Трое? Шестеро!

Игорь с детства был… Спокойным. Он родился в семье милиционера. Родился Котёнком в семье, где все остальные — Собаки. Игорь не жаловался. К нему не относились как-то не так, его любили. Мама звала их «Котёночком», независимо от того, говорила ли она с самим Игорем или его альтер-эго. Отец и его напарник — дядя Федя, тянули восхищённое Котя-я-ра, когда он с Котом снова делали очередную глупость/пакость/смелость с совершенно невинным выражением лица. Удавалось им это всегда на все 100%, чем оба были невероятно довольны. Им в любом возрасте было достаточно только вздёрнуть похожие на молнии забавные бровки и все сразу понимали, кто здесь хозяин положения. В семь Игорь наконец-то узнал, что все эти короткие неуловимые вспышки на периферии сознания — это боль его родственной души, Игорь боль конечно сразу же забрал. Ему несложно, он о ней (?) позаботится. Кот считал, что сообщать кому-то, что он уверен, что связь расслаивается и он забирает боль сразу двоих людей — не стоит. Могут и не понять, не того воспитания люди. Игорь был с ним полностью согласен. Они вообще всегда были согласны друг с другом, если один говорит о чём-то уверенно — то второй сразу же принимает это как константу. Ни один, ни второй вообще не понимали, как некоторые умудряются ссориться находясь в одном теле — в конце концов, такое партнёрство — самое надёжное, вам обоим выгодно благополучие тела, потому что оно у вас общее. Как бы забавно всё это ни было — чисто внешне Игорь походил на кота меньше всего — всегда поджарый, высокий и сильный — подростком он больше походил на гончего Пса. Да и повадки, порой, наносные, у него были именно собачьи — «с волками жить — по-волчьи выть», так сказать. И Кот, и Игорь всегда находили очаровательным то, какие люди идиоты. Ну в самом деле! Они могли манипулировать окружающими, подталкивать их к нужным решениям, при этом строя морду кирпичом — и никто всё равно не догадывался, что перед ними — Кот. Спроси любого, «А какого вида, этот ваш… Гром?», и со всех сторон посыпется «Собака сутулая», «Да Гончая он, это же очевидно», «Смеёшься что ли? Смотри, след взял, всё — не оторвать теперь, Овчарка, как и отец его, как есть — Овчарка. Поди тоже ментом будет». Игорь с Котом действительно собирались идти в академию МВД, хотя Овчаркой ни разу не были. Просто, когда ты чувствуешь чужую боль — растёт желание защищать. Игорь в восемь лет на бокс и каратэ записался только с мыслью о том, что должен защитить своих соулмейтов от беды. Глупо, конечно, со временем те и сами научились защищаться, а до встречи им было ещё очень далеко — Игоря, да и Кота, если честно, радость переполняла, когда в один день они осознали, что уже привычное жжение во всём теле почти прекратилось, смещая очаг давления на костяшки пальцев — значит, научились стоять за себя, значит, теперь только кулаки сбитые. Игорь — был рад, Кот — был рад, что рад Игорь. Но боль они тянули исправно, независимо от того, кто сейчас руководил телом — это было их решение. Позже они увлеклись и другими единоборствами: самбо, дзюдо, кикбоксинг. Что забавно, чем больше они внешне становились похожи на собаку, ну или мишку-гризли, какого-нибудь, тем более внутренне походили на кошака — ленивого, уверенного в себе. К четырнадцати они уже имели несколько медалей в разных видах борьбы, но в серьёзный спорт уходить не спешили — им не интересно. Грация и изящество, острое зрение и сильный нюх, поистине кошачье чувство равновесия и смекалка — им нравилось побеждать и нравилось, что окружающие обманывались их грозным внешним видом. Всё в те же четырнадцать, Кот сказал Игорю, сидящему на крыльце за школой: — Знаешь, а они ведь парни, оба. По крайней мере у нас есть время на борьбу с нашей внутренней гомофобией. — Кот говорил это спокойным философским голосом сидя рядом со своим человеком и смотря в даль, от самого Игоря его отличали только большие кошачьи ушки на макушке (с пушистыми кисточками), шикарный хвост, которым тот привычно уже обвил своего человека за талию, тому нравилось (Даже в нематериальной форме, субличности (или личности людей, если их альтер-эго сейчас занимает тело) могут касаться своего тела, тела соулмейта и его не-материального альтер-эго, кто бы знал, почему всё так) и ярко-зелёные, в противовес Игоревым светло-серым, глаза с вертикальными зрачками. — Угу. — больше Игорю было нечего сказать и он закурил. Гомофобия, пусть и не в самой жёсткой форме, присутствовала — воспитание всё же. Откуда Кот знал, что их половинки парни — не важно. Тот, порой, вкидывал информацию, которой по идее обладать не должен. Казалось, что при желании, он им и соулов в два счёта отыщет, хотя это и не в их способностях. Вот только желания не было. Сейчас было желание вырасти, обрести свободу, съехать от пусть любимых, но всё же излишне ограничивающих их родителей (А им, как и большинству домашних кошачьих, казалось, что любое ограничение — излишне). Оба философски считали, что нет родственных душ рядом — и хрен бы с ними, им и вдвоём хорошо, а как появятся — так они сумеют отстоять своё право на необходимую им свободу или свалят от них, но на поводок себя посадить не позволят. Гром и сам подозревал, что их соулы — парни, ну не могут девчонки столько драться. А если бы были спортсменками — то раны были бы более продуманными и профессиональными, да и костяшки были бы целыми. Что их души — пацаны, Игорь и Кот тоже никому не сказали. Не поймут. Да и плевать им, если честно, просто они всегда нуждались в клочке личного пространства, в чём-то, что будет только их и про них. Соулмейты стали одной из вещей Кота&Игоря, только их. Сколько бы после того разговора мама не расспрашивала мальчика, про них и боль — тот молчал. Юность, пора студенчества — лучшая в жизни по мнению многих. Игорь и Кот вошли в неё со смертью родителей, а потому реагировали на всё… Да не реагировали вообще. Учились лучше всех, писали работы лучше всех, были лучше всех в спорте и сдавали их быстрее всех. Да только это на автомате всё. К себе они никого не подпускали, даже от искренней помощи Прокопенко закрылись на семь замков. Они мечтали о личном пространстве, свободе и отсутствии контроля. Мечтали разъехаться с родителями, но только не так, чтоб они на этом свете, а родители на том. И Игорь, и Кот слишком много думали-думали-думали. В свете чего скатились в депрессию, или типа того? Насколько вообще можно диагностировать психологические заболевания самостоятельно? А для своей второй личности? Ладно. В любом случае, ни к чему хорошему это не привело: однажды Игорь и Кот задались вопросом «А если бы был выбор — родители живы, но они вдвоём вынуждены жить всю оставшуюся жизнь с ними, под контролем или всё, как сейчас (родители мертвы, контроля нет), что бы они выбрали?». Это было ужасно. Оба ненавидели себя за то, что не смогли дать ответ сразу. И ещё больше ненавидели себя за то, в какую именно сторону склоняется чаша весов при дальнейшем размышлении. Оба знали, что людей, подаривших им жизнь, они любили едва не до безумия, но свободу — любили безумно, почти маниакально. Их ответ точно за гранью одобрения общества, то, что в тот раз они впервые осознанно причинили себе боль — тоже. Несколько порезов были не очень глубокими, располагались на икроножной мышце, не задевали вены и при желании их можно было спутать со следами от когтей собаки. Расположение объяснялось тем, что как будущий сотрудник правоохранительных органов, психиатра он вынужден будет посещать регулярно, а самоповреждения на теле — явно не плюс к личному делу. В голове мелькала мысль, что хорошо, что в их паре тройке, именно он забирает боль, чтобы подумали о нём соулмейты — подумать страшно. Больше они себе не вредили, да и в тот раз, вглядываясь после всего в зеркало с маниакально меняющейся туда-сюда радужкой, находили в глазах лишь страх и недоумение. И в светло-серых, и в ярко-зелёных. Ту бритву они выкинули, предварительно промыв, повреждения тщательно обработали и заклеили пластырем. И не брились ещё две недели. Потом появилась Сашка. Хорошая девчонка, интересная. Пришлось купить новую бритву, пришлось пытаться думать в романтику (получалось — так себе, не в их характере — столько думать о других), пришлось «просыпаться». Саша была хорошей, что-то видела в нём, в Игоре (потому что Кот в эти отношения не влезал — уж он-то знал насколько это не надолго), что он сам в себе никогда не замечал. Первый секс, ну, нормально? Первым он был только у Игоря, и казалось, что он должен быть в восторге. Но… Его ленивая кошачья натура не нашла в этом ничего такого «сверх» особенного. Да, приятно, да блаженство в момент оргазма, но то было таким быстротекущим, что зацикливаться на нём Игорь считал ниже своего достоинства. Он точно не испытывал по этому поводу того восторга, с которым об этом болтали парни в учебке. Отношения, к слову, Саша и разорвала. Летом после первого курса, когда узнала, что его вторая сущность — Кот. Сказала, что он «Скотина гулящая, что он её использовал». Игорь тогда в ступор впал и не нашёлся что ответить. Они оба знали, что не являются соулмейтами изначально, оба знали, что это всё — не навсегда и оба получали от процесса удовольствие, так почему именно он её «использовал»? Кот сказал, что ему следует успокоиться, что они «взаимноиспользованные, как презервативы, блять» и вообще «Из-за неё у них оценки портились». Игорь с Котом согласился, да и как иначе? Тот всегда прав. Они тогда впервые в жизни подумали, что может это и хорошо, что их родственные души парни, девчонок, они, кажется, не понимали совсем. Как забавно, одни единственные отношения с девушкой сделали то, что не смогли сделать ни годы аутотренинга и медитации, ни один-единственный просмотр гей-порно. Но к некоторой дозе человеческого тепла он успел привыкнуть, из-за чего они с Котом страшно бесились и пытались вытравить из себя эту «хворь». Получилось, на удивление, легко и быстро, спасибо соулмейтам, помогли, блять. Если с наступления студенчества с одной стороны связи было неслышно практически ничего — так, головная боль, время от времени, боль в мизинце на левой ноге, которым кто-то, очевидно, раз в несколько недель минимум, въезжал во что-то, предположительно — в тумбочку, боль в спине, от сидячего образа жизни. Игорь этого и не замечал почти, «симптомы» эти были знакомы любому студенту и так походили на его собственные, что Игорь с Котом даже не брались особо различать где-чьё. А вот когда их согнуло от резкой боли посередине улицы — удивились, если не сказать охренели, знатно. Благо до дома оставалось минуты три ходьбы, кое-как они доползли за десять и сразу же повалились на ближайший матрас. Сука. Сука. СУКА! Игорь прекрасно мог отличить огнестрел от чего-либо-ещё. И это был чёртов огнестрел. Кроме того, это, блять, даже не пистолетом сделано — автомат, не меньше. — Скажи, что я ошибаюсь и этот придурок не отправился воевать в какую-то горячую точку. — Игорь развалился на диване и философски смотрел в потолок, стараясь не концентрироваться на боли. Мыслей никаких не было. Даже нецензурных. — Посмотрим. — Кот также лениво уселся на пол рядом с диваном и откинул голову Игорю на бедро. Кажется их ждёт пиздец. Говорить не хотелось. Ну и посмотрели, куда деваться. Характерные повреждения, боль в гудящих мышцах, они, конечно, могли заниматься самообманом сколько угодно, но предпочитали быть честными с собой и друг другом. — Ну. Мы можем утешиться только тем, что он, кажется, нашёл свой жизненный путь и живёт по принципу свободы. — Кот говорил неубедительно и без выражения. Таким образом он общался, когда хотел поддержать Игоря, хотя самому ему поддержка требовалась не меньше. Игорь отвечал тем же тоном. Словами у них особо не выходило, действовать проще. — Разве что. — Игорь кивнул Коту с «лицом лица», как называли это выражение лица сокурсники. — Готов поставить на Сирию. — с безэмоциональным Громом хотелось быть немного придурком, немного игривым так, чтобы на грани чернухи и вывернутого сердца. Кот старался. — Человечество не смогло придумать что-то одновременно более нудное, более бессмысленное и более разрушительное, чем спор на интерес. А в остальном у нас всё общее. Просто скажи чего хочешь, или возьми это сам. — Может я просто хочу победить? Хочу быть правым? — Ты всегда прав. — Да… Человек привыкает ко всему. И вот Игорь уже не ведёт бровью и продолжает записывать лекцию (а позже и протоколы на работе), несмотря на ощущение очередного ушиба/огнестрела/пореза на коже. Но, как оказалось, жизнь не очень-то любит, когда люди перестают обращать внимания на все её тяжбы. Впервые это ощутил даже не Игорь, а Кот. И тот так офигел, что залип в стену, как будто настоящий кошак, когда кто-то навёл лазерную указку на стену. Чёткие ощущения сексуальных действий насильственного характера. Боль в заднице, если по-простому. Вот только они уже изучили вопрос со всех сторон и прекрасно знали, что первый раз конечно сопрягается некоторой болью, но точно не такой. Не тогда когда кто-то заботится о партнёре. Болевые ощущения стали регулярными. И Игорь впервые на полном серьёзе захотел убить другого человека. Не посадить. Не представить суду. Убить. Своими руками. Мучительно. Ме-е-едленно. Кот его не останавливал, просто в силу того, что добраться до объекта не представлялось возможным. Хотя и Кот, и Игорь прекрасно знали, что он не стал бы его останавливать или осуждать даже в том случае, если бы возможность была. Они не злились на соулмейта — боль от неаккуратного проникновения перемежалась болью от пуль и порезов, тот явно ещё служил. И Кот, и Игорь жалели лишь о том, что не могут забрать и всю психологическую боль, сопряжённую с происходящим. Им было двадцать четыре, когда перманентная боль в заднице сошла на нет. — Сдох! — Или служба закончилась… У кого-то из них. — Игорь, конечно, этому всему был рад, но точно знал — если встретит скотину, которая причинила боль его соулу, на гражданке — убьёт. Как пить дать убьёт. Может даже из табельного. А ему нельзя — мент он, года два уже как. Их быт… Он был просто «их», никак иначе это объяснить не получалось. Просто ещё одна вещь Кота&Игоря, которую никто бы понять не смог. У них у обоих было хорошее зрение, нюх, чувство баланса и интуиция, однако на работу ходил только Игорь. А ещё, вот удивительно, во всём управлении, полном собак не резанных, никто так и не знал, что он кот. Нет, Игорь никогда не стеснялся своей второй сущности, но выслушивать по сотне тупых шуток в день не хотелось жутко, вот он и не говорил. Пока они на работе — Кот даже в нематериальную форму не вылазил, просто тихо сидел в голове, разве что тихо шипел на очередную «Мы — собаки» речь Цветкова, которую он говорил очередному новичку. Грому тоже эти речи не нравились, но, к сожалению, абстрагироваться полностью не получалось. Преступников — ловил, бил и опрашивал Игорь, но вот за пределами отделения обычно властвовал Кот. Кот ходил в магазин, потому что Игорь бы в жизни этого не сделал, Кот же готовил им есть и, что самое важное, ел тоже Кот. Как это сложилось — хрен знает, но Игорь просто не в восторге от необходимости питаться. Потому их холодильник всегда полон рыбой/курицей/сливками/сметаной/молоком/творогом, реже овощами. Игорю вообще плевать, что там ест Кот, пока их тело функционирует, сам он ест шаверму на обед, которую покупает тоже Кот. Гром не в восторге от контактов с людьми, тем более не по работе, а потому во всех шаурмечных Питера все знают именно Кота. Ни одной нормальной кровати в их доме не водится, потому что спать — это тоже не по части человеческой половинки их сознания. Зато то тут, то там разбросаны всякие матрасы, одеялки-подушки, несколько раздвижных кресел и один древний диван без ножек. Стоит коту только легонько поскрестись в сознании Игоря, как тот тут же передаёт контроль, и Кот заваливается на любую более-менее подходящую поверхность в какой-нибудь дикой для человека позе. Двери в туалет у них нет, да и ванна на кухне, совершенно никак не изолируется. Не то чтобы этим двум было жизненно необходимо постоянно держать ситуацию под контролем и видеть всё возможное пространство, нет, просто они не любили гостей. Те тоже не любили бывать у них дома — их всё устраивало. Всё ведь не может быть «нормально» постоянно? Было тридцать первое декабря, двадцатишестилетний Гром, конечно, работал — кому ещё? У всех семьи, у всех праздник. А ликвидировать казино кому-то надо. Благо хоть не совсем один, с наставником — уже не так тухло. Прошло всё — как по маслу, во всяком случае ему так тогда показалось. Улику, составляющую шестьдесят миллионов рублей, отдал наставнику, тот обещал, что ещё заедет сегодня в отделение, оформит. Игорю и представить такие деньги сложно, да и не хочется особо — это не про него, а подполковнику он верил даже больше, чем себе. Пить, к слову, тоже не хотелось, алкоголь им с Котом ни на вкус, ни на запах не нравился, но тут наставник-подполковник, но тут дело успешно закрыли, но тут Новый год вот-вот наступит. Игорь выпил, и ещё. И ещё. Потом подполковник уехал, а Игорь выпил ещё — непонятно зачем, ведь сам-то он не в восторге от алкоголя, но тут мысли какие-то странные в голове, очень тяжёлые, но так до конца и не оформившиеся в голове. А потом Кот, как заорал в черепушке благим матом, Игоря в ресторане и след простыл — так быстро сорвался. Это он может ошибаться — Кот фигни не скажет. Догнали они наставника только на поезде в Хельсинки. Неприятно. У Игоря буквально мир в голове рушился, так, как от Сашки даже не рушился, он не понимал. Предложили деньги на двоих разделить — и он отказался, неправильно всё это, а Игорь медленно умирал внутри, почти так же, как когда узнал что именно с его соулмейтом творится. Потом драка на крыше поезда, как в дешёвом боевике, а потом выстрел и огнестрел в левом боку — как в суровой реальности. Сам подполковник о перекладину разбился, тупая смерть. А Игорь, придурок, ещё предупредить его пытался, мявкнуть что-то, Кот не дал. Кот контроль перехватил. Кот ругался благим матом, что Игорь «привязался» и что Игорь «Идиот». — Надо шарф купить. — Игорь выдохнул слова с хрипом, и Кот заткнулся. Тут ебучие минус двадцать пять, они сейчас замёрзнут нахрен (насмерть). Молчит и думает — действительно надо, был бы шарф — хоть пулевое бы перевязали. Но вообще-то, Кот думает, что если Игорь тут способен на позитивные мысли и верит в то, что у них вообще будет возможность купить себе что-то, то Коту надо двигаться. Туда — где связь ловит, потому что конкретно в этой точке пространства её нет. Коты — живучие животные, Игорь в полном отрубе, а он движется, идёт к людям, туда где им помогут. Совсем слабо, на периферии ощущает боль соула — и не забирает её, сил нет. Просто молится всем кошачьим богам, чтобы тот пережил этот день без их помощи, потому что если что-то случится — он Игоря из петли вытаскивать не будет, он сам в неё залезет.