Трое? Шестеро!

Олег теперь курил только «Мальборо», в память о тётке. Вообще-то, с них он когда-то и начал, таская у неё по одной-две штучки. Не то чтобы «таскал» было верным определением — и Олег, и Пёс прекрасно знали, что Ольга Васильевна (так Пёс назвал её, когда только переехал к ней после смерти родителей, за что тут же получил подзатыльник) в курсе их «заимствования», просто им было пятнадцать и Львица искренне не понимала, что в этом такого, пока он таскает эти сигареты у неё, а не с полок магазинов. Правда, фраза «курил только «Мальборо» накладывает на всю ситуацию шлейф того, что он сигаретный гурман или курит целыми днями. Вовсе нет. По одной сигарете в день и только Олег — Пса раздражает запах табака, но нервный Волков его бесит куда больше, отчего они становятся нервными вдвоём, а это может плохо кончиться. Всё было… Странно. Ни Олег, ни Пёс пока не понимали, что делать со своей жизнью на гражданке. Ну, то есть было очевидно, что нужно устроиться на работу, найти соулмейтов и что делать это следует именно в таком порядке, потому как, какие бы деньги у него не остались с армейских контрактов и тётиных сбережений — деньги имеют свойство заканчиваться, а человеческие потребности — ресурс неисчерпаемый. Вот только, что именно за работа им нужна? В плане — образование у них только школьное, да и то не бог весть какое, идти в какой нибудь спецназ или ФСБ, или что-то типа того им тоже нельзя — несмотря на то, что «служить» они ещё могли, последняя травма давала о себе знать лёгкой хромотой, что в полевых операциях стало бы фатальной помехой в решающий момент, да и со справкой его никто в спецслужбы не возьмёт. Но и идти в центр помощи ветеранам ему не хотелось, ему двадцать семь почти, он здоровый мужик без каких-либо серьёзных отклонений, он справится и сам! ПТСР у него, конечно, стоит, но это ничего, это не страшно — он семь лет воевал в Сирии, а военные психиатры с такими возиться то ли не хотят, то ли боятся — в любом случае, у всех, кто служил от пяти лет и более, диагноз появлялся в досье автоматически. Волков не совсем понимал, почему если кто-то убивал людей и смотрел на смерти товарищей четыре с половиной года — могут быть варианты, а те, кто делал это пять лет, точно травмированы. Пёс в голове тихо тявкал, что все кто вообще посчитал хорошей идеей добровольно поехать в другую страну и убивать людей за деньги, травмирован изначально. Олег с ним соглашался, он и сам думал, что они знатно проебались. Олег и Пёс всегда думали одинаково. Случай, правда, вышел «два в одном», как шампунь и кондиционер. В башню корпорации «Vmeste» набирались люди в службу безопасности. Военных там много, к счастью — никого, с кем Волков бы служил, нахер такие воспоминания. А ещё он почувствовал своего соулмейта. На этом, пожалуй, хорошие новости заканчивались. Приняли его легко, да и чуть ли не сразу начальником, но своего соулмейта он найти во всей этой суматохе запахов не мог. Тот явно был не из его ведомства, что значительно усложняло поиск — посты службы безопасности занимали собой второй, тридцатый и шестидесятый этажи, между ними шли офисы работников компании, две столовых и несколько зон отдыха. Пять верхних этажей служили кабинетом и личными комнатами главе корпорации — Сергею Разумовскому. Начальство, короче. Как во всём этом пиздеце искать одну из своих родственных душ — Олег в душе не чаял. Пёс ворчал, что расслабились они, сдулись, в юности и Питер не казался таким большим, а сейчас в одном здании найти своё не могут. Их второй соул, к слову, где-то ходит, дай бог, чтобы в Питере, а не смотался куда подальше.

***

Серёжу и Птицу крыло нещадно. Они отстроили башню, открыли свою социальную сеть, всё время пишут к ней обновления, общаются с инвесторами, занимаются меценатством и всё время что-то перестраивают на верхних этажах башни. Самый нижний из пяти личных этажей (он же шестьдесят первый в здании) был его офисом и вот там-то как раз с момента установки автоматов с газировкой и снеками ничего не менялось. Выше шла их с соулмейтами общая квартира. Какая ирония — соулмейтов нет, а квартира есть. На этом этаже была гостиная с домашним кинотеатром, была кухня, была спальня, был спортзал, была просторная ванная комната. С джакузи. Птица то убеждал его оставить эту комнату в покое и ничего туда больше не тащить, под страхом сожжения этажа, то сам загорался какой нибудь сумасшедшей идеей и говорил «что вот только этого-то им сюда для полной картины и не хватает», в такие моменты его уже одёргивал Разумовский. Хватит и того, что на волне энтузиазма Птица у них в кабинете теперь репродукция картины во всю стену. Красиво, Боттичелли, но для личных комнат такая помпезность была бы лишней. Выше идут три однотипных этажа (личный этаж для каждого из соулмейтов, на момент, когда им хочется побыть в одиночестве… Чтобы никто из дома никуда не вылетал и искать их потом по всем парадным не приходилось). Но годы идут. Тату не меняются ни на грош, понятнее не становятся, подсказок новых не появляется, отчего Птице с Серёжей становится всё более тоскливо. Когда одиночество становится излишне острым, Серёжа начинает лить слёзы, глупо так, совсем по-детски, ничего же не случилось, его иррационально успокаивает «Тряпочка», сказанное Птицем в его отношении. Зато, когда именно Птица чувствует резкие приступы нехватки родственных душ, его хрен остановишь. Он ходит по кабинету, орёт на то «где носит эту чёртову псину» и сбивает руки в мясо об стены, чтобы знать, что их Кот ещё где-то там, что всё ещё готов забрать их боль. Сергей называл это селфхармом и деструктивным поведением, Птиц напоминает, что это ему говорит человек, который в последний раз общался с реальными живыми людьми на третьем курсе университета, о чём это они?

***

Игорь просыпается в больнице только через неделю. Болит — всё: мышцы, голова, костяшки пальцев, бок с пулевым ранением, синяки на спине и лицо. Но больше всего болит душа. Кот не тянет своего противного «привязался» и Гром думает, что так только хуже, ведь он действительно привязался, ведь он действительно виноват. А Кот их вытащил, впервые вмешался в работу, в личное, и вытащил. И сейчас не ворчит — золото, а не вторая личность, Игорь знает, почему он молчит — ему жалко Игоря, тот прекрасно осознаёт, насколько мёртв внутри. А ещё Кот знает, что если хоть капля этой жалости случайно попадёт в голос — то Игорь его загрызёт, насмерть, плевать что в одном теле, уж кому-кому, но своему альтер-эго, существу, что был с ним всю жизнь и знает его лучше всех, Гром бы жалости точно не простил. Игорь чувствует на периферии боль соула и это неожиданно расслабляет — как константа, какая-то. Вроде рушится всё вокруг, но у него всё ещё есть два придурка, один из которых подставляется под пули, а другой явно чешет кулаками стены, потому что о живых людей так сильно повредить конечности невозможно. Чужая боль привычно укрывала от внешних забот и странно успокаивала. Именно она помогла им выслушать причитания коллег, получить благодарность и внеочередное звание (Майор он теперь) и работать на пределе сил. Игорь закрылся ото всех, Кот закрылся вместе с ним, говорили только друг с другом — на остальных чуть ли не шипели, вот только Кот хвостом чувствовал — недолго им осталось в их интровертское счастье играть, ох недолго. И Коту было обидно — почему сейчас? Почему, когда они разбиты и хотят побыть только вдвоём они, наконец, должны встретиться со своими людьми? Игорю Кот ничего не говорил — тот и так на нервах, если ещё и из-за этого начнёт дёргаться раньше времени, то Прокопенко их точно в отпуск, как грозился, спихнёт, «заслуженный», блять. А Игорю нельзя дома — его там ничего не привлекает, ему скучно, он тухнет и думает-думает-думает о всякой фигне. Уж лучше пусть тот пашет без продыху и вырубается с первой его просьбы, чем будет прокручивать все свои просчёты в голове, выбирая каждый раз всё новые и новые пути решения… Конечно, Кот был прав. Кот всегда прав. Константа. Очередная банда каких-то отморозков, говорящих о пороках высшего слоя, Робин Гуды, блять, херовы. Очередные конченые мудаки с комплексом Бога, считающие, что имеют право решать, кому жить, а кому умереть. Пафосное место, от которого Игоря тошнит, они не вписываются, — даже в подогнанных Бустером шмотках и тачке, от которых, кстати, Игоря тоже тошнит — не вписываются. И не потому что не могут, ох, их с Игорем лицо — весьма породистое, а несколько шрамов и лёгких ссадин только добавляют всему этому какой-то… Аутентичности? Когда Кот уходил в высокие материи и вставлял вот такие вот словечки, Гром только глаза закатывал и «говори, блять, по-человечески», хотя и Кот, и Игорь прекрасно знали, что майору эти слова известны, просто он не любит, когда кто-то из них мыслью по дереву растекается. В общем, при желании — вписаться они могли, если не на сто процентов, то на семьдесят-восемьдесят — точно. Вот только в чём-чём, а в желании слиться с толпой Игоря бы никто обвинить не мог, Кота, в общем-то, тоже, но про Кота никто особо и не знал. Рядовая операция идёт по пизде. «Мстителей» слишком много, люди напуганы, а дорогие коллеги, от помощи которых Игорь в кой-то веки отпирался меньше десяти минут (всё же благополучие людей — в приоритете, потом уже идёт их гордость и гордыня), запаздывают. Майор бы сейчас с удовольствием закурил, потому что, блять, он на них рассчитывал, окей? Да ни в жизнь он больше на работу с кем-то в связке согласится. Обстановка накаляется, Гром сдерживается и под увещевания Кота остаётся на месте — он в меньшинстве, не время. Потом вперёд выходит какой-то мужчина, хуй поймёшь — герой или безумец, пытается речь толкать, а хорошо получается, и по голове он тоже хорошо получает, а Игорь привычно забирает боль на себя, одновременно с этим кидая бокал в одного из чертил, всё — сорвался. Игорь, предсказуемо, не вывозит всех сразу, коллеги, предсказуемо, появляются в самом конце, когда и осталось-то догнать тех, кто свалил, задержать тех, кто свалить не смог, и опросить уйму и без того уставших и напуганных людей. Гром просто плетётся к бару — у него лицо всмятку и рёбра, и немного чувство собственного достоинства. Не то чтобы он плетётся к бару нажраться — молока там явно не водится, а всё остальное Кот пить не станет, но, вероятно, в баре есть лёд. — Здравствуйте. Я… Я спасибо сказать хотел, вы мне, получается жизнь спасли. — тот самый то ли герой, то ли безумец, сейчас пытается его сбивчиво поблагодарить. Игорю этого слышать не хочется — это его работа, вот и всё, но он всё же поворачивается, из тех крупиц вежливости, что у него при себе имелись. И смотрит. На нервного рыжего молодого мужчину, мнущего длинными светлыми пальцами подол рубашки, что скорее всего стоила больше, чем месячная зарплата Игоря. А ещё смотрит на менее нервную, но более раздражённую копию этого мужчины, что шатается вокруг них, шелестя своими перьями и явно оставаясь незамеченной для всех остальных присутствующих в зале. У Грома в голове сплошное БЛЯТЬ-БЛЯТЬ-БЛЯТЬ набатом. Возможно его просто очень сильно ударили по голове? Но нет, чувствующий «перезагрузку системы» Кот становится рядом с Игорем и слегка презрительно фырчит в сторону, одна из их частей — птица. Другой мужчина замирает, чуть ли не на полуслове, а «его животное» перестаёт шататься вокруг кругами и смотрит на них заворожённо. Или с интересом. Чужие эмоции им никогда не давались. В любом случае, жизнь, видимо решает добить Грома — в здание входят всё новые люди и кто-то из них с дикими бешеными глазами останавливается рядом с ними. С оружием в руке — и явно не травматическим. А рядом, что-то брешет субличность этого «нечто», что пока успел сказать это «служба безопасности Сергея Разумовского». Псина. А вообще, хороша служба безопасности, почти так же, как и полиция. Блеск. Пока Игорь пытается осознать, что он в связке с Птицей и Псом, и, что не менее важно, человеком достаточно богатым, чтобы иметь свою службу безопасности, его «половинки», также осознают происходящее. Так бы и тупили в пространство, если бы вдруг Кот не зашипел вслух, ещё не привыкший к тому, что в «нематериальности» его слышит кто-то кроме его человека: — Игорь, блять. Уводи их отсюда, сейчас же, мы на месте преступления, а у этого придурка ствол боевой. Ставлю почку, что ещё и не зарегистрированный. Уводи, ради Христа. Игорь будто отмирает сразу. Кот херни не скажет. Ствол из чужих рук он забирает, пряча за пояс собственных брюк, прикрывая всё это безобразие пиджаком, мужчин, первого и второго настойчиво тянет к выходу, плевать ему, в общем-то, на их мнение, один другого тупее. На полпути дорогу им перекрывает появившаяся из ниоткуда Пчёлкина, у Игоря вздувается вена на виске. Бухтёж сзади прекращается, а предплечья под его собственными ладонями — напрягаются. Контроль над телом молниеносно оказывается в «лапках» Кота, светлая радужка сменяется насыщенно-зелёной, а зрачок меняет форму. Журналистка даже рта не успевает открыть, как Кот идёт в наступление: — Пчёлкина, Белочка ты моя хорошая, хотя мы и непьющие. Видит бог, если мы сейчас отсюда нахрен не свалим, то Игорь к чертям «помоет» всю ту твою технику, что ещё осталась целой, а я никогда не принесу вам орешки. — взгляд зелёных глаз очень говорящий, домашний — не домашний, но сейчас перед девушкой хищник. Очень-очень-очень злой хищник. — Пойду-ка я, пожалуй, отвлеку остальных, чтоб вам никто не мешал. — Хорошая девочка. После чего сзади слышится возмущённое карканье и ревнивое собачье поскуливание, никем больше незамеченное, но они уловили. Блять. Игорь сейчас грохнет кого-нибудь, может их, может себя — пока неясно, что принесёт большее облегчение. Комментировать происходящее и он, и Кот отказываются, здраво полагая, что лучше им поговорить наедине, случайные жертвы ни к чему. Только руки их сжимает до той самой меры, что чуть сильнее уже перелом. И боль не забирает, воспитательный, сука, эффект. У самого входа они буквально сталкиваются с Прокопенко. — Игорёк, что ты тут опять один ус… — Дядь Федь, я тут соулмейтов своих нашёл — Игорь демонстративно приподнимает свои руки, вместе с зажатыми мёртвой хваткой конечностями «своих мужчин». — Нам очень. Просто ОЧЕНЬ необходимо поговорить, давайте я их сам потом опрошу? — и брови совсем как в детстве вздёргивает, когда знал, что сделал великолепную пакость и ждал реакцию несчастной публики. Никаких «я, возможно, гей» и «я чувствую двух соулмейтов», ну нет, только вот так, перед фактом, с наскока. Фёдор Иванович крепкий, он выдержит, а Игорю Константиновичу мозги будут меньше парить. Ответная реакция, к слову, тоже как из детства. — Котя-я-яра. — что-то среднее между восхищением, возмущением и смирением. Игорь только улыбается и проходит мимо начальства, прекрасно зная, что это вот «котя-я-яра» — знак капитуляции и разрешение творить всё, что душе угодно. То есть, всё как обычно, но теперь с разрешения.