Трое? Шестеро!

Олег терпеть не мог стереотипы. И людские ожидания. И людей в принципе. Он на самом деле страдал от людского ассоциативного мышления всю жизнь. Все видят хмурого серьёзного Олежу, все слышат фамилию «Волков» и думают, что он волк. А он собака. Вот так вот в жизни бывает. Нет ничего плохого в том, что твоя субличность собака, вообще-то это весьма уважаемая в обществе категория людей, но видимо что-то у людей в голове щёлкает, когда они слышат «волк», а чувствуют «собака». В детстве Олег часто ругался со своим Псом, потому что не мог смириться с насмешками сверстников во дворе. Очень часто ругался. И дрался со сверстниками, куда уж без этого, «бойцовскими» со Псом были они оба, этого не отнять. Они вообще были очень похожи — один в один, как сраные отражения. В мыслях, в чувствах, в действиях. А потому всё детство страшно страдали: Олег — от того, что его не принимали сверстники, Пёс — от того, что его не мог принять Олег. Так и жили. Дрались они по очереди, яростно, до той степени, когда в кровище были лица соперников, их собственное и одежда. Олег Давидович — сирота по сути, рос у своей тётки. Той до него особого дела не было, она его кормила, одевала, давала деньги на карманные расходы и крышу над головой. Иногда они с ней разговаривали чем-то кроме «стандартного набора вежливости», вроде «Доброе утро», «Спасибо», «Пожалуйста». Их тётка была кошкой, точнее — львицей, и оттого, казалось была не очень-то заинтересована в ком-либо. Её соулмейт — тоже лев, погиб вместе с отцом Олега, нового партнёра та себе не искала. И Олег, и Пёс считали, что это к лучшему, меньше лишних запахов в доме. Мама его умерла родами, отец погиб — когда Олеже только-только исполнилось четыре, оттого о родственных душах им рассказывала тётка, хорошая, в общем-то, женщина. Рассказала, что запах родственной души, разделяющийся на два и ведущий в разные стороны, обозначает, что соулмейтов у него двое. Что, то, что он перестал чувствовать боль — означает, что один из его соулмейтов — Кот, и что он решил забрать эту боль себе, рассказала, что запах ветра и костра, деревьев и пепелища, падали и горелой резины — обозначает, что скорее всего на той стороне связи его ждёт крылатый, с весьма бурным нравом, дополняющий сам себя. Когда в четырнадцать Олег с Псом так и не пришли к полному внутреннему согласию, хотя и были буквально отражением друг друга, Пёс взял контроль над их телом и пошёл к тётке: — Насколько это нормально? Ну, такая связь? — и смотрит прямо в глаза, ждёт чёткого ответа. Их с Олегом секрет был в том, что они были настолько похожи, что если не видеть их глаз (светло-голубые у Олега и тёмно-карие у Пса), то различить их было невозможно. Толку в этом никакого не было — Олег и Пёс, когда бы не делили тело, всегда были рядом, да и говорили одно и то же — и понимали всё одинаково, потому тётке и было наплевать, с кем из них говорить. Она посмотрела им прямо в глаза, выдохнула дым от десятой за сегодня сигареты «Мальборо» и сказала: — Наплюй на всех! — после чего покинула кухню. И Пёс с Олегом действительно понимали о чём она — у них на спине заживала татуировка волчьей башки, которую упрямый Олег делал со слезами на глазах и не в самом приличном салоне (в приличном никто бы четырнадцатилетке, пусть он и выглядит старше, тату бы бить не стал). Слёзы на глазах — от того что он запутался в себе, а не от действий мастера — боли он не чувствовал с семи лет. Потому раздражённый Пёс и полез к львице с расспросами, кажется у них сегодня день такой — творить фигню. Пёс с Олегом впервые полностью нормально поговорили в четырнадцать лет и, о чудо, всё стало налаживаться. Тату они пошли сводить сразу, как только она зажила и с чётким пониманием в башке, что их кошачий соулмейт их, кажется, проклинает. Олег даже начал было загоняться, что тому не понравится их собачья сущность, на что Пёс тоже загнался, потом правда, напомнил, что и Птица Коту —не товарищ, и вообще, тот тянет их боль с семи лет, что уже, собственно, семь лет и длится, не хотел бы — не тянул. Кошки одна из тех немногих категорий, что могут как использовать «преимущества» связи душ, так и их игнорировать. Как пример — их кошак, чувствует только преддверие их боли, он может забрать её, или проигнорировать, до семи лет, к примеру, он, видимо, вообще не имел не малейшего понятия, что это за ощущения (родственные души всегда ровесники, максимально зафиксированный разрыв в рождении — 74 часа и 21 минута, и рождаются в пределах одного города, реже — области, их мир не идеален — но близок к этому). Всю эту инфу Пёс и Олег прекрасно знают, потому что перерыли весь интернет в неверии, что семилетний ребёнок действительно способен тянуть боль за троих (Олег знает о чём говорит — ему и своей было много, и, судя потому, что запах крови шлейфом присутствует по обеим фронтам связи — его соулмейты тоже не отличаются мирным нравом). Пёс и Волков всегда были на равных в своём теле, Олежа знал, что у многих всё куда как запутаннее. Они всегда присутствовали друг рядом с другом, всегда всё видели и слышали, а ещё — каждый мог перехватить контроль над телом в любой момент, и оттого они выглядели порой полными придурками, когда были недовольны друг другом и дёргали управление на себя, будто канат перетягивали. Со временем пришло осознание — что они действительно одно целое и они научились подстраиваться друг под друга. К примеру, по каким-то нелепым причинам, Пёс взял от своей животной сущности необходимость в активности и «выгуливании», а потому каждый день выбегал на утреннюю и вечернюю пробежки. Олег на это только вздыхал, закатывая глаза, но управление на себя в такие моменты не тянул — выслушивать потом этот скулёж весь день. Школу они закончили неплохо, но и не шибко хорошо. Так себе, если честно, но они и не стремились. На экономический в Москве они прошли на платное и с трудом, впрочем ошибку свою осознали быстро — им было невъебенно скучно. Невероятно просто и сразу обоим, они задыхались, как будто вольную бойцовскую псину пристегнули к конуре на короткую цепочку. Опытным путём выяснили, что готовить — это явно не про них, а жизнь в общаге — дерьмо полное. За полгода такой жизни поняли, что высшее образование — не про них. Непонятно, кто опять выебнулся — Пёс или сам Олег, но они бросили институт, купили себе дебильный кулон с волчьей башкой и волчьим же клыком (хоть тату в этот раз бить не стали, чему-то, всё же жизнь научила) и отправились служить в армию. О чём они думали тогда и думали ли вообще — не известно. Но о своих соулмейтах, точнее об одном из них они вспомнили только через три года, когда получили такое ранение — что должны были подохнуть ещё от болевого шока, так и не дождавшись врачей. А они ничего — дошли до них сами и только спустя полчаса вереницы суетящегося медперсонала, смотрящего на них квадратными глазами, до Пса, кажется дошло. Потому что он сделал мощный фейспалм и заскулил на весь импровизированный лазарет, отчего особенно впечатлительные врачи аж подпрыгнули (хотя должны были уже привыкнуть к разного рода херне — на войне, как-никак, Сирия): — Бляяяяяяять! Барсик! — Боюсь, если Барсик узнает, что он «Барсик», то нам придётся до конца жизни на «Шарика» откликаться. — Олег язвил, но сам нахмурился, вспоминая, что где-то там сейчас действительно ходит их кошак и терпит, судя по лицам персонала, невероятную боль. Терпит и не даёт почувствовать её им, терпит, как терпел все их мелкие ранения все три года службы, терпит, как терпел уже на протяжении четырнадцати лет. — Боюсь, Барсик в нас теперь при встрече обойму выпустит и глазом не моргнёт, в воспитательных целях. Кошки мстительные, а у нашего действительно есть повод (они как-то коллективно и очень «по-взрослому» решили лет в одиннадцать, что как минимум один их соулмейт — это мальчик, просто потому, что не могла девчонка вытерпеть столько боли разом, да ещё и самой явно постоянно драться — запах крови был перманентным. К шестнадцати они поняли, что оба соула — парни, просто потому что к привычным запахам прибавилось ощущение явно мужских парфюмов). — Не выпустит, а если и выпустит, так боль себе по привычке заберёт. — Олег устало прикрыл глаза, реальность постепенно «догоняла» его и потеря крови дала о себе знать. — Дурной ты, Олежа, как есть дурной. — сознание их покинуло. Вот только дело в том, что их не комиссовали из-за ранения — врачи справились наилучшим образом и до конца контракта им оставалось чуть меньше двух лет. Вот они и продолжили «служить», как положено собакам. Их первый секс был с парнем — гепардом на четвёртом году службы. Был он, как собственно и любой первый секс — не очень впечатляющим, но очень неловким и очень быстрым. Олег понял, что секс с хищными кошками им не вставляет (несмотря на то, что чисто технически он всё «вставил» куда надо) от слова совсем. Пёс отфыркивался от запаха чужой кошки ещё неделю, да и тётушка после вспоминалась совсем не к месту, жаль. В армии было много «крупных» кошаков, просто потому что они могли себе позволить гулять там где им хочется, не очень-то волнуясь о своих соулмейтах, при этом выпуская внутреннего хищника. Найти временного партнёра среди них было бы проще всего, тем более Олежа уповал на то, что раз их соул — кот, то и запах других их не будет раздражать. Хрен там плавал! Пёс сказал, что он идиот и что раз в мире нашёлся один единственный более-менее подходящий им кот, то это не значит что и с остальными всё будет так радостно. А трахаться — хотелось, им было двадцать три и они были полностью физически здоровы. На волне недотраха, постоянного адреналина и их общей дурости они связались с Волком. Тот был старше по званию, всегда был сверху, брал их когда хотел и звал «своей маленькой сучкой». Олега едва не тошнило от этого. Он, казалось, переносился в детство, где все пеняли ему на слишком покладистую и верную собачью сущность, пеняли за то, что его «второе я» не Волк. А теперь он был вынужден стелиться под Волка. Он не мог ему ничего сделать — тот был выше по званию, они были на войне и он подавлял его сущность своими дикими инстинктами. А самым паршивым было то, что несмотря на небрежную и недостаточную подготовку, а порой и её отсутствие, боли он не чувствовал. Ни разу. Волков в жизни бы не хотел ни с кем делиться этой «историей», а теперь о ней 100% знал его соулмейт. И не только знал — чувствовал всё на себе. Что о нём думал его соулмейт — ни Олег, ни Пёс знать не хотели. Это длилось почти полтора года, Волк — сдох от множественных ранений почти к самому концу Олежиной службы. А тот, на эйфории от освобождения, полного непонимания своей жизни на «гражданке» и боязнью встретиться со своими соулмейтами лицом к лицу, подписал новый контракт — ещё на три года. Олегу было двадцать шесть, когда он впервые за девятнадцать лет почувствовал свою боль. Боль была — невероятной силы, транки* не действовали, а если и действовали, то ни в какое сравнение с помощью соулмейта не шли. Олега ломало, как никогда в жизни. Он не мог ни отключиться, ни прийти в себя полностью, ни перестать орать. Он звал «Барсика», вслух, сквозь маты, сквозь слёзы, сквозь собственную кровь, рвоту, пот и слюну, звал в то время, как врачи собирали паззл из обломков, которым раньше была его тазобедренная кость. И Олегу снова повезло, что заживает на нём всё, как на собаке, повезло так же, как повезло и с соулмейтами — он выжил. Кроме того — он мог служить дальше. Мог, но не хотел. А ему, за вычетом месяца реабилитации, в свою очередь оставалось служить ещё год. Вот только и Олег, и Пёс наконец-то повзрослели. Наконец-то поняли, что именно они делали со своей родственной душой, а ведь для этого им всего лишь пришлось почувствовать свою собственную боль, боль, которую их соулмейт молча забирал всё это время. И боль, которую спустя неделю у них снова забрали. Выздоровление это конечно ускорило и ускорило невероятно — мышцы больше не напрягались от нескончаемой боли, и сознание не мутилось. Вот только Пёс скулил на одной высокой ноте, и Олег прекрасно его понимал. Потому что они чувствовали отдалённый запах боли, отчаяния, крови, усталости, упрямства и опустошённости с той стороны, с которой раньше чувствовалось пренебрежение, гордость, упрямство, порох, кровь и сливки. С их соулом явно что-то произошло. Что-то такое, от чего он впервые за долгое время не стал забирать их боль. Что-то произошло и их не было рядом, а ведь Кот не мог найти их самостоятельно, он мог лишь растворить их боль в собственном теле. А ему служить ещё год. Что за это время произойдёт с их родственной душой? Олег не знал. Когда Олег — не знал, то Пёс не знал тоже. А потому тот подтянул кое-какие связи, что образовались за время службы. Он едет домой. В Питер. По документам — он комиссован в связи с тяжёлым ранением. По документам он не пригоден для службы в армии. Ему впервые в жизни плевать — он больше сюда не вернётся. Уже в Санкт-Петербурге он узнаёт, что его тётка — гордая Львица, что выкуривала по две пачки «Мальборо» ежедневно — скончалась от рака лёгких. Ещё два года назад. Вернись он после первого контракта — возможно застал бы её ещё живой. Пёс готов был дать хвост на отсечение, что о диагнозе та прекрасна знала, просто предпочла дожить свою жизнь не так, чтобы «дольше», а так, чтобы «лучше», так, как хотелось. Плюя на чужое мнение. Её кремировали, как и её мужа в своё время, так она написала в своём завещании. Ещё она написала, что Олег Давидович Волков — её единственный наследник. Олег знал, что было бы написано на её несуществующем надгробии «Ольга Васильевна Волкова-Расова, Львица, 1962-2017; Любимая Жена, Сестра, Тётя».