Cave, cave, deus videt!

Никто не знает, зачем в мир этот пришел Наблюдатель, и никто не знает, в скольких мирах побывал он и чему был свидетелем. Мало среди живущих тех, кто может хоть что-то сказать о нем, кроме его имени: Наблюдатель никогда и ничего не рассказывает, он лишь впитывает в себя чужие слова и истории, которые хоть ненадолго могут скрасить его время. И не знает ни один из редких посетителей, как сильно дорожит это одинокое существо каждым звуком, каждым мгновением их присутствия. - Не замечал я раньше за тобой любви к чему-то, что еще ходит по этой земле. Гость, что стоит уже в дверях, лишь усмехается: - Что, мастер, и на порог меня теперь не пустишь? - Ну отчего же "не пущу". Окажи милость, поделись, где раздобыл такое...сокровище. Хозяин протягивает вошедшему кружку горячего вина, о которую тот тут же начинает греть свои жилистые пальцы, и смотрит на само "сокровище", улегшееся на пороге. Пес громадный, лохматый, кудлатая шерсть цвета воронова крыла, да и сам этот зверь больше похож на медведя. Ирра хмыкает, и, повернувшись к Наблюдателю, начинает рассказ: - Видишь ли, какое дело: в уплату за совет досталось мне это создание.

История о том, как гнев спор разрешил

Случилось это в то странное время, когда крыс в Лондоне стало больше, чем людей, и на улицах городов самым страшным звуком был звон бубенцов и колокольчиков, отчего мне они всегда казались великолепный театром абсурда. В то самое время путешествовал я по владениям Карла Английского, и в одной из деревень бросился мне навстречу этот самый пес, и уж готов был я мечом затрубить взбесившегося зверя, но он лишь лег у моих ног. Тогда лишь я заметил, насколько он худ и как дрожит от ужаса. По сути своей я не слишком милосерден, но вид благородного животного, что искало укрытия у моих ног, уж слишком было жалким; когда же по главной улице приблизилась ко мне толпа с огнем и вилами, клянусь именем Сына: и на поле боя подчас меньше пищи для меня было, чем в глазах этих крестьян. "За что же вы гонитесь за несчастным псом, добрые люди?"- спросил я у того, на чьей одежде большего всего было украшений, а на боках и шее- жира. "Посуди сам, путник,- прогудела эта бочка сала,- Ведьма, как видно, живет у нас в селении: многие из моих почтенных соседей видели, как ходила она в лес за цветами для отравы, и как учила детей наших богохульным песням и сокровенным знаниям Люцифера. Удалось нам с божьей помощью побороть это исчадие тьмы, да вот только дух нечистый, что в прислужниках у нее ходит, сбежал. Посуди сам, путник: ну неужто должны мы были позволить ему сбежать безнаказанным?". Стало мне любопытно, что за ведьма такая объявилась на доброй земле; и назвался я посланцем Рима, прибывшим для того, чтобы правду выяснить, и видел бы ты, с какой радостью они потащили меня по улицам городка к нужному дому, вмиг забыв о преследуемом ими псе! Изрядно поплутав в потемках, дошли мы до нужного нам дома, что стоял на самой окраине. Там тоже толпились люди...знаешь, Наблюдатель, я заметил, что когда сбиваются живые создания в стаю, они так легко попадают ко мне в руки! Как бы то ни было, уже снаружи дома ясно мне стало, что и не пахнет там ведьмой: не было там ни воронов, ни духа темного, ни гнили на стенах, да и сама женщина, что стояла в центре толпы и на которую скалились люди так, как шакалы скалятся на одинокого путника, ничуть не была похожа на ворожею. Стояла она гордо, не сгибаясь, как многие, под взглядами да тычками толпы, и со мною заговорила так, словно пастырем была она в овечьем стаде. "Правду ли говорят горожане о том, что ты зло творишь да волшбу?"- спросил я у нее, хотя загодя известен был мне ее ответ. "Нет, господин,- ответила она,- Мне неведомы чары". "Ты говоришь тогда, что все эти честные люди лгут, и не варила ты зелий магических, и не читала богохульных книг их детям, и что все вокруг вдруг потеряли разум и видят то, чего сроду не было?!"- повысил я тогда голос, ибо показались мне слова ее высокомерными, словно речи Супербии самой. "Я не говорю, что они врут, господин,- она и взора даже не опустила, стоя и глядя прямо и с достоинством,- Они всего лишь ошиблись, спутали травы да мази целебные, которыми я многих из них спасла и спасу от смерти, с зельями, а буквари простые да легенды старинные кажутся им порождением лукавого. Лишь в том вина моя, что не сумела я получше объяснить им, чем занимаюсь и что знаю". В тот же миг взревела толпа единым голосом, словно раненный зверь: "Лжет она! Да неужто мы все слепы да глупы, неужто мы ей не ровня и правды не видим?!". Тогда поднял я руку и голосом своим перекрыл их вой полуволчий: "Добрые горожане, знаю я, как положить конец вашим бедам, но спрошу я, и спрошу лишь единожды: точно ли вы хотите мне доверить право решить судьбу этой женщины?". И снова дружно, и еще более гулко закричали они, словно не были они все людьми, а были лишь частью громадного чудовища: "Решай ты! Решай ты!". Тогда почувствовал я Гнев, что полнил их, и его устами, словно пастями многих разъяренных животных взревел я: "Сжечь! Пусть огонь душу ее очистит!". Ушел я из этого городка с рассветом, когда в душах их мне уже не найти было столько пищи для себя, и не вспоминал я потом об этой безумной толпе, пока все они не оказались, один за одним, нитями в плаще моем: в скором времени опустел, вымер городок. Добралась чума и до них, и не было среди них ни единой души, что знала бы средство, способное болезнь побороть, и ни один не мог даже в книгах знахарских прочесть название или рецепт спасительного средства...умерли они все, никого болезнь не пощадила, ни стариков, ни детей даже. И кроме нитей в плаще остался мне на память об этом дне вот этот пес, увязавшийся за мной следом, и которого решил я оставить себе в уплату за то, что был судьей. Вот так жители городка жизнями поплатились за то, что позволили Гневу в сердца их проникнуть и решение принять, затуманив разум. - Вот так, Наблюдатель, и достался мне этот зверь- сухо смеется Ирра, почти допивший вино из своей кружки и сейчас развалившийся в удобном кресле. Смотрит он в огонь камина, и пляска языков пламени, что отражается в его глазах, напоминает ему о доброй женщине с чистым сердцем, что в таком же огне погибла, с дымом взлетев туда, где никогда уже не станет она жертвой озлобленных умов и глупой жестокости. Ирра не видит своей вины в ее смерти, ведь говорил он не от своего имени, и знает, что если бы хоть одна душа искренне пожелала бы тогда спасения той женщины, не смог бы он крикнуть: "Сжечь!"...