были жизни других людей, если дело касалось его и Мирона. Может, всё-таки он и был фанатиком? Может, розовые очки слились с глазными яблоками и теперь весь мир казался миром Барби? И потом будет очень грустно осознавать, что всё это время он был под властью Оппенгеймера, а их история — первой атомной бомбой. Их личной атомной бомбой. Здорово, не правда ли?        Поэтому он ответил лишь: Да, без проблем)) 15:25

Спасибо.

15:25

      На этом и порешали — Глеб нервно вздохнул и откинул волосы назад. Всё ещё длинные. Они порой ему надоедали, но пока что смелости в себе что-то кардинально менять, он не набрался.       Теперь ему осталось только найти, чем себя занять оставшееся время до встречи — конечно же, он поедет на студию, чем же ещё занимаются реперы, кроме как пишут текста, музыку и сводят треки? Естественно, что ничем. Напоминаю, что блондин просто мимо университета шёл.       Он вздыхает и уходит.       А вообще, как так вообще получилось, что Глеб проходил мимо университета ровно в тот момент, когда Мирон заканчивал лекции? Может известно дежурной, что бдит как не в себя, словно дракон, охраняя храм знаний. Причём настолько, что ей удаётся уследить не только за тем, что происходит внутри, но и за тем, какие страсти творятся снаружи. Правда Глеба она, увы, не увидела. У возраста были свои планы на неё — в отличии от развития нездорового любопытства, её зрение, наоборот, испортилось. Может быть, что уже сегодня ночью она не проснётся и последним, что она вспомнит, будет так и не раскрытая до конца сюжетная линия Мирона и Яна. Она лишь недовольно хмыкнула в их сторону, так и не заметив Глеба. Но взгляд не опустила в дотошливой проверке какого-то журнала с размашистыми записями, может быть даже её собственными. Память подводила её, но за своей мерзостностью она скрывала слабости. Потому что так было легче; и дело не в том, что слабакам должны даваться поблажки. От того, что ты сильный, не значит, что ты обязан идти более сложный путь. Каждый сам выбирает свою дорогу. Она выбрала такую, по которой идти легко, но которая ведёт к ненависти со стороны прохожих, встречающихся ей на пути. Вполне вероятно, что она станет Серсеей Ланнистер, но пройдёт мимо толпы гордо, обкидав всех помидорами в ответ.       Ян постоял ещё пару минут и испарился из виду дежурной.       А Глеб так и останется всего-навсего тенью, незамеченной никем кроме студента. А в жизни как?