Шиноби на минималках

Спустя… примерно тысячу лет. Или, по ощущениям моего позвоночника, тридцать минут какашиного дзен-тренинга, где каждое слово звучало как звуковая дорожка к подкасту «Саморазвитие для шиноби: найди своё дзюцу внутри». Какаши, стоявший перед нами как одинокий мудрец на фоне закатного неба, то и дело загадочно вскидывал взгляд, будто пытался поймать ветер глазами. Его голос — низкий, размеренный — эхом катился по крыше: — Важно быть командой… — Только сплочённость ведёт к успеху… — Если вы не как одна рука — вы не как один кулак… Пауза. Трагическая. Глубокая. — А если вы не как один кулак, то кто вообще дал вам кунаи?! Где-то внутри меня что-то отломилось. Навсегда. Я уже не чувствовал ног. Или спины. Или смысла бытия. Я почти стал частью крыши. Старой, чуть влажной после ночной росы, с потрескавшимися досками и запахом времени. Деревянной. Прямоугольной. Я слился с ней по духу. Если бы кто-то прошёл мимо и сказал: «О, новый элемент интерьера!», — я бы не спорил. Сакура сидела с прямой спиной, как будто сдаёт экзамен на куноичи года, с блокнотом в руках и задумчивым прищуром. В её взгляде читалось: «Сакура, не подведи, это твой шанс стать ответственной». Страница пестрила формулировками типа «коллективная стратегия», «тактическое мышление», «верёвка — символ командной связи?». Возможно, она просто рисовала, но выглядело это серьёзно. Наруто... Он дважды успел уснуть с открытым ртом, потом внезапно вскидывался, словно его окликнули, и бормотал одно и то же: — А чё, мы правда не будем есть?.. С каждым разом интонация становилась всё ближе к отчаянному вою одинокого волка, брошенного в пустыне без рамена. Саске сидел, скрестив руки и ноги, как древний идол. Глаза прикрыты. Лицо каменное. Если бы не лёгкое движение груди при дыхании — можно было бы подумать, что он впал в стазис. Легенда гласит: когда Саске устаёт от мира, он просто выключается. Я бросил взгляд на небо. Оно было светло-голубым, безоблачным, и, честно говоря, напоминало мне о свободе. О завтраке. О жареном рисе и хрустящих полосках бекона. Я почти почувствовал аромат. Почти… Пока Какаши не выдохнул и не вернул нас обратно: — Ладно. На этом пока всё. Завтра вас ждёт ещё один тест. Наруто резко сел ровно. Реакция — как у шиноби на звук раскрывающегося свитка: — Тест?! Но мы же уже сдали выпускной! Какаши театрально поднял палец, будто собирался ткнуть в облако и вытащить оттуда ещё одну лекцию. Пауза. Напряжение. Он смотрел на нас так, будто сейчас откроет врата истины. — Это был… предварительный. — Проверка на «можете ли вы написать своё имя», — пробурчал я и зевнул с таким звуком, будто душа пыталась выйти через рот. Безуспешно. Какаши кивнул, будто подтвердил мою догадку, и продолжил с тем же спокойствием человека, у которого будильник звенит дзен-колокольчиком: — Настоящий экзамен будет завтра утром. Ровно в 6:00. На тренировочном полигоне номер 7. Не ешьте. Категорически. Никакого завтрака. Тишина. — ЧЁ?! — Наруто вскочил, будто его ударило током. — А если я умру с голоду?! Он держался за живот, как за раненое место. Глаза — круглые, почти в панике. Если бы кто-то дал ему сейчас лапшу, он бы заключил её в брак. — Тогда, возможно, тебе не суждено быть шиноби, — сказал Какаши, склонив голову. — Шиноби — это страдание. А голод… это его закуска. Пауза. Лёгкий ветер пронёсся по крыше, заставив пряди моих волос шевельнуться. Я посмотрел в небо, как человек, осознавший свою гибель. Потом на свои руки. Потом снова в небо. — Так и запишем: «страдание с шести утра», — тихо пробормотал я. — Сострадание к себе — после восьми, если выживу. Какаши взглянул на нас ещё раз — долгим, добрым, но слегка безумным взглядом учителя, который уверен, что ученики не запомнили ничего, но всё равно верит в чудо. А потом… он просто исчез. Вот буквально: стоял — и хоп — нет. Ни пыли. Ни хлопка. Ни легкого звона. Даже не тень от клонов. Ничего. Мы остались сидеть. На крыше. Наедине с тишиной, ветром и коллективной внутренней трагедией. Наруто вздохнул и почесал затылок. У него был вид человека, у которого только что отобрали завтрак и будущее. — Завтра в шесть?.. — На седьмом, — сказал Саске. Не открывая глаз. Даже бровью не повёл. Возможно, он вообще телепатирует. — С пустым желудком, — добавил я, не в силах принять судьбу. Я внутренне жал руку тосту, которого уже не будет. — И с надеждой на выживание, — закончила Сакура. Она хлопнула себя по щекам — отчётливо, звонко, будто пыталась выдавить из себя сон. Или надежду. Или остатки завтрака. Ветер снова подул. Крыша вздохнула. А я — нет. — Пф, — фыркнул Саске, как будто эта крыша оскорбила его гордость, и… ушёл. Домой. Домой! Не в лес, не на тренировочную площадку, не в тень какого-нибудь подозрительно разрушенного здания с граффити «учись, пока они спят», а домой. Я застыл, провожая его взглядом, с выражением «не понял». На секунду я даже усомнился: это точно Саске?.. Или кто-то подставной? Иллюзия? Клон? Уставший и демотивированный двойник из параллельной вселенной?.. Но нет. Ходит как Саске. Фыркает как Саске. Тень от него падает холодная, как у Саске. Так что… наверное, он. Хотя… я бы всё равно завтра проверил. Мы остались вдвоём. Я повернулся к Наруто, театрально, как учитель перед выпускником: — Ну что, будущий Хокаге… готов к судьбоносному утру? — Готов! — бодро выпалил он, будто объявил войну собственной диете. Но его живот тут же вмешался: — БУУУРРРРР. Наруто покраснел. Я выдал короткое, многозначительное «ммм». — …Ага. Вот и я думаю: перед смертью не надышишься… но поесть точно надо. — Ичираку?! — с надеждой в глазах спросил он, как паломник, увидевший храм. — Ичираку, — кивнул я торжественно. В конце концов, если и идти на верную смерть — то с лапшой в сердце и бульоном в желудке. И вот мы, два ниндзя: Мы летели улицами Конохи, как два ветра. Один — бывший Анбу. Другой — Узумаки на голодном топливе. Позади — философия, страдания и Какаши с лицом Будды. Впереди — лапша. Пара минут спустя мы уже сидели за стойкой. Тепло. Спокойно. Вокруг — запахи, за которые можно было бы начать войну, если бы кто-то попытался их запретить. Перед нами — дымящиеся миски, как мини-горячие источники счастья. Бульон — насыщенный, золотистый, с жирком у края. Лапша — идеально упругая, будто шиноби, прошедшая личный тренировочный ад. Яйцо — в разрезе, с мягким желтком, как глаз мудреца, смотрящий в твою душу. Нори — как печать качества. И всё это — в окружении света лампы и лёгкого пара, будто в храме вкуса. Я прихлёбываю — осторожно, с благоговением, как будто это не суп, а эликсир дзюцу. — Знаешь, — медленно произнёс я, не глядя, — если завтра и правда решится, кто мы такие… то я хочу войти в бой сытым. — Ага, — кивнул Наруто, не переставая жевать. Щёки надуты, глаза полузакрыты от кайфа. — И уйти — тоже сытым. Мы ели молча. Тихо. С уважением. Это было не просто «поесть». Это был обряд. У каждого — свои мысли. У меня — лёгкое подозрение, что Какаши утром устроит что-то такое, после чего даже чихающий белый медведь покажется безобидным. У Наруто — очевидно, яркое, во всех красках, видение: он стоит на вершине Башни Хокаге, в одной руке — шляпа лидера деревни, в другой — рамен, причём с дополнительным яйцом. Мимо прошёл кто-то из джонинов и с уважением поклонился нам, как двум людям, нашедшим смысл жизни. Вечер стекал за край неба. Небо потемнело, звёзды зажглись где-то высоко, будто кто-то осторожно проткнул небесное полотно иглой. Мы доедали. Словно это был последний ужин перед экзаменом… или казнью. Ведь нас ждал завтрашний день. И голод. И Какаши. И, возможно, смерть в кустах от колокольчиков. — Ну что, до завтра? — Наруто вытер усы лапши так торжественно, будто закончил святой ритуал. — До завтра. В шесть утра. И помни: не есть. Он замер, глаза расширились. — Чего?! Так мы ж только что ели! — Это был… ужин обречённых, — вздохнул я, глядя куда-то сквозь мироздание. В сторону конца миски, наверное. — Я запомню тебя добрым, Изуна… Он махнул мне рукой, бодро исчезая за поворотом — с походкой героя, который не знает, что сценарий уже пишет ему ловушку. Я развернулся и пошёл домой. В уставший вечер Конохи. Воздух тёплый, тяжёлый, словно город сам устал быть деревней ниндзя и хотел хотя бы один день выходного. Фонари светили приглушённо — так, будто участвовали в съёмках романтической драмы, где шиноби страдают не от битв, а от неразделённой любви к лапше. Я почти дошёл… И вдруг почувствовал. Воздух… Изменился. И это не поэтика. Он стал нервным, как будто чакра ветра решила, что пора паниковать. В груди ёкнуло. Живот промолчал — в нём ещё переваривалась лапша, философия и отголоски Наруто. Я свернул за угол — и остановился. Во дворе. Саске. Стоит, как камень, в свете тусклой лампы. Взгляд — сосредоточенный. Рядом — мишени. Штук пять. Ни одна не улыбается. Кунай вылетает из руки. Резко. Вонзается в центр, будто обидел его на личном уровне. Второй. Третий. Каждый летит с силой, с выверенной, холодной точностью. Словно он не метает оружие, а вырезает себе будущее. Или карает прошлое. Я подошёл ближе, на всякий случай не на линию огня, и прислонился к косяку, наблюдая. Секунды шли. Он не замечал. Или делал вид. — Ты чего? — спросил я наконец, чуть тише, чем обычно. Саске не обернулся. Бросил ещё один кунай. Глухой звук попадания — идеальный. — Завтра… — выдохнул он с нажимом, как будто даже воздух сопротивлялся этим словам, — …не должно быть обычным днём. — Ну, если нас не съест Какаши — уже победа, — пожал я плечами. — Хотя, судя по расписанию, мы идём к "завтрак отменён, смерть — возможно". Ещё один кунай — и снова в центр. Это уже начинало пугать. — Ты слишком… — он запнулся. Голос чуть дрогнул. — Спокоен. Я чуть усмехнулся, устало. — Когда за спиной десятки миссий, пару провалов, и один инцидент с недоваренной рыбой в походе — тебя уже не пугает даже завтрак без еды. Пауза. Я наклонился, поднял с земли кунай. Лёгкий, холодный. Покрутил в пальцах. — Честно? Больше всего меня пугает, сколько раз ты сейчас в уме убил воображаемого врага. Саске хмыкнул. Перевёл взгляд на мишень. Зажатый кунай чуть дрогнул в руке. — Это не враг, — коротко. — Это… цель. — Надеюсь, не Наруто? — Пока нет. — Значит, прогресс. Я подошёл ближе, без угрозы, просто рядом. Мы стояли на грани света от фонаря, между двором и тенью. — Завтра всё начнётся по-настоящему, — сказал я тихо. — Хочешь ты того или нет. Это не просто тест. Это… отсечка. Первая. После которой ты уже не тот, что был до. Кунай в его руке дрогнул. Он посмотрел на меня. Взгляд тяжёлый. Не острый — именно тяжёлый, как если бы глаза тоже носили груз. И в них всё ещё пылал тот же огонь. Тот, что был три года назад. Только теперь — старше. Глубже. Злее. И, что бесит сильнее всего, — всё ещё настоящий. Саске молчал. Я — тоже. Мы стояли в тишине, где звуки были только фоном. Дерево скрипело. Где-то вдали смеялись шиноби. Ночь втягивала город в себя. Я метнул кунай рядом с Саске — почти в одно и то же место, словно проверяя, насколько близко мы сейчас. Он молчал. Глаза были пусты, но в них таился целый океан воспоминаний, которые не отпускали, словно цепи с тяжёлыми оковами. — Ты ведь до Какаши почти не думал о нём, да? — спросил я осторожно, чтобы не потревожить внутреннюю бурю. Он медленно повернул голову, холодный взгляд пробежал по мне: — О ком? — коротко, будто стараясь отгородиться от прошлых теней. — Об Итачи. Не притворяйся, что забыл. Ты сам это говорил, — я посмотрел ему прямо в глаза, пытаясь уловить даже мельчайшую реакцию. Пауза растянулась, словно мгновение превратилось в вечность. Саске сжал кулак, костяшки побелели, будто призыв к битве прочитал на их поверхности. — Я не забыл, — с отчаянием и холодом в голосе произнёс он. — Он был монстром. Убил всё, что я любил. И я хочу мести. Я молча кивнул, стараясь не выдавать, что знаю гораздо больше, чем он предполагает. Знаю то, что он пока не может сказать вслух. — Понимаю, — тихо сказал я. — Месть — сильная мотивация. Но… Он поднял взгляд, цепкий и полный решимости. — Он заслужил это, — твёрдо сказал он, глядя прямо в меня, без тени сомнения. — И я добьюсь своего. Я улыбнулся. Но эта улыбка была не для него. Это была улыбка человека, который понимает цену такого пути, цену, которую мало кто способен вынести. — Время всё расставит по своим местам. Главное — не потерять себя на этом пути. Он посмотрел на меня, не подозревая, что я знаю правду про Итачи. И что я знаю — молчу. Это было наше молчаливое соглашение. — Завтра всё начнётся заново, — сказал он, словно произнося приговор. Он бросил кунай — прямо в цель, вонзился с шипением, как обещание, которое не имеет обратного пути. Я кивнул. Медленно, словно под весом собственных мыслей, как будто подтверждал что-то самому себе. Потому что знал: завтра всё начнётся заново. Но «заново» — это ведь не всегда «с чистого листа». Иногда это просто новый виток по спирали, по тому самому чертовому маршруту, где каждый оборот — как старая пластинка: те же лица, те же реплики, те же маски. Только с каждым разом они сидят всё плотнее, а ранят — глубже. Саске стоял, напряжённый, как струна на скрипке, которую кто-то вот-вот перегнет. Или сорвёт. Он ещё не знал, но его мир уже дал первую трещину. Треск шёл по шву — аккуратно, тихо, как предательство, о котором узнаешь слишком поздно. А я… Я уже слышал этот треск раньше. — Не потеряй себя, — сказал я. Спокойно. Тихо. — Даже если весь мир будет визжать, что ты не прав. Он молчал. Конечно. Молод ещё. Слишком молод, чтобы понять, что иногда «правда» — это просто хорошо оформленная боль. С брошюрой, печатью и автографом сверху. Вот вам истина. Распишитесь. Кунай в мишени дрожал. Металл звенел — не от ветра, а будто от предчувствия. Этот тонкий звон… Как предвестник. Как свист летящего ножа, который ты не успеешь ни остановить, ни увернуться. Я отвернулся. Не потому что не хотел смотреть. А потому что знал: он должен пройти через это сам. Своя боль не делится. Как и ошибки. Их можно только выстрадать вручную, без шаблонов и автозамены. Я не мог остановить его. Не имел права. Но быть рядом — мог. Следить за шагами. Ждать, когда он оступится. И — если уж совсем припечёт — поймать за шиворот, вытащить из огня и, возможно, даже отшлёпать. По-братски. Кунаями. По совести. Резкий всплеск чакры. Как удар по нервной системе — не поверху, а вглубь, туда, где тело ещё до мозга успевает понять: опасность. Прямо здесь. Прямо сейчас. И, возможно, с выражением лица «я тебя предупреждал». Я обернулся. Резко, инстинктивно — как зверь, что учуял охотника. Саске всё ещё держал кунай. Замер. Словно пауза в фильме. Он не чувствует. Не умеет. Пока. А я… Я почувствовал. Это была не просто чужая чакра. Это была она. Та, которую не забываешь. Как тухлый бульон из политических интриг. Как плесень на пергаменте, лежащем в архиве слишком долго. Как запах из подвала, куда по уставу АНБУ ходят только без свидетелей. Тот самый энергетический «аромат»: усталость, контроль, тысяча способов манипуляции и один глаз, смотрящий в тебя сквозь бинты. Я шагнул в сторону. Глаза — к лесу. Инстинкт шепчет: слева. Сердце стучит: опять он. И вот он — из тени, словно таракан из трещины после ядерной зимы: Данзо. Старый знакомый, в своей вечной чёрной накидке, с лицом, на котором написано «я вижу на три хода вперёд, а ты — пешка с симптомами свободной воли». В руке — трость. В выражении лица — дзен-спокойствие пожилого социопата. А в ауре — змеиного рода кофеин, настоянный на паранойе, расчёте и непрошеном вмешательстве в чужую судьбу. — Изуна, — произнёс он. Голос ровный, как у человека, который считает, что всё под контролем. Будто не вылез только что из кустов без приглашения, а пригласил меня на чашку чая с ядом для вкуса. — Давно не виделись. Улыбка Данзо была такой же, как и его душа — вымеренной, сухой и с привкусом яда. Улыбка человека, у которого вместо сердца архивный отдел, а на месте совести — аналитический отчёт по потерям среди союзников. А у меня, тем временем, случился флэшбек. Без эпичной музыки и фильтра воспоминаний. Просто воспоминание — холодное, чёткое и с послевкусием лёгкой тошноты. Последняя наша встреча закончилась так же, как и все предыдущие: паранойя, угрозы и неприятное чувство, что ты не человек, а переменная в его расчётах. Это был тот редкий случай, когда "ради мира" звучало как приговор. И закончилось всё, как обычно, — плохо. Очень. Настолько плохо, что потом мне неделю снились тактические совещания, на которых Мадара спорит с Орочимару, а какой-то демон протоколирует всё это в блокнот с печатью "секретно". Данзо — это человек, от которого можно ожидать буквально всё. И я не утрирую. Он может сначала протянуть руку, затем этой же рукой проткнуть тебе печень, а потом объяснить, что это был "необходимый шаг для поддержания баланса в регионе". Я инстинктивно шагнул вперёд, став между ним и Саске. На всякий случай. Данзо мог сказать всё, что угодно. Но на его месте даже воздух бы лгал. А Саске… он ещё не готов. Ни к такому уровню манипуляций, ни к такому взгляду, будто тебя уже похоронили, просто не успели сообщить. Я не сказал ни слова, но тело уже приняло боевую стойку. Едва заметно — дрогнули пальцы, взгляд стал чуть уже, дыхание ровнее. Всё это было неявно, но достаточно ясно, чтобы тот, кто привык читать между строк, понял: "шагни ближе — и я превращусь в твою самую дорогую ошибку". Данзо продолжал стоять спокойно, с тростью, будто ветеран, вернувшийся с фронта, а не политический хищник, переживший десять чисток. Смотрел с интересом, будто примерял: стал ли я удобнее, надёжнее, управляемее. — Ты изменился, — сказал он. Разумеется. Как будто он тут ни при чём. Как будто не его руками всё это началось. Как будто не он запускал череду событий, на выходе из которых я теперь стою между ним и Саске — и не потому что хочу, а потому что должен. — Стал… зрелее. Спокойнее. Умнее, смею надеяться, — тихо произнёс он. Я не ответил. Ни моргнул. Даже дыхание не сбил. Слишком хорошо знаю этого старого змея. Каждое его слово — как красиво завёрнутая игла: мягко и вежливо, но потом больно и долго. — И всё же ты здесь, — продолжил он, не отрывая взгляда. — Саске Учиха за твоей спиной. Прекрасно. Я не удержался — чуть наклонил голову в сторону и прищурился: — Ты следил? — Я наблюдаю. За всем, — усмехнулся он, и эта улыбка была настолько мерзкой, что ей можно было отравить целый колодец. — Это моя обязанность. Ну конечно. У Данзо обязанность — дышать в чужую личную жизнь и душить её под предлогом «ради безопасности». — Я пришёл не зря, — голос его стал тише, даже мягче — почти отечески. Вот только от таких «отцов» обычно не рождаются дети, а вырастают шпионы. — У тебя есть потенциал. Ты доказал это уже не раз. Может, даже слишком рано. Он сделал паузу, будто ожидая моего ответа типа: «Ну да, я крут, что дальше?» Но я молчал. Гордыня — как кровь в воде для акул, особенно для политических акул. — Корень нуждается в тебе, Изуна, — наконец сказал он. — Предлагаю вернуться. Пока не поздно. Вот она — бомба. Без чакры и бумажных свитков, зато громкая до потолка. — Вернуться? — переспросил я. — Куда именно? В дружелюбный отдел «делай, как мы сказали, или исчезни без следа»? Он молчал. Смотрел, будто решая, кто я — пешка или слон на его доске. — Ты видел то, что скрыто. Знаешь, как хрупка наша деревня изнутри, — голос его стал холоднее. — Нам нужны те, кто умеет смотреть дальше пустых слов о «воле огня». — А ещё нужны те, кто удобно молчит, когда начинается грязь, — не стал скрывать я раздражение. Я слышал все эти речи. Они пахнут пеплом. Даже когда говорят о мире. Данзо не разозлился. Он просто рассчитывал. И это было ещё хуже. Я сделал полшага назад, прикрывая Саске. В его словах звучала угроза, жертва и обещание — чего не хочешь слышать. Внутри что-то кольнуло. Не Система. Не механика. Это был чистый инстинкт. Паранойя, прокачанная до уровня «мастер Данзо». Благодарю за урок, Учитель. В воздухе повисла пауза — настолько густая, что даже птицы на деревьях притихли, будто боялись нарушить напряжение. Вдруг из-за деревьев, словно тень с самой низкой задержкой отклика, скользнул Какаши. Тот самый Какаши — вечный спойлер спокойствия и мастер неожиданных появлений в самый неподходящий момент. Он подошёл не спеша, слегка покачивая головой, словно читал внутренний монолог Данзо и понимал, что сейчас будет весело. — Вот это встреча, — пробормотал он голосом, будто рассказывает анекдот. — Я думал, у вас тут тихий вечер без сюрпризов. Его взгляд, скрытый под повязкой, упёрся в Данзо. Никаких слов, только ледяное «Я знаю, кто тут реально рулит». Данзо не моргнул. Посмотрел на Какаши так, будто увидел очередную раздражающую мелочь на пути — которую можно игнорировать, но она всё равно будет мешать. — Вызываюсь быть голосом здравого смысла, — спокойно сказал Какаши, повернувшись к Изуне. — Не стоит играть в шахматы с тем, кто видит доску только в чёрно-белом. Я кивнул. Наконец-то кто-то рядом, кто не забыл, что это не спектакль для одного актёра. Данзо без слова повернулся на каблуках — точнее, на трости — и растворился в тенях леса, словно его там и не было. Саске стоял за моей спиной, словно тень, пытаясь уловить хоть что-то из происходящего, но взгляд у него был запутанный и настороженный. Он явно не понимал всей глубины этой игры, где слова — просто дымовая завеса, а настоящие ходы делаются где-то за кадром. Какаши, заметив это, тихо повернулся к парню и сказал так, чтобы слышали только мы с Изуной: — Слушай, ты молод, но в этих делах осторожность — не просто совет, а необходимость. Саске моргнул, но не сказал ни слова. Он уже слышал про Данзо и про Корень, но сейчас, рядом со мной, всё казалось гораздо более реальным. Опасным. — Ты это и так знаешь, — продолжил Какаши, глядя мне в глаза, — но иногда напоминание не помешает. Не всё, что блестит — союзник. Я кивнул. Система тихо подмигнула:

[Внимание. Потенциальный риск: высокий.]

— Понял, — ответил я. — Спасибо, Какаши. Он улыбнулся под повязкой — мягко, с опытом и лёгкой долей иронии. — Будь начеку. Саске чуть сжал кулаки, но выглядел уже готовым учиться. Похоже, наш путь только начинается. Следующее утро встретило нас без лишнего шума. Солнце будто не хотело вставать, как подросток в день контрольной: лениво, нехотя, с видом «а может ну его». Тренировочный полигон ещё утопал в тени. Земля под ногами холодила босую чакру, воздух был сырой, как одеяло после ночного дождя. И только одно в этом мире оставалось стабильным: все выглядели так, словно их разбудили пинком. По душе. С размаху. Сакура потирала глаза, одновременно зевая и судорожно вспоминая, где у неё кулаки, а где чакра. Наруто чесал затылок и смотрел на всё вокруг с выражением «кто я, где я и почему мой желудок уже пишет жалобу в профсоюз». Саске стоял молча. Но если бы взглядом можно было вызывать дождь, над нами уже лил бы ливень со спецэффектами. А я?.. Я был в норме. Выспавшийся. Сытый. Свежий, как огурец, выращенный в условиях шиноби-огородика с особым режимом полива и дозревания чакры. Но, естественно, скрытно. Ни одной эмоции на лице. Ни грамма «я лучше вас всех». Только благородная отстранённость, немного дзена, чуть-чуть ауры «ну что, слабаки, разомнёмся?». Я стоял чуть в стороне, прислонившись к дереву. Будто бы случайно оказался тут первым. А вовсе не потому, что пришёл за полчаса до всех, чтобы спокойно размяться, перекусить и морально похихикать над грядущим страданием команды. Прошёл час. Потом ещё один. И ещё. Солнце успело выбраться из-за деревьев, немного погреться, вздремнуть, а потом снова задуматься: а зачем оно вообще встаёт? А Какаши всё не было. Полигон уже начинал казаться чем-то вроде родного дома. Только без крыши, с комарами и постоянным ощущением, что ты внутренне умер где-то между зевком и очередной минутой ожидания. Наруто сидел на земле, обняв колени и покачиваясь взад-вперёд, как буддийский монах, переживающий экзистенциальный кризис. — Я… не… выжиииивууу… — тянул он с трагизмом уровня академии Оскара. — Скажите… скажите Ируке-сенсею, что я умер молодым… от голода… на службе деревне… Сакура сидела рядом, прикрыв лицо ладонями. Не то чтобы ей было плохо — просто она больше не могла смотреть на Наруто и при этом сохранять психическое здоровье. Саске стоял чуть в стороне. Как обычно. С видом «всё достало, но я страдаю красиво». Он ничего не говорил. Но уже минут сорок изучал листик, упавший на ботинок, с выражением: «И ты меня предал». Я же по-прежнему стоял, прислонившись к дереву, как старый мудрый шиноби, который знал одну важную истину: Какаши может опоздать на три часа и всё равно появиться с видом «а что, уже пришли?» Система не выдержала первой: [Внимание: Ваша команда на грани обморока. Предложить экстренное питание?] [Отклонено: пусть страдают. Это важная часть обучения.] — Может, он умер? — в голосе Наруто прозвучала робкая, почти светлая надежда. — Нет, — буркнул я. — Если бы умер, его книга вышла бы из печати посмертного издания. — А вдруг он всё это время был рядом? — подала голос Сакура, уставившись в небо. — Просто под Хенге. Следил за нами. — Если он здесь… и слышит всё это, — медленно сказал Саске, не отрывая взгляда от ботинка, — …он не доживёт до старости. Мы замолчали. На всякий случай. Вдруг он и правда где-то в кустах. И шпионит. И записывает фразы в новый сборник «Будни юного ниндзя: хроники отчаяния». Воздух звенел. От жары, тишины и голода. Ветви не шелохнулись. Саске продолжал смотреть на лист, как на личного врага. Я медленно, очень медленно вытащил сушёный батончик из внутреннего кармана. Тихо. Аккуратно. Как АНБУ, крадущий свиток с секретами из укрытия противника. Никто не заметил. И никто не должен. Они не готовы к этой истине. Пока остальные продолжали страдать коллективной голодной агонией, я стоял тихо, молча… и думал. Мир вокруг ушёл в фон — как бывает, когда мозг решает, что раз тело не занято, значит, пора загрузить все тревожные размышления одним пакетом. И в такие моменты он начинал работать особенно продуктивно. Иногда даже слишком. Мысленно я возвращался туда, где был всего пару дней назад. В тишину подземной пещеры. К Скрижали Учиха. Доступ к ней открылся сразу после того, как я апнул 50 уровень. Система, как всегда, не могла пройти мимо повода для пафоса: [Поздравляем! Достигнут 50 уровень. Открыт скрытый навык: “Допуск к Скрижали Клана Учиха”] [Локация обновлена: Тайное Подземелье — “Зал Утраты и Иллюзий”] [Предупреждение: недостаточный уровень глаз для полной расшифровки.] О да. Скрижаль. Легендарная. Источник мудрости, запретных знаний, и, по мнению некоторых особо преданных фанатиков из клана, ключ ко всей истории мира. Я ожидал… ну, чего-то такого. Древние техники. Проклятые тайны. Имена, скрытые в веках. Может, даже: “Если вы пробудили Мангекё, позвоните по номеру, указанному ниже. Первая консультация — бесплатно.” А получил… — Особенности шарингана при трёх томоэ. Спасибо. Полезно. Но можно было… чуть… поэпичнее? “Три томоэ позволяют пользователю видеть и предугадывать движения с высокой точностью.” “Также вы можете копировать более сложные техники, анализировать чакру и читать движения губ.” “Но только если эти губы не принадлежат Какаши, потому что он с книгой, а не с техникой.” Очень информативно. Особенно учитывая, что у меня пока только два томоэ. Да, два. И даже они уже почти довели меня до нервного тика, потому что теперь я слишком хорошо вижу, насколько глупо дерутся некоторые люди. Третий, говорят, приходит с прозрением… или утратой. А я, прости-прощай, не фанат утрат. А прозрение?.. Ну… я прозрел, что в Скрижали, кроме слов вроде “чакра”, “томоэ”, “зрение” и “удачи, лузер” — нет вообще ничего. Может, с Мангекё было бы иначе. Или с Риннеганом. Или хотя бы со скидочной картой в библиотеку мудрецов. Но пока что — увы. На поверхности: Наруто, обнявший себя и вселенную; Саске, впавший в философский ступор по поводу ботинка и листа; и Сакура, пинающая камень с лицом человека, которого предала жизнь. А я — с тайнами клана. Внутри. Скучными. Но зато красиво оформленными. [Заметка: ваше разочарование не влияет на древнюю реликвию. Пожалуйста, прекратите мысленно пинать скрижаль.] Наконец, из-за деревьев неспешно вышел Какаши — будто из рекламы шампуня для уставших шиноби. Он выглядел так, словно только что дописал очередную главу своей бесконечной книги… или, возможно, перечитал её вслух жабам, заставив их страдать от поэтической боли. Он оглядел нас взглядом, полным лёгкой иронии, и произнёс с тем лениво-убойным спокойствием, от которого у кого-то начинало дёргаться веко: — Извините за опоздание. Малек, похоже, решил проверить, как долго вы способны мучиться от голода. Наруто тут же взвился, как хлеб без дрожжей: — Тест?! Никто меня не предупреждал! Я чуть с едой не начал галлюцинировать! У Сакуры волосы стали как рамен, а Саске начал казаться добрым! Какаши слегка наклонил голову и со вкусом вставил: — В следующий раз предупредишь. Он лениво достал книгу и демонстративно перелистнул страницу, как будто искал рецепт “как сварить терпение из учеников”. — Но довольно ныть. Мы здесь не чаёк распивать. У нас экзамен. Наступила тишина. Знаешь, такая… как перед тем, как бабушка достаёт ремень. — Сегодня у вас самый главный экзамен — звание генина, — голос Какаши внезапно стал серьёзным. Прямо как у ведущего кулинарного шоу, который вдруг объявил, что ингредиенты будут живыми. — На кону — три колокольчика. И ваша задача — отобрать их… у меня. — Отобрать?! — взвыл Наруто, как будто ему предложили украсть завтрак у Анко. — У вас?! — Да, — невозмутимо подтвердил Какаши, вытаскивая из своего жилета три золотых, блестящих колокольчика. Они звякнули с таким самодовольным звуком, что даже трава под нашими ногами почувствовала угрозу. — Подождите, — нахмурился Саске, прищурившись, как будто проверял чек после ужина. — Три? Нас же четверо. — Вот в этом и суть, — пробормотал я, стоя чуть в стороне. Голос вышел мрачный, почти философский. Как будто я только что понял, что остался без Интернета. — Значит, кто-то точно останется без колокольчика. Наступила тишина. Такая, которую обычно включают перед тем, как в аниме начинается ад. — Правила просты, — продолжил Какаши с ленцой человека, который знает, что его сегодня не ударят. — У вас ровно один час, чтобы отобрать эти колокольчики. Время пошло… с того момента, как я захочу. — Можно работать в команде? — осторожно спросила Сакура, будто уточняя, можно ли пройти игру на лёгком. — Можно, — кивнул Какаши. — Но каждый должен сам забрать колокольчик. Без “поделим поровну”, без “давай ты, а я постою”. Итог — индивидуальный. В этот момент в моей голове, как по заказу, всплыло новое окно: Системное уведомление Квест активирован: “Испытание колокольчика” Время: 60 минут Цель: отобрать колокольчик у Копирующего Ниндзя Примечание: потеря достоинства, зубов и уверенности в себе — вероятны. И только я хотел поделиться этим с остальными, как Какаши добавил: — А, да, ещё один момент. Кто не получит колокольчик — тот… вернётся в Академию. Наруто выдал звук, который лучше всего описывается как “верёвка рвётся у овцы на склоне пропасти”. Сакура замерла, как баг в симуляторе свиданий. Саске… Саске просто тихо потянулся, будто уже знал, что вернёт себе всё и сразу, включая гордость, братство и, возможно, смысл жизни. Сакура нахмурилась, словно только что увидела скидку на рамен… но только для мальчиков. — Это как-то… нечестно, — протянула она, скрестив руки. — Если нас четверо, а колокольчика три — значит, кто-то останется в пролёте. Это… ну, не слишком по-честному. Какаши чуть прищурился. Тень от повязки упала на глаз, делая его взгляд особенно… шинобистым. Без лишних слов он медленно поднял руку, взял кунай и — прежде чем кто-либо успел хоть пикнуть — метнул его с холодной точностью. Звяк! Лезвие просвистело у щеки Сакуры, вспоров прядь её волос и вонзившись в дерево прямо за ней. Она замерла. Мы все замерли. Даже ветер, кажется, решил не вмешиваться. — Это мир шиноби, — произнёс Какаши так холодно, что даже солнце прикрылось тучкой. — И он не прощает мягкость. Сакура вздрогнула. Впервые, кажется, у неё не сработала её “улыбка для Саске”. Но — к её чести — она глубоко вдохнула, сжала кулаки и резко кивнула. У неё дрожали пальцы, но в глазах впервые за всё утро появилось что-то, кроме влюблённой тоски и разочарования от того, что Наруто снова говорит вслух. Наруто тут же выпучил глаза, как будто его только что обвинили в краже дориаки у Третьего: — Эй! А ты что, будешь меня в угол загонять?! Я ж тоже хочу колокольчик! Я между прочим и умный, и быстрый! Саске скрестил руки на груди и глянул на него с видом “мне за тебя стыдно даже в альтернативной реальности”. — Быстрый — не значит умный, — холодно бросил он. — Надеюсь, ты это понимаешь… Усаги. — Усаги?! — Наруто возмущённо повернулся к нему. — Это ещё что за имя такое?! Я просто… энергичный! — Гиперактивный, — уточнила Сакура, не поворачивая головы. — Непредсказуемый, — буркнул я, всё ещё прислонившись к дереву. И подумал про себя: «Три колокольчика, четыре претендента и куча амбиций. Кто-то в этой игре точно уйдёт не с победой… а с комплексами. Причём пожизненными.» В этот момент Какаши лениво зевнул — как будто вокруг него не толпа подростков с амбициями, а котята, спорящие, кто первый доберётся до клубка. Отличная комбинация для разборок, — мрачно отметил я про себя, скользнув взглядом по тройке, которую только что эмоционально тряхнуло, как ветку с вишнями. Какаши, как будто подключённый напрямую к моим мыслям через шаринган ВКонтакте, лениво поднял руку и добавил: — Помните: никаких убийств. По крайней мере… пока. — А если кто-то случайно упадёт, — продолжил он с философской интонацией шиноби-буддиста, — это уже вопрос к его собственной реакции. Или гравитации. Или кармы. В общем, не ко мне. Он улыбнулся своей фирменной “я не виноват, вы сами виноваты”-улыбкой, в которой одновременно читались и ирония, и угроза, и тихое “а потом ещё пожалеете”. — Итак… по местам. Таймер запущен.