Cave, cave, deus videt!

Для Наблюдателя не существует времени. За окном его дома вечная полутьма, которую не удастся отогнать и тысяче светильников; да и незачем ему следить за временем. Так привык он к своему одиночеству, что всегда чувствует, знает, что идут к его дому гости. Вот и сейчас: еще далеко гостья от его дверей, а на огне уже греется вино, и сам хозяин уже готовится, пусть и мысленно, к тихой грустной музыке и мягкому, тягучему голосу той, что с каждой секундой все ближе и ближе подходит к дверям... И вот уже она сидит в кресле, поджав под себя ноги и глядя на Наблюдателя, что протягивает ей кружку с теплым вином, сдобренным ароматными пряностями, и на этот раз взгляд ее даже более задумчив, чем обычно. Тонкие пальцы Пигриции перебирают струны небольшой изящной лютни, и в этот раз мелодия ее звучит необычно. Переплетаются ноты, поют нежно, и такой тоской и любовью наполнен каждый звук, что даже хозяин дома устраивается в кресле напротив и внимательно слушает, стараясь вникнуть, почувствовать дрожь струн и понять песню, что пел изящный инструмент. - Мелодия чудесна,- произнес он, когда гостья опустила лютню- Но неужто ты пришла лишь за тем, чтобы продемонстрировать мне свое мастерство? - Я пришла, чтобы еще одну историю поведать тебе, Наблюдатель,- как всегда голос ее близок к шепоту, и кажется, что каждый звук она растягивает до неимоверности- О том, кто подарил мне этот инструмент и вложил в него эти ноты.

История о барде из Лиссабона и прекраснейшей его мелодии

Тебе известно, о Древнейший, о том, что часто я и подобные мне ходим среди людей, но вряд ли знаешь ты о том, что можем мы проживать человеческие жизни, иметь судьбы и поступать так, как поступили бы люди. История моя начнется в Лиссабоне, том, что в Португалии...ах, до сих пор люблю я этот дивный город всем сердцем, до сих пор люблю порт Рештелу*, его башни и часовни, и рассвет, что красит воду ало-золотыми тонами. И я жила там, дочь богатых родителей, и развлечением моим наипервейшим было наблюдение. Часами могла сидеть я у окна в нашем доме, и с высоты моей башенки и смотреть за людьми на площади, проезжавшими каретами и кораблями, что заходили в порт. По природе своей я не суетлива, так что зачастую проводила я весь день вот так, подглядывая за чужими жизнями да воображая, что они делают и для чего. Вот, к примеру, пройдет по площади девушка, а я про себя уже решила, что идет она за покупками, и что купит она платок шелковый с узором из птиц, что так чудно пошел бы к ее платью, или что отдаст она платок тот младшей сестренке, что захворала и теперь так же, как и я, может смотреть на мир лишь сквозь оконное стекло...чудесное было время, ничего не скажешь. Я даже имя помню, которым звали меня тогда: Лусиль Естрелла, Звездная Лусиль; но, кажется, я вновь теряю нить своего рассказа. Жил в том же городе бард, который, по слухам, повидал все чудеса мира, от садов Индии до полярной Авроры**. Голос его был прекрасен, как пение райской птицы, а музыкой своей он мог заставить даже самое жестокое сердце заплакать. Часто играл этот бард на площади, которую видела я из своего окна, и всякий раз завораживали меня его песни так же, как индийцы флейтами своими завораживают мудрых кобр. Знаю я, что и он меня видел у окна, и знаю я, что так же трепетало его сердце- чуть позже сам он мне признался в том; но вот опять я забежала вперед. Пусть редко, но все же и я покидала свою башню для того, чтобы прогуляться среди жителей прекрасного города. Вот и тогда, в день весеннего карнавала, решила я присоединится к семье и прогуляться по той самой площади, где играл он на своей серебряной лютне. Не знаю, что толкнуло меня на это, но в веселой суматохе карнавала бросила я ему лилию, и почему-то уверена была, что и в маске он узнал меня и понял, что хотела бы крикнуть я ему сквозь толпу! В тот самый момент дни мои изменились. Каждый день ручной голубь прилетал теперь к моему окну и приносил с собой послание от него. Чудные стихи, что каждый раз теплом отзывались в моем сердце; я же писала ему о том, что видела и о чем мечтала; вскоре даже стали мы тайком встречаться. Ах, Древнейший, не передать мне и малой толики той радости, что охватывала меня при встречах с ним...так же как не высказать мне уныния, что заполняло сердце мое при расставаниях. Так и жила я, до одного-единственного рокового дня. Отец мой, Луис, заботился обо мне, в обычной манере отцов того времени: решив, что просижу я молодость, вздыхая у окна, решил он выдать меня замуж, и даже, надо признать, проявил необычайное рвение в этом. Сосватал он меня за хорошего мужчину, честного и из хорошей семьи, а признаться отцу в том, что занято мое сердце безродным бардом духу у меня не хватило. Бросилась я к возлюбленному своему, надеясь, что скажет он что-то в утешение, и что, возможно, найдем мы с ним способ противостоять воле отца моего! Да только не учла я того, что родственной он был мне душой...как только он меня увидел, как только рассказала я ему о нашей беде, опустил бард голову, и лишь сказал, что так тому и быть, и что должны мы смириться с тем, что шлет нам сама судьба. Поглотило его безволие и уныние, и точно так же я поверила в безысходное свое положение. И так горько мне стало, и не видела я выхода из этого лабиринта, кроме одного: домой вернувшись, обманом вынудила я служанку свою принести мне капель, тех, что матушка моя от бессонницы принимала; никогда не было во мне смелости, и в этот раз предпочла я покинуть мир людей для того, чтобы боль в сердце унять. Вот так и не стало больше в славном городе Лиссабоне девы по имени Лусиль Эстрелла, сгубило ее уныние, окутавшее ядовитым облаком, надежду задушившее в ее душе. Он был там в день похорон. Стоял вдалеке, держа в руках букет из невзрачных лиловых цветов-колокольчиков, покорности символа, и лишь слепая грусть была в его глазах. Однако пришла я к нему тем же вечером, невидимая, в настоящем обличьи своем, и смотрела на то, как говорит он сам с собой, словно тихо напевая себе под нос. Так он говорил: "не страшись ничего, любовь моя, скоро мы вместе будем. Ты же, лютня моя, пой, пой всегда ту песню, что для милой написал я. После каждой нашей встречи добавлял я звук в ту песню, и вот сегодня наконец завершена она. Так пой же, пой, громче пусть звучит моя лучшая милодия, чтобы всегда напоминал он о том, как любил я". Смелее меня оказался мой бард: нашел он в себе силы на то, чтобы кинжал вместо лютни в руки взять. Лишь на один момент увидеть он меня сумел, перед тем, как нитью еще одной в плаще моем обратиться, но все же хватило этого- улыбка лицо его озарила. Единственный из всех, кто идет за мной, избежал он участи вплетенным быть в однообразный шлейф: стала душа его едина с той самой лютней, что сейчас видишь ты в руках моих, Наблюдатель. Вечно она звучит, играя один лишь мотив, но все же слаще него нет звука для слуха моего. Теперь знаешь ты историю о барде из Лиссабона и его возлюбленной, и нечего больше мне рассказать. Надеюсь, что не слишком утомила я тебя своим рассказом. С этими словами поднимается Пигриция из кресла, и, взяв лютню в руки, уходит прочь. Наблюдатель знает, куда она отправится: ей вновь захочется встретить рассвет в старом городе, том самом, где вечно царит гомон и жизни полны улицы; ищет она свою противоположность, так как не в силах она перенести еще больше одиночества и грусти. Поступь ее легка, словно не сама она идет, а движет ею слабый ветер, один из бризов морских, что раздували паруса судов в Порт Рештелу, и оставляет она после себя слабый, легкий, невесомый запах полевых цветов колокольчиков. * Порт Рештелу- старое название Белена, одного из районов Лиссабона. Его так же называют "старым городом". Он и сейчас отличается красотой. ** Аврора- Северное сияние.